GD&TOP_«Позволь мне извиниться»
7 июня 2026 г., 22:36
Coachella 2026. Море из людей, с бушующей силой бьющее в сцену и сокрушительный бас хитов. На сцене Квон Джиён со своим сольным треком. Последний трек. Заводя толпу прощальным движением руки, он начинает петь старый хит, тот самый, что они когда-то пели вместе в его комнате, пока сочиняли текст. Джиён закрывает глаза, раз за разом погружаясь в воспоминания. Боль от потери одного из ангелов группы до сих пор не отпустила его. И, он считает, что не отпустит никогда. Сколько бы он ни оставлял лайков, намёков, сообщений, что сразу отправлялись в чёрный список, сколько бы ни писал песен, посвящённых только ему… Чхве Сынхён слишком горд, чтобы вернуться к нему, верно? Джиён поёт, погружённый в себя и эту пучину из незнакомых лиц. Он улыбается и пританцовывает, но в глазах предательски виднеются слёзы. На втором куплете происходит нечто немыслимое. Из-за кулис на сцену выходит тень. Высокая, подтянутая, в безупречном чёрном костюме. Никто не верит своим глазам. Мимолётный шок пробегает по толпе, тут же превращаясь в оглушительный гул. Это же T.O.P! Чхве Сынхён, которого никто не видел на сцене долгие, ужасно, мать его, долгие годы. Джиён, не открывая глаз, продолжает петь, думая, что толпа ликует от его голоса, пока не чувствует горячее присутствие за спиной. Он оборачивается и его микрофон выпадает из руки. Камера крупным планом ловит его лицо: потрясение, неверие, и та боль, что он прятал все эти годы, проступает мгновенно. Сынхён, больше не боясь никого и ничего вокруг, подбирает микрофон и уверенно, своим низким голосом, подхватывает следующую строчку песни. Ту самую, что пел ему всегда. Он поёт, глядя прямо на растерянного Джиёна. Смотрит в глаза тому, кого бросил, чтобы спасти. Чтобы спасти их обоих? Или только себя? Может, тогда ему стоило всё тщательно обдумать на холодную голову, но его эмоции и страх сильно подвели, изгоняя прочь. Может, тогда он был чёртовым эгоистом, но сейчас он пришёл сюда не просто так. Слёзы, против воли Джиёна, катятся по щекам. Он смотрит на Сынхёна, серьёзного как раньше, но такого уставшего и печального, а тот продолжает петь, и в его взгляде не просто глубочайшее извинение, а искреннее обещание. Обещание объяснится. Выступление прерывается под овации. Музыка затихла, а сошедшие с ума фанаты начали лезть на сцену. Джиён, всё ещё в шоке, машинально кланяется и уходит за кулисы. Его окружают команда, менеджеры, все говорят что-то, но он не слышит. Сынхён поспешил следом за ним и тем же властным жестом, что и в двадцать лет, протягивает руку. Без слов. Приказ? Просьба? Мольба? Джиён, повинуясь оставшемуся рефлексу прошлого, кладет свою руку в его. Его собственные пальцы ледяные. Рука Сынхёна, наоборот, горячая и влажная. Чхве ведёт его быстро, почти бежит, оставляя позади весь шум. Он резко открывает дверь в какую-то подсобку - тёмное пыльное помещение, забитое ящиками с оборудованием. Они влетают внутрь как вихрь, и Сынхён захлопывает дверь, поворачивая ключ. В темноте видны только их силуэты, подсвеченные щелью в двери.
-Зачем?, — выдыхает Джиён, и голос его срывается на дрожащий крик, — Зачем ты это сделал? Все эти годы... тишина, значит! Ни слова! И вдруг... ты здесь??!!?
Сынхён не отвечает сразу. Он подходит ближе, так близко, что Джиён чувствует его полностью.
-Я не мог больше, — голос Сынхёна тихий, но твёрдый, — Каждый день я слушал твою музыку, пересматривал твои фотографии... Каждый день я умирал от того, что позволил тебе идти по этому пути одному.
-Ты позволил?, — Джиён смеется, но звук получается горьким. — Так много о себе думаешь, как и всегда… Позволил? Да ты сбежал, Сынхён. Ты просто исчез.
-Чтобы спасти тебя!, — внезапно взрывается Сынхён, хватая его за плечи, — Чтобы мой скандал не погубил всё, что ты построил! Big Bang... это всё благодаря тебе. Я был якорем, тянущем на дно то, что ты строил. Я ушёл, чтобы ты мог лететь.
-А кто-то спрашивал меня?!?, — кричит Джиён в ответ, вырываясь, — Кто дал тебе право решать за меня? Ты думал, что стать мучеником - это лучше, чем быть рядом? Эта боль... она хуже любого скандала!
Сынхён замолкает и медленно опускается на колени перед Джиёном, обнимая за талию и прижимась лбом к его животу.
-Позволь..., — его голос становится шёпотом, полным отчаяния, — Позволь мне извиниться. За всю боль, что я причинил тебе. За каждую слезу, что ты пролил из-за меня.
Гнев Джиёна уходит, пробуждая старые чувства. Он медленно опускает руку на голову Сынхёна, запуская пальцы в его волосы. Это знакомое прикосновение, действие, совершённое тысячу раз в той, прошлой жизни, становится спичкой, поднесённой к разлитому керосину. Сынхён стремительным движением поднимается с колен, прижимая ладони к стене по бокам от головы Джиёна, снова заглядывая в его глаза, ища хоть каплю разрешения. Видя в них не прощение, но такую же всепоглощающую жажду, он находит его губы и целует, выплёскивая годы гнева, тоски, вопросов без ответов. Губы Сынхёна жадные. Они берут, а Джиён отвечает с той же яростью, кусая его за нижнюю губу, слыша сдавленный стон. Одной рукой Сынхён срывает с Джиёна меховую куртку, и она с глухим стуком падает на пол. Его пальцы впиваются в тонкую ткань футболки под ней, обнажая горячую кожу на пояснице. Джиён откидывает голову, и губы Сынхёна переходят на шею, оставляя влажный след. Он чувствует, как бешено бьётся пульс Джиёна под его губами - тот же ритм, что и в его собственной груди.
-Я скучал по этому вкусу, — хрипит Сынхён, срывая с Джиёна футболку, — По этому запаху. По тебе.
Одежда падает на пол, и они оказываются голыми по пояс. В скудном свете видны знакомые контуры мышц, шрамы и татуировки. Сынхён прижимает Джиёна к себе, кожа к коже. Джиён впивается пальцами в спину Сынхёна и слышит, как тот глухо стонет ему в ухо.
Сынхён снова медленно опускается на колени, но теперь его цель иная. Губы скользят по груди Джиёна, задерживаясь на соске, а руки расстёгивают ширинку, стаскивают узкие джинсы и бельё с бёдер Джиёна. Тот, оперевшись о стену, почти не дышит, глядя на тёмную макушку у своего живота. Сынхён так близко, что Джиён чувствует его дыхание на самом чувствительном месте. Сначала он коснулся его кончиком языка - один едва ощутимый штрих снизу вверх. Джиён резко вздохнул, и его пальцы бессознательно впились в волосы Сынхёна.
-Я помню каждый твой вздох, подаренный мне, — прошептал он и его язык мучительно двинулся дальше, — даже самый первый.
Сынхён мастерски работал языком, обводя круги. Он прекрасно помнил, что сводило Джиёна с ума, и теперь применял это знание с фанатичной точностью. Когда рот Сынхёна принимает член Джиёна полностью, тот издает скомканный звук, среднее между стоном и рыданием. Он то погружался глубже, заставляя Джиёна издавать сдавленные стоны, то отступал, почти полностью освобождая его, чтобы лишь лёгкими, ласкающими движениями языка по венкам снова довести до края. Его руки крепко держали Джиёна за бедра, не давая двигаться слишком сильно, полностью контролируя ритм и глубину. Джиён откинул голову на стену, его глаза были закрыты, а на ресницах блестели слезы. Он не мог выдержать этого взгляда - взгляда полного поклонения, которым Сынхён смотрел на него снизу. Каждое движение рта Сынхёна было немым признанием: Смотри, как я тебе принадлежу.
-Сынхён..., — задыхается Джиён, чувствуя, как волна нарастает слишком быстро, — Я сейчас... остановись.
Сынхён почувствовал, что Джиён близок, но не отстранился. Лишь замедлился, продлевая наслаждение до боли. Джиён, не в силах больше сдерживаться, кончил с надрывным стоном в глубину горла. Сынхён не отстранился, приняв всё, как самое дорогое, что только мог получить от лидера. Он отпустил его, тяжело дыша. Поднимается, облизывая блестящие губы, и мягко разворачивает Джиёна, прижимая грудью к стене.
-Я не могу остановиться. Я хочу тебя, — шепчет он ему в ухо.
Сынхён прижался к нему всем телом. Джиён почувствовал вдоль линии спины жар груди и, уже освобождённую от брюк, твёрдость возбуждения снизу. Член Сынхёна был мокрым, и просился внутрь. В таком положении Джиён остро ощутил свою уязвимость.
-Чёрт, — выдохнул он, и голос его дрогнул от стыда и желания, — Я ведь совсем неподходяще выгляжу…
Большие руки Сынхёна, лежавшие на талии Джиёна, сжались сильнее. Он прижался губами к чувствительному месту за ухом, и прошептал, выделяя каждый слог:
-Замолчи. Ты всегда самый лучший для меня. Всегда.
Он начал медленно двигать бедрами, входя в него неглубоко, но ощутимо. Это ритмичное движение раскачивало Джиёна, прижимавшегося ладонями к стене.
-Вспомни, — хрипел Сынхён, потихоньку ускоряясь, — Вспомни, как мы делали это после изнурительных тренировок, мокрые, едва добравшись до общежития. И это было… самым зверским удовольствием. Потому что это были МЫ. Неважно, в каком состоянии.
Джиён застонал, его тело начинало вспоминать давно забытые ощущения. Стыд растворялся в накатывающей волне желания. Он попытался говорить, слова рвались сквозь прерывистое дыхание:
-Сынхён, у меня давно… давно не было…После тебя у меня никого не было. Вообще.
Эта фраза, полная одиночества, заставила Сынхёна сжаться внутри. Он остановился, полностью погрузившись в него, и нежно приобнял.
-Знаю, — его голос смягчился, — У меня тоже. И сейчас…, — он сделал один невероятно нежный, плавный толчок, — сейчас я буду нежен с тобой. Как в первый раз. Мы начнем всё заново.
Джиён расслабился, откинув голову назад, на плечо Сынхёна, полностью отдаваясь его руководству. Первые толчки были медленные, глубокие, заново помечающие каждую частичку изнутри как свою. Но скоро контроль обоих ломается. Годы разлуки вырываются наружу.
-Боже, Джиён, — это всё, что может выдохнуть Сынхён, и их ритм становится яростнее.
Стук тел, сливающийся воедино, заглушает гул со сцены. Сынхён одной рукой держит его за бедро, а другой за плечо, впиваясь губами в шею. Джиён уже не стонет, а кричит, но его крики тонут в ладони Сынхёна, которую тот прижимает к его рту. Слёзы снова текут по его лицу, но теперь это не слёзы боли, а абсолютного освобождения от груза прошлого и настоящего удовольствия. Джиён кончает второй раз, сдавленно крича в ладонь Сынхёна, его тело бьётся в судорогах. Чувствуя это, Сынхён с выдохом его имени изливается в него, прижимаясь, пытаясь слиться воедино навсегда. Они замирают так на какое-то время. Сынхён медленно, чтобы не уронить, отпускает их обоих, так осторожно, как будто боясь, что связь разорвётся. Шепчет обрывки фраз:
-Прости... Прости меня... Мой Джиён... Мой...
Джиён, утыкаясь лицом в его тело, слушает стук сердца. Он не говорит «я прощаю». Ещё нет. Но его ладонь поднимается и ложится на грудь Сынхёна. Это не прощение, но начало. За дверью уже вовсю гремит музыка следующего исполнителя, но для них двоих впервые за долгое время наступила приятная тишина. Тишина после долголетней бури.
