Красный и Зелёный

***

      Я не знаю, зачем вообще согласилась.       Ну, то есть родители сказали «поехали», а я привыкла не спорить. Мать - она если что вбила в голову, то всё. Отец молчал, только хмурился и покручивал ключи от машины. Братишка мой, мелкий ещё, прыгал на заднем сиденье и орал что-то про новую школу, и его голос был таким звонким, таким обычным, что я даже не подподумала, почему он так радуется? Почему не боится и не спрашивает, куда мы едем?       Мы выехали где-то рано утром, солнце тогда ещё только вставало, всё было в какой-то золотистой дымке, и мне казалось - ну, обычная поездка, может, на дачу, может, к бабушке, хотя бабушка давно умерла, и на дачу мы не ездили уже два года. Я сидела сзади с братом, родители спереди. Мать листала какие-то бумаги, тогда я мельком увидела герб, похожий на тот, что висел в кабинете директора в моей школе, - отец вёл машину, молчал. Обычно он что-то говорил в дороге: «Джейс, пристегнись», «Джейс, не дразни брата», «Джейс, выключи эту дрянь». А тут молчал. Просто вёл и смотрел на дорогу пустыми глазами.       Я надела наушники, чтобы не слышать их перешёптывания. Всё равно они никогда не говорят при мне ничего важного - только «потом», «не сейчас», «ты ещё маленькая». Мне уже семнадцать, между прочим. Семнадцать, а они всё ещё обращаются со мной как с ребёнком.       Ехали долго, часа три, наверное. Я задремала под мерный гул колёс, и мне приснилась черепаха, та самая, Мира, которая пропала месяц назад. Она плавала в своём террариуме, смотрела на меня чёрными бусинками глаз, и я знала - она хочет что-то сказать. Но черепахи не говорят. Даже во сне.       Проснулась от того, что машина остановилась.       - Всё, - сказал отец. - Приехали.       Я протёрла глаза. Мы стояли у какой-то остановки. Обычная такая остановка с железным козырьком, лавочка, мусорка, и на мусорке сидит ворона и смотрит на нас, как будто знает что-то, чего не знаем мы. Ничего особенного. Вокруг - лес. Дорога пустая. Ни одного дома, ни одной машины, ни одного человека.       - Куда это мы приехали? - спросила я, и мой голос прозвучал как-то странно - высоко, тонко, будто я снова была маленькой девочкой, которая потерялась в торговом центре.       - Ты остаёшься здесь, - ответила мать, даже не обернувшись.       - Что?       - Шучу, - она улыбнулась, и улыбка была правильной - все зубы на месте, губы не дрожат, - но я вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз видела её улыбку такой ненастоящей и постановочной. Словно кто-то нарисовал её фломастером и забыл стереть. - Мы быстро, сиди и никуда не дрёргайся.       Они вышли. Отец взял брата за руку - Том даже не сопротивлялся, не заплакал, не захотел остаться со мной, а он всегда хотел оставаться со мной, всегда цеплялся за мою юбку и ныл «Джейс, не уходи», - и они пошли. Просто пошли в лес. По тропинке, которую я не заметила сначала, но теперь она была как на ладони, такая узкая, извилистая, уходящая в чащу.       Я смотрела, как они удаляются. Мать шла быстро, отец - чуть медленнее, подталкивая Тома в спину, потому что мелкий спотыкался на каждой кочке. Том обернулся один раз. Посмотрел на меня и помахал рукой. Не испуганно, не тревожно, а весело, как будто мы договорились встретиться на детской площадке после уроков.       А потом они скрылись за деревьями.       Я ждала. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Смотрела на тропинку, на лес, на ворону, которая всё сидела на мусорке и даже не каркала. Мобильник достала - ноль сигнала. Вообще ноль. Как будто мы уехали не за город, а в другую вселенную, где нет вышек, нет интернета, нет ничего.       Том всё не возвращался.       Мать не возвращалась.       Отец также.       Я сидела на заднем сиденье, обхватив колени руками, и смотрела на пустую дорогу. В голове был хаос и мысли скакали, как блохи, ни одной нормальной, ни одной дельной, только «что происходит?», «куда они пошли?», «почему они меня бросили?».       А потом меня осенило - а если они не собираются возвращаться? Если они ушли и всё? Насовсем? Если меня оставили здесь, одну, в чужом лесу, у чужой остановки, в чужой жизни, которая никогда не была моей?       Я вылезла из машины. Обошла вокруг. Никого, что я ожидала встретить собственно говоря. Только ветер в ветках и ворона, которая наконец каркнула - коротко, хрипло, как будто сказала «ну и дура».       - Заткнись, - сказала я вороне. - Я не дура.       Ворона не ответила. Потому что вороны не говорят. Даже когда очень хочется, чтобы они сказали что-нибудь ободряющее.       Я полезла на переднее сиденье, в ожидании чуда хоть и не умею водить от слова совсем. Ну, то есть теоретически я знаю - педаль газа, тормоз, руль крутить туда-сюда, поворотники включать, хотя зачем они, если никого нет. Но практики ноль. Папа один раз посадил меня за руль на парковке у гипермаркета, я проехала три метра и врезалась в тележку. Он тогда долго смеялся. Я — нет. Мне было дико стыдно, что я около месяца обходила это место.       Но сидеть и ждать, когда родители вернутся из леса, в котором нет ни одной дороги, нет ни одного дома, нет ни одного признака цивилизации? Ну уж нет. Я не умею ждать. Никогда не умела.       Я завела машину. Двигатель чихнул, потом чихнул ещё раз, я уже хотела выключить, подумала, что сломала, и вдруг заурчал, ровно, спокойно, как будто говорил: «ну наконец-то, я уж думал, ты никогда не решишься». Хорошо, что отец учил меня хотя бы этому: «Джейс, если что, поворачивай ключ и жми на газ, остальное само как-нибудь». Он всегда говорил «само как-нибудь», когда не хотел вдаваться в подробности. Наверное, думал, что я всё равно не пойму.       Я выдохнула. Глубоко, так, чтобы сердце перестало колотиться где-то в горле. Включила первую передачу - отец говорил «вперёд-влево», я сделала вперёд-влево, и рычаг встал на место. Нажала на газ.       Машина дёрнулась и к вселенскому облегчению поехала.       Я не знала куда. Просто вперёд, по дороге, которая была такой узкой, что казалось ещё чуть-чуть, и мы свалимся в кювет. Страшно было так, что колотило всё тело - руки, ноги, даже зубы стучали, хотя в машине было тепло. Руль скользил в мокрых ладонях, и я то и дело вытирала их о джинсы, боясь, что потеряю управление. Я смотрела на спидометр - еле ползла, километров сорок в час, не больше. Но мне казалось, что я лечу как пуля, и каждая кочка, каждый камешек под колёсами отдавались в позвоночнике, как удар.       Проехала с километр. Потом два, пять. Дорога петляла между деревьями, иногда встречались поля, какие-то покосившиеся дома с заколоченными окнами, старые аншлаги с названиями деревень, которых я никогда не слышала. Я всё ждала - вот сейчас появится знак, поворот, что-нибудь, что укажет дорогу. Но ничего не появлялось. Только лес, поле, лес, поле, и небо, которое становилось всё ниже и сердитей, а потом я увидела их. Родителей. Они стояли на обочине, мать держала Тома за руку, отец курил - я и не знала, что он курит, он бросил лет пять назад, - и они смотрели на дорогу, как будто ждали именно меня.       Я чуть не проскочила мимо. Затормозила так резко, что машина заглохла, и я ударилась грудью о руль, и на секунду перестала дышать - не от боли, от облегчения.       - Вы что тут делаете?! - заорала я, высовываясь из окна. - Вы меня бросили! Вы ушли! Вы… вы не сказали, куда! Вы…       Я не могла закончить. Горло сжалось, и слёзы такие глупые, противные, детские слёзы потекли по щекам. Я ненавидела себя за них, ненавидела за то, что плачу, ненавидела за то, что боюсь, ненавидела за то, что они видят меня такой слабой, испуганной, маленькой.       Мать посмотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. Как будто я не кричала, не плакала, не сходила с ума от страха. Как будто я просто сказала «доброе утро» или «какая сегодня хорошая погода».       - Мы не бросили, - сказала она. - Мы дошли. А ты доехала. Молодец.       Я ничего не поняла. Совсем.       Они сели в машину. Отец за руль, он даже не удивился, что я передвинула его сиденье. Просто поправил зеркала, завёл двигатель, и мы поехали. Я перелезла обратно на заднее сиденье, к Тому. Он молча смотрел в окно круглыми глазами, и я вдруг заметила, что в руках он держит какую-то игрушку в виде маленького плюшевого мишки, которого я никогда раньше не видела.       - Хей, мне уже кто-нибудь объяснит наконец, что происходит? - спросила я потеряв терпение.       - Всё хорошо, - ответил отец на автомате, и его голос был таким же ровным, как у матери. - Сейчас отвезём Тома, и поедем дальше.       - Куда? - спросила я, уставившись в их сторону.       - Куда надо, - строго ответила мать голосом, не терпящим разглагольствий.       Я замолчала. Конечно это было бесполезно! С ними всегда было бесполезно спорить. Когда они говорили «куда надо», это означало «не твоё дело». И никогда не было моим делом.       Ещё через час мы подъехали к зданию. Старому, обшарпанному, с выбитыми окнами и облупившейся краской. Оно стояло посреди поля, окружённое ржавым забором, и казалось, что ветер вот-вот повалит его, развеет по брёвнышку, как карточный домик. Похоже на заброшенную школу. Или на приют. Или на что-то, куда нормальные люди не суются даже днём, а мы приехали под вечер, когда тени стали длинными, а лес за спиной - чёрным.       Отец заглушил двигатель и произнес:       - Приехали.       Том не заплакал, не закапризничал. Не сказал «Джейс, я боюсь» или «Джейс, не уходи». Он просто взял маленький рюкзачок, который мать сунула ему в руки, и вылез из машины, как-будто так и надо. Даже не обернулся. Даже не помахал.       - Том? - позвала я. - Том, ты куда?       Он не ответил, пошёл дальше к этому жуткому зданию, и дверь, чёрная, массивная, с коваными петлями, открылась перед ним сама собой. Или мне показалось? Или кто-то открыл её изнутри? Я не успела разглядеть.       - Мам, что это за место? - спросила я, и в моём голосе снова появилась та тонкая, высокая нота, которую я ненавидела.       - Школа, - ответила она. - Хорошая школа. Том будет там неделю.       - Неделю?! - я не поверила своим ушам. - Вы оставляете его здесь на неделю? Ему же шесть лет! Он даже шнурки не умеет завязывать! Он… он…       - Справится, - перебил отец. - Том сильный.       Отец с матерью переглянулись. Не так, как обычно, а так когда мама забывала купить молоко, а папа делал вид, что не заметил. А как-то иначе. Значительно. Словно они говорили на языке, которого я не знала, и этот разговор был обо мне.       - Джейс, - сказал отец, и я увидела в его глазах что-то, чего никогда не видела раньше. Не любовь или заботу, а что-то другое, более тяжёлое, тёмное, как та дверь в здании. - Сядь нормально. Мы едем дальше.       - Куда? - спросила я в третий раз.              - Куда надо, - ответила мать в третий раз.       И мы поехали.              ***              Мы ехали ещё час, наверное. Я перестала смотреть на дорогу, перестала спрашивать, перестала думать. Просто сидела и смотрела на фотографию Тома, который улыбался во сне, и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Не от боли., а от непонимания.       Машина остановилась у какого-то забора, очень высокого, железного, с колючей проволокой поверху. За забором я увидела здания. Они были уже не такие старые, как то, где оставили Тома, но и не новые. Казарменного типа, серые, прямоугольные, с маленькими окошками.       - Выходи, - сказала мать.       - Зачем?       - Выходи, говорю.       Я вышла. Родители даже не заглушили мотор. Мать протянула мне маленькую чёрную, поношенную, с длинной лямкой сумку. Я даже не заметила, когда она её собрала. Или, может быть, она была готова давно, ждала этого дня неделями, месяцами, годами?       - Держи, - сказала она. - Там вещи. Иди прямо, через стройку. Увидишь поле. Там тебя встретят.       - Кто встретит? - спросила я, и голос мой был чужим, будто не я говорила, а кто-то другой - взрослая, уставшая, смирившаяся.       - Увидишь.       - Вы вернётесь за мной?       Мать и отец переглянулись. Снова тот взгляд - быстрый, колючий, как укол шприца.       - Когда надо будет, - сказал отец и они уехали.       Я стояла посреди пустыря с сумкой в руке и смотрела вслед удаляющимся огням. В голове была тишина. Не та, успокаивающая, когда всё хорошо, а та, звенящая, пустая, когда мозг просто отказывается переваривать информацию, потому что если он начнёт переваривать - разорвёт на куски.       Потом я развернулась и пошла прямо через стройку.       Огромное здание, вернее - то, что от него осталось. Леса, железки, доски, бетонные блоки, горы щебня, ржавая арматура, торчащая во все стороны, как иглы у дикобраза. Всё это громоздилось в каком-то безумном порядке, создавая впечатление, что ещё секунда и всё это рухнет мне на голову, погребёт под собой, и никто даже не узнает, где я.       Я шла медленно, стараясь смотреть под ноги. Под досками хлюпала какая-то жижа, то ли вода, то ли что-то похуже. Из тёмных проёмов тянуло сыростью и ржавчиной, и ещё чем-то сладковатым, приторным, как в старом холодильнике, который выключили и забыли открыть. Я старалась не дышать носом.       Я думала - ну, зачем? Зачем меня сюда привезли? Что я здесь забыла? Почему родители сначала отдали Тома в ту странную школу, а теперь высадили меня здесь, у этого забора, у этой стройки, у этого поля?       Но шла. Потому что деваться было некуда.       В конце концов я выбралась на открытое пространство. Поле.       Огромное, зелёное, уходящее к горизонту, так далеко, что я не видела конца. Слева - лес, такой же чёрный и густой, как в прошлый раз. Справа - какие-то постройки, похожие на старые ангары, с волнистыми крышами и выбитыми воротами. А на поле - люди. Много людей. Молодые, все примерно моего возраста: кто-то в форме, кто-то в обычной одежде, кто-то с оружием, кто-то без. Они бегали, смеялись, размахивали руками, и этот гомон, живой, настоящий, ворвался в мою тишину, как солнечный свет в тёмную комнату.       Я остановилась, просто стояла и смотрела.       А потом заметила её. Девушку. Со светлыми волосами, развевающиеся на ветру, длинное белое платье, босые ноги. Она неслась по полю так легко, будто не касалась земли, будто была не человеком, а духом, видением, сном наяву. И вокруг неё что-то мерцало. Как будто воздух дрожал, как в жаркий день над асфальтом, хотя было не жарко.       Я вспомнила те немногочисленные сказки от мамы про какую-то академию, а после на глаза попалась табличка - Беатрис. Я слышала это имя раньше в каких-то разговорах родителей, которые они тут же прекращали, когда я входила в комнату. В обрывках фраз, которые я ловила краем уха, выходя из кухни. «...как у Беатрис», «...в школе Беатрис...», «...если она пойдёт в Беатрис...».       Так вот оно что.       - Эй! - крикнула я девушке, и мой голос прозвучал слишком громко, слишком резко, вырываясь из тишины. - Эй, подожди!       Она не остановилась. Даже не обернулась. Просто побежала дальше, и её светлые волосы мелькнули между деревьями, и она скрылась за холмом, как будто её и не было.       - Ну и ладно, - буркнула я себе под нос, идя прямиком за ней следом. Наверное навстречу судьбе, как сказала бы моя бабушка, если бы была жива. Или как сказала бы героиня дешёвого романа, который я читала в прошлом месяце, запоем, под одеялом с фонариком, потому что мать выключала свет в десять вечера и говорила «спать, завтра в универ».       У входа в главное здание меня встретила женщина. Высокая, строгая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, такой тугой, что казалось кожа на лбу натянута, как барабан. Очки в тонкой оправе, на груди какой-то значок, похожий на герб, который я видела у матери в машине.       - Лонтрант Джейс? - спросила она, и её голос был холодным, как вода в роднике, когда ныряешь в него в первый раз.              - Эээ... да, - сказала я, и это «эээ» прозвучало так глупо, так по-детски, что я покраснела.       - Следуйте за мной.       Мы прошли в длинный коридор. Стены из серого камня, холодные, шершавые, как наждачная бумага. Пол, как в больницах, скользкий, блестящий, из плитки, на которой я чуть не поскользнулась дважды. Где-то капала вода - кап, кап, кап, - и этот звук отдавался эхом, как удары метронома.       Где-то слышались голоса, но я не могла разобрать слов, только шёпот, обрывки, только интонации, которые казались мне чужими, неправильными, нечеловеческими.       Женщина привела меня в комнату. Посредине что-то вроде хрустального шара на подставке, такого, как в фильмах про гадалок и прорицательниц. Я сразу подумала - ну да, магия, как в книгах. Как в тех, которые я читала по ночам под одеялом, когда мать думала, что я сплю.       - Положите руку, - велела женщина.       - Сюда? Это ещё зачем? - спросила я, хотя уже догадалась.       - Узнаем ваш факультет, - ответила она.       Я положила, шар засветился подражая всё тем же дешёвым романамо приключениях, сначала как и было, белым, тусклым, как утренний свет за мутным окном, после красным - ярким, пульсирующим, как сердцебиение. Потом зелёным - спокойным, глубоким, как лес, когда смотришь на него с холма и замер.       - Что это значит? - спросила я, и голос мой дрогнул.       Женщина нахмурилась. Посмотрела на шар, потом на меня, потом снова на шар. Её брови тонкие, выщипанные в ниточку, сошлись у переносицы.       - Странно, - сказала она. - Обычно выпадает один цвет. А у вас... два.       - Два? - переспросила я. - Красный и зелёный? - я вдруг вспомнила цвета армейской формы, цвета погон, цвета флагов на здании академии.       - Я такого не припомню, чтобы два, - добавила женщина, и в её голосе я услышала не удивление, а что-то другое, может быть, тревогу, а может быть, интерес.       - И куда мне идти? - спросила я.       - Увидите, - сказала она.       Тоже мне, ответ.       Я вышла из комнаты и побрела по коридору, пытаясь унять дрожь в коленях. Два цвета. Красный и зелёный. Военные цвета. Цвета крови и травы. Цвета войны и жизни. Что это значит? И главное, куда идти?       Я завернула за угол и чуть не врезалась в парня.       Он стоял, прислонившись к стене, и что-то писал в маленьком блокноте, который держал в руке. Тёмные волосы, немного вьющиеся на концах, серые глаза, которые смотрели куда-то сквозь меня, как будто видели что-то, чего не видела я. Форменная куртка, на груди, нашивка с таким же гербом, как у женщины.       - Осторожнее, - сказал он, не поднимая головы.       - Извините, - пробормотала я и уже хотела обойти его, когда он поднял глаза и посмотрел на меня - по-настоящему, прямо, внимательно.       - Новенькая? - спросил он.       - Ага, - сказала я, и это «ага» снова прозвучало глупо.       - Знаешь, куда идти?       - Понятия не имею, - призналась я. - Мне выпали два цвета. Красный и зелёный. Сказали, что такого не бывает. И куда-то послали, но я не поняла куда.       Парень усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.       - Военный факультет, - сказал он. - Идём.       - С чего ты взял? - спросила я, хотя внутри меня уже всё поняло, и сердце забилось быстрее, и ладони вспотели, и в животе что-то ёкнуло.       - Красный и зелёный, - ответил он, пряча блокнот в карман. - Цвета нашей академии, ты попала к нам.       Он повернулся и пошёл, даже не оглянувшись, как будто был уверен, что я пойду за ним. И я пошла. Потому что теряться здесь, одной, в этом коридоре, под этим холодным светом, с этим чувством, что за тобой кто-то наблюдает было страшнее, чем идти за незнакомцем.       - Меня зовут Айленд, - бросил он через плечо.       - Джейс, - сказала я.       - Знаю, - ответил он.       - Откуда?       - У нас тут всех новеньких знают заранее, - он остановился у массивной двери, толкнул её, и она открылась с тяжёлым, протяжным скрипом. - Добро пожаловать. Я вошла и мир в этот же миг перевернулся с ног до головы.                     ***       Зал был огромный, сводчатые потолки уходили куда-то вверх, теряясь в полумраке, длинные столы из тёмного дерева тянулись вдоль стен, а на них книги, свитки, какие-то приборы, которых я никогда не видела. На стенах знамёна, красные и зелёные, с вышитыми золотом гербами. И люди. Сотни людей, смотревших чисто в мою сторону...       Я почувствовала, как краснею. Сначала щёки, потом шея, потом уши, они всегда краснели в последнюю очередь, и я ненавидела это, потому что становилось видно всем.       - Рассаживайтесь по группам! - раздался голос откуда-то сверху, с балкона, где стоял человек в мантии, с длинной седой бородой и глазами, которые смотрели на всех нас так, как будто мы были его детьми, а он - нашим строгим, но справедливым отцом.       Айленд кивнул в сторону дальнего угла.              - Наша группа вон там, - сказал он. - Девятая.       Мы пошли. По пути на меня косились, перешёптывались. Я слышала обрывки фраз - «новенькая», «а красный и зелёный», «бывает же», и старалась не обращать внимания, смотреть прямо перед собой, дышать ровно.       Группа оказалась человек двенадцать. Все разные. Кто-то в форме, кто-то в обычной одежде. Один парень - маленький, веснушчатый, с какими-то странными нашивками на рукаве, сидел на корточках и что-то рисовал на полу мелом. Девушка с русыми волосами и вечно прищуренными глазами стояла у окна и смотрела на поле, как будто ждала чего-то или кого-то.       И один парень здоровенный, с квадратной челюстью и маленькими колючими глазками, сидел на столе, свесив ноги, и оглядывал всех с таким видом, будто он здесь главный. Будто он король, а мы все - его подданные. Будто он уже знал, что будет делать с каждым из нас.       - А это кто? - спросила я тихо, кивнув в его сторону.       - Это Грег, - ответил Айленд, и в его голосе появилась та сталь, которую я потом научусь узнавать за километр. - Местный... ну, назовём его лидером. Хотя предводителем его язык не поворачивается назвать. Он тот ещё козёл.       - Понятно, - сказала я и мы присели за стол.       Грег сразу уставился на меня. Его маленькие глазки сузились, на губах заиграла улыбка - хищная, довольная, как у кота, который нашёл мышку.       - О, новенькая, - протянул он, и его голос был масляным, прилипчивым, как тот запах в заброшенном здании. - Айленд, это ты привёл? Неужели нашёл себе подружку?       - Заткнись, Грег, - сказал Айленд, и я впервые увидела, как его пальцы сжались в кулак.       - Какой обидчивый, - усмехнулся Грег, но отвёл взгляд.       Я вздохнула. Глубоко. Так, чтобы сердце перестало колотиться. Первый день, а уже хочется обратно в машину, обратно к остановке, обратно к родителям, которые бросили меня здесь, в этом странном месте, среди этих странных людей.       Но обратного пути не было и знала это. И, наверное, уже тогда, в ту самую секунду, когда села на своё место в девятом отряде, когда Айленд сел рядом, когда Грег уставился на меня своими колючими глазками, - я поняла, что моя жизнь никогда уже не будет прежней.       И, может быть, это было к лучшему.       Или к худшему.       Время покажет.              ***       Грег оказался тем ещё типом, как и говорил Айленд. Он не просто задирал, он наслаждался этим. Каждое утро начиналось с того, что он кого-нибудь цеплял. Мальчика с веснушками - его звали Саймон - он доводил до слёз. То книжку отберёт, то толкнёт в спину, то обзовёт.       Я терпела два дня. На третий уже не выдержала.       - Саймон, иди сюда, - позвала я.       Парнишка подошёл, опустив голову.       - Чего он у тебя взял?       - Тетрадь, - шмыгнул носом Саймон. - По боевой магии. У меня там все конспекты.       - Поняла.       Я встала и подошла к Грегу. Он сидел за столом, ноги на столе, и листал чужую тетрадь.       - Отдай, - сказала я.       - Чего?       - Тетрадь отдай. Сейчас же.       Грег поднял на меня глаза. Маленькие, колючие. На секунду мне стало страшно, но я не отвела взгляд.       - А то что? - ухмыльнулся он, поворачиваясь своим довольно крепким телосложением на лавочке.       - А то я тебе эти очки в задницу засуну.       Он расхохотался громко, на весь зал, что все обернулись в ожидании какого-то контента.       - Слышали? - заорал Грег. - Эта малявка мне угрожает!       Он встал и возвысился надо мной на целую голову, но не тут то было, ведь я уже завелась как чайник на плите.       - Тетрадь, - повторила я.       - Ну держи.       Он швырнул тетрадь мне в лицо. Страницы разлетелись веером, а потом он схватил мои очки и вдарил чем-то по лицу так, что я не успела увернуться.       - Какие они у тебя слабенькие, - сказал он, рассматривая дужки. - Хрустнуть?       Внутри у меня что-то щёлкнуло. Я не знаю, что это было. Гнев? Отчаяние? Или просто усталость от того, что меня всю жизнь куда-то везут, куда-то пихают, что-то от меня требуют?       Я выхватила очки из его руки. Убрала в карман. И заехала ему в челюсть.       Кулак у меня маленький, но била я со всей дури. Грег пошатнулся, не от боли, скорее от неожиданности, а потом его лицо перекосилось.       - Ах ты, сучка...       Он замахнулся, на этот раз я пригнулась и в этот момент между нами влетел Айленд.       Он не сказал ни слова. Просто схватил Грега за воротник и отшвырнул к стене. Здоровяк впечатался в камень, как мокрая тряпка.       - Ещё раз тронешь её или кого-нибудь из команды, - сказал Айленд тихо, так тихо, что слышно было только нам троим, - я сломаю тебе руку. Не ту, которой ты ешь, а другую, что одно своё дражайшее место теребить не сможешь.       Грег открыл рот, закрыл. В его глазах промелькнуло что-то вроде уважения, а страха. Да какая разница.       Айленд повернулся ко мне.       - Идём.       - Куда?       - Умыться, у тебя кровь.       Я поднесла руку к губам, как следствие - разбита, а на пальцах осталась алая полоска.       - Чёрт.       Мы вышли из зала, прошли по коридору, спустились в подвал. Там оказалась прачечная, где стояли старые стиральные машины, корзины кучи грязной формы, запах порошка и сырости.       Айленд сунул свою куртку в ближайшую машину, потом мою, я даже не заметила, когда он её снял с меня.       - Зачем это? - спросила я.       - Стирать. На ней следы крови. Если увидят старшие будет много вопросов.       - А ты хитрый.       - Бывалый, - поправил он.       Мы умылись у ржавой раковины. Вода была ледяная, но это даже хорошо смывало и кровь, и злость.       Я посмотрела на себя в мутное зеркало. Синяк под глазом наливался синевой.       - М-да, красиво, будто так вопросов не возникнет. - сказала я.       - Ничего, - ответил Айленд. - Заживёт.       Он стоял рядом, и я вдруг заметила, как он смотрит. Серьёзно. Внимательно. Не так, как Грег - с голодом, а иначе, словно пытался прочитать меня, как книгу.       - Спасибо, - сказала я тихо.       - Не за что.       Он взял мою руку, холодную, мокрую и сжал.       - Держись рядом, - сказал он. - Здесь опасно находиться одной.       - Я не одна.       - Да, - он почти улыбнулся. - Уже нет.              ***       Через неделю нас собрали на плацу. Всю академию. Сотни человек стояли ровными рядами, на ветру трепетали знамёна. Преподаватели в мантиях ходили вдоль строя, что-то помечая в планшетах.              - Сегодня - распределение по квадратам, - объявил седовласый мужчина с мощным голосом. - Каждый из вас пройдет полосы препятствий под стать вашему цвету при поступлении, и результаты которых определят вашу специализацию на ближайший год.       Я стояла между Айлендом и Саймоном. Грег был где-то позади и я чувствовала его взгляд на затылке.       - Что за квадраты? - шепнула я Айленду.       - Испытание, - ответил он. - Тебя помещают в квадрат определённого цвета, и ты должен пройти его за минимальное время. От этого зависит, кем ты станешь - разведчиком, боевиком, целителем...       - А какой цвет лучший?       Он посмотрел на меня.       - Красный. Военный.       - А зелёный?       - Тоже военный, но другой профиль. Тактик, стратег.       - То есть мне повезло, что выпали оба?       - Посмотрим.       Меня вызвали пятой. Я подошла к огромному светящемуся кубу, разделённому на секции. Красная. Синяя. Жёлтая. Зелёная.       - Лонтрант Джейс, - прочитал преподаватель. - Ваш квадрат - красный и зелёный, проходите.       Я сделала шаг и красная секция встретила меня жаром. Воздух дрожал, пахло гарью. Вокруг были препятствия - стены, рвы, манекены с оружием. Я побежала, даже не думая. Просто вперёд.       Уклонялась. Перепрыгивала. Ползла. В какой-то момент мне показалось, что я не выдержу потому, что лёгкие горели, ноги подкашивались. Но вспомнив глаза Грега, как он обижал других, вспомнив, как Айленд сказал «держись рядом», я словно глотнула невероятного дополнительного резерва выносливости и побежала дальше.       Красный квадрат кончился. Я вылетела из него, как пробка из бутылки и сразу попала в зелёный.       Здесь было по-другому. Не жарко, а скорее влажно. Запах травы, листвы, земли. Препятствия были не физические - умственные. Загадки, лабиринты, карты, которые нужно было прочитать за секунды.       Я замерла. Это было не моё. Я никогда не умела быстро думать, у меня всегда сначала выходили действия, лишь потом думы, но выбора не было, ведь время идёт.       Я сделала шаг. И ещё. И ещё.       Лабиринт сужался, стены сдвигались, я слышала где-то сзади треск, кто-то шёл за мной. Но я не оглядывалась, просто шла, доверяя своей чуйке как Человек паук.       И вот наконец виден выход. Свет ударил в глаза. Я стояла на коленях посреди плаца, тяжело дыша, вся мокрая и грязная.              Айленд подошёл ко мне, протянув руку.       - Вставай, - сказал он. - Ты прошла.       - Что значит - прошла?       - Красный и зелёный. - Он посмотрел на свои наручные часы. - За рекордное время.       - Шутишь, как такой хлюпак как я поставит внезапно рекорд?       - Никогда.       Я взяла его за руку. Он помог мне подняться. Сзади хлопал Грег медленно и издевательски.       - Молодец, Лонтрант, - сказал он. - Теперь ты официально военная. Поздравляю.       - Отвали, Грег.       - Не отвалю. Я же обещал тебе спокойной жизни не давать.       Айленд шагнул вперёд, загораживая меня собой.       - Ещё слово, - сказал он. - И я забуду, что мы в академии.       Грег оскалился, но промолчал. Развернулся и ушёл.       Я выдохнула.       - Спасибо, - сказала Айленду.       - Ты сама справилась, - ответил он. - Я только фон.       Он улыбнулся по-настоящему и я подумала - может, не так уж плохо, что родители завезли меня в эту дыру. Может, здесь я найду то, чего никогда не было там.              ***       Никто не говорит тебе, как быстро привыкаешь к боли, когда она становится частью каждого дня, ты просыпаешься с ней, засыпаешь, жуёшь хлеб, сжимая челюсти, чтобы не закричать при каждом движении; и самое страшное даже не сама боль, а то, как быстро перестаёшь удивляться её присутствию, как она становится фоном, таким же естественным, как дыхание или биение сердца.       После распределения по квадратам Грег словно сорвался с цепи - нет, даже не так, словно он всё это время ждал, копил, выцеживал из себя капли терпения, а теперь плотина рухнула, и его ненависть хлынула рекой, не оставляя мне ни одного шанса на передышку.       Айленд был рядом, да, но Грег выбирал моменты, когда его не было, например, утренние пробежки, когда парень уходил вперёд, потому что был быстрее; вечерние отбои, когда командиры отряда разводили всех по комнатам; перемены между занятиями, когда коридоры были такими узкими, что разминуться можно было только плечом к плечу, а Грег всегда оказывался именно в том месте, где я не могла отвернуться.       Сначала это были мелочи по типу толчка в спину на лестнице, от которого я чуть не кубарем скатилась вниз; мои конспекты, которые он просто вырывал из папки и разбрасывал по полу, когда я выходила в туалет; солёная вода во фляжке вместо обычной, от которой я чуть не задохнулась на утренней тренировке.       Я жаловалась, но всего один раз. Преподавателю по боевой подготовке, мужчине с лицом, напоминающим старый кирпич, и с таким же выражением. Он выслушал, кивнул, сказал «разберёмся» и даже вызвал Грега для беседы. Тот вышел из кабинета с улыбкой до ушей, посмотрел на меня, приложил палец к губам и прошептал: «Тик-так, Лонтрант».       После этого стало только хуже.       Потому что Грег понял, что никто не придёт на помощь. Никто не станет связываться с сыном кого-то важного, с тем, кто уже через полгода будет командовать взводом, с тем, чей кулак тяжелее, чем любое наказание, которое ему могут присудить.       Он начал действовать методично, как хирург, который знает, куда воткнуть скальпель, чтобы причинить максимальную боль без свидетелей.       Он ждал меня в душевых, когда я выходила после вечерней пробежки, и просто стоял в проходе, не давая пройти, пока я не начинала дрожать от холода и унижения.       Он прятал мою форму, и мне приходилось выходить на построение в том, в чём я спала, под свист и хохот остальных.       Он ударил меня по затылку во время спарринга, когда тренер отвернулся, и я упала лицом в мат, сломав губу и чуть не прикусив язык.       Айленд бесился, но Грег был неуловим, как тень, ведь он никогда не делал ничего при парне, никогда не оставлял следов, никогда не подставлялся. И когда Айленд пытался поговорить с ним, Грег только улыбался, пожимал плечами и говорил: «Я ничего не делал. Твоя девушка просто неуклюжая. Или ты думаешь, я виноват в том, что она всё роняет и спотыкается на пустом месте?»       И Айленд сжимал кулаки так, что костяшки белели, но не мог ударить, потому что Грег был прав формально, он ничего не делал на глазах у других, все его издевательства происходили в тени, в углах, в моменты, когда никто не смотрит.       А я… я просто терпела, просто потому что не знала, что ещё можно сделать.       Каждую ночь я лежала на жёсткой койке, смотрела в потолок и считала дни до выходных, когда можно было уехать домой, но дома никого больше не было, родители оставили меня здесь, и даже это понимание, холодное и острое, как лезвие, не помогало, потому что возвращаться было некуда.       Я привыкла. Привыкла просыпаться с мыслью «сегодня он сделает что-то новое». Я привыкла проверять свою сумку перед занятиями, свои карманы, свои ботинки, не подложил ли он что-нибудь. Я привыкла спать на боку, чтобы видеть дверь.       И в этой привычке было что-то такое, что ломало меня медленнее, чем сами удары, но гораздо глубже, потому что привыкая к страху, ты перестаёшь быть собой, ты становишься кем-то другим, кем-то, кто боится собственной тени, кто вздрагивает от каждого резкого звука, кто разучился улыбаться так, чтобы улыбка доходила до глаз.       Айленд замечал это. Он садился рядом по вечерам, когда мы оставались одни в прачечной, том самом месте, где мы впервые помыли кровь с лица, и брал мои руки в свои.       - Джей, - говорил он тихо, - скажи мне. Что он делает? Я чувствую, что ты закрываешься. Я не могу помочь, если ты не говоришь.       - Всё нормально, - отвечала я, и ложь обжигала горло, как кислота, но что я могла сказать? Что Грег подкарауливает меня каждый день? Что я боюсь идти в столовую, потому что он может опять «случайно» пролить суп мне на колени? Что я перестала ходить в душ по вечерам, потому что однажды он пнул дверь кабинки, и она треснула, и я сидела там, мокрая и голая, прижимая колени к груди, и молилась, чтобы он не вошёл?       Айленд смотрел на меня и не верил, но не давил, потому что он вообще не умел давить, он умел ждать, умел быть рядом, умел молчать в те минуты, когда слова были бесполезны, и это, наверное, было самым большим утешением.       Но даже его молчаливое присутствие не могло защитить меня от того, что случилось в тот день.       Это был четверг. Я помню каждую деталь, каждое мимолётное ощущение, каждую ноту того утра, воздух тогда был влажным, в коридорах пахло хлоркой и сосновым маслом, а за окнами лил такой дождь, что казалось, будто кто-то наверху просто опрокинул ведро и забыл закрыть небо.       У нас было занятие по тактической подготовке - одно из немногих, которые я любила, потому что там можно было думать, а не просто бегать и стрелять. Мы разбились на пары, отрабатывали захваты и удержания, и меня поставили с девушкой, которую я почти не знала, такой тихой и незаметной, с вечно опущенной головой.       Грег был в другом конце зала, с напарником, здоровенным парнем по имени Дэн, который никогда ни во что не вмешивался и просто выполнял команды, как робот.       Всё шло вроде бы нормально, мы с напарницей отработали базовые приёмы, я почти расслабилась, почти забыла, что нужно постоянно оглядываться, почти поверила, что этот день обойдётся без происшествий.       А потом прозвенел звонок.       Все потянулись к выходу, я наклонилась, чтобы завязать шнурок и в этот момент кто-то дёрнул меня за ворот с такой силой, что я упала спиной на пол, ударившись затылком о твёрдый мат, а надо мной нависло лицо Грега, перекошенное улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.       - Лонтрант, - сказал он, и голос его был вкрадчивым, маслянистым, как будто он смазывал каждое слово мёдом, под которым пряталась ртуть, - ты чего такая нервная? Похудела, что ли? Боишься меня?       Я не ответила. Просто смотрела на него, стараясь не показывать страха, хотя сердце колотилось где-то в горле, и в ушах шумела кровь.       - Вот что, - продолжил он, и наклонился ближе, так близко, что я чувствовала запах его дыхания - дешёвый кофе и мятная жвачка, - я предлагаю тебе сделку. Ты сейчас встаёшь, идёшь к Айленду и говоришь, что он тебе не нужен. Что ты хочешь быть со мной и тогда я, может быть, оставлю тебя в покое.       - Ты псих, - выдохнула я, и это было единственное, что я смогла сказать, потому что всё остальное застряло где-то глубоко, в том месте, которое отвечает за слова, но в тот момент оно было просто парализовано страхом.       - Да, - согласился Грег, и его улыбка стала шире, а в глазах зажглось что-то, отчего мне захотелось закрыться руками, отвернуться, исчезнуть, стать невидимой, - я псих. И ты это запомнишь.       Он выпрямился, отошёл на два шага и вдруг, я не поняла, как это произошло, не успела проследить движение, потому что всё случилось в одну секунду, в одно биение сердца, в одну вспышку, выхватил откуда-то из-за пояса маленький нож, складной, с чёрной рукояткой, и сделал шаг ко мне.       Я подумала, он просто угрожает, может просто хочет припугнуть. Это игра, часть его долбаной игры, он не посмеет, не здесь, не при всех, кто-то же сейчас вернётся, кто-то увидит, кто-то...       Но он посмел.       Движение было таким быстрым, что я не почувствовала удара. Точнее, да, почувствовала, но не сразу. Сначала я увидела его руку, как она метнулась вперёд, как что-то блеснуло в мутном свете подвального зала, а потом я увидела свою руку.       Левую, чуть выше локтя и кровь, она не потекла, она брызнула, как из прорванной трубы, густая, тёмная, почти чёрная, и на секунду мне показалось, что это не моя кровь, что это чья-то чужая, потому что у меня не могло быть так много крови, я же маленькая, хрупкая, как во мне может поместиться столько?       Грег замер. Он смотрел на свою руку, на нож, на лезвие, которое стало красным, и его улыбка сползла, как старая маска, обнажая под собой что-то бледное, испуганное, детское.       - Я не… - пробормотал он, - я не хотел… это не… ты дёрнулась, я не…       А потом он побежал.       Просто развернулся и побежал, оставив меня на полу, в луже крови, которая становилась всё больше и больше, и я смотрела на неё, не в силах пошевелиться, потому что тело перестало меня слушаться, и только потом, через вечность, которая на самом деле длилась несколько секунд, до меня дошло, надо звать на помощь.       Я открыла рот и не смогла издать ни звука.       Потому что страх перекрыл горло, сжал голосовые связки, выключил всё, что отвечало за крик, и осталась только тишина, звенящая, вязкая, гулкая, в которой я слышала, как капает моя кровь на мат, как где-то далеко хлопают двери, как кто-то смеётся над шуткой, которой мне никогда уже не понять.       Я упала на бок. Пол был холодным, мат пах чужим потом и дешёвым мылом. Я смотрела на свою руку, на глубокий порез, на края раны, которые расходились, обнажая что-то белое, что, наверное, было мышцами, но я не была уверена, потому что никогда раньше не видела свои мышцы.       Всё плыло. Края зрения темнели, потолок поднимался куда-то вверх, а потом опускался, и я поняла, что теряю сознание, и это было даже не страшно - это было почти приятно, потому что в забытьи не было боли, не было страха, не было Грега с его ножом и глупой улыбкой.       А потом - голос. Уухх даже крик, чей-то громкий, срывающийся, полный такого ужаса, что даже сквозь наступающую тьму я узнала его.       - ДЖЕЙС! - это был Айленд.       Он бежал и я слышала его шаги, тяжёлые, быстрые, он упал рядом со мной на колени, схватил меня за плечи, потом за лицо, потом за здоровую руку, и его ладони были горячими, пахли потом и чем-то металлическим.       - Не закрывай глаза, - сказал он, и голос его дрожал, но он старался говорить твёрдо, наверное, чтобы я не испугалась ещё больше, но я уже не могла испугаться, потому что всё, что могло бояться внутри меня, уже сломалось, рассыпалось, исчезло, - смотри на меня, Джейс, не закрывай глаза, слышишь? Всё будет хорошо, я здесь, я не уйду, я…       Он срывал с себя куртку, чтобы перетянуть мою руку, и я смотрела на его лицо, на сведённые брови, на побелевшие губы, на глаза, которые стали такими тёмными, такими глубокими, что я могла утонуть в них, и это было бы не худшей смертью, наверное.       - Не смей терять сознание, - прошептал он, прижимая ткань к моей ране, и боль вернулась, острая, режущая, настоящая, и я закричала, наконец, закричала так, что голос разорвал тишину, и где-то за дверью зашаркали шаги, загремели голоса, кто-то побежал за врачом.       Айленд обнял меня. Прижал к себе, одной рукой - той, что не была в крови и гладил по голове, шепча что-то бессвязное, утешающее, и я чувствовала, как он дрожит, как его дыхание сбивается, как он боится, наверное, сильнее, чем я, потому что он не знал, закончится ли это, и я не знала, и никто не знал.       Потом как в тумане пришёл врач и меня унесли, больничная палата с белыми стенами и запахом спирта, и Айленд сидел на стуле рядом с кроватью, и не уходил, даже когда медсестра сказала, что посетителям пора покинуть палату.       Он просто посмотрел на неё тем самым взглядом, который я уже начинала узнавать, и медсестра почему-то не стала спорить.       Я лежала, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумит дождь.       Медсестра перевязала мне руку, уколола что-то, отчего всё поплыло и стало мягким, как вата, и я провалилась в сон без сновидений — в чёрную, густую, непроглядную пустоту, в которой не было ни Грега, ни крови, ни страха, только покой.              ***       Проснулась я от тишины.       Такое бывает, когда привыкаешь к фоновому шуму, к дыханию соседей по комнате, к шагам в коридоре, к голосам за стеной, а потом вдруг всё исчезает, и тишина становится осязаемой, почти физической, и ты просыпаешься не от звука, а от его отсутствия.       Я открыла глаза и сразу поняла, что что-то не так.       Больничная палата была пуста. Айленда не было на стуле. Дверь приоткрыта, и за ней, ни звука. Никто не ходит по коридору, не переговаривается, не стучит каблуками. Тишина. Полная, абсолютная тишина, которая в любом другом месте казалась бы мирной, но здесь, в этом здании, где даже по ночам слышались шаги дежурных медсестёр, она была неестественной.       Я села на кровати, осторожно, стараясь не тревожить перевязанную руку. Голова кружилась, то ли от лекарств, то ли от потери крови. За окном было темно, но не той ровной, спокойной темнотой, которая бывает в обычную ночь, темнота была какой-то мутной, подрагивающей, словно воздух за стеклом колыхался, как вода.       Я встала. Ноги держали плохо, поэтому пришлось опереться на стену. Пол был холодным, и я пожалела, что не попросила оставить на ночь носки.       - Простите, тут кто-нибудь есть? Хей-хей? Айленд? - позвала я тихо, и мой голос прозвучал неестественно громко, разбивая тишину на осколки, которые тут же растворились в пустоте.       Никто не ответил.       Я сделала несколько шагов к двери, заглянула в коридор. Пусто. Длинный, уходящий куда-то в бесконечность коридор, освещённый тусклыми лампами, которые едва мерцали, словно вот-вот должны были погаснуть. Где-то далеко-далеко горел красный свет - аварийный выход, наверное, или что-то в этом роде.       Я вышла в коридор босиком и в больничной рубашке, которая была тонкой, почти прозрачной. Мне было холодно, но не настолько, чтобы вернуться. Что-то тянуло меня вперёд, любопытство? Страх? Или то странное чувство, которое бывает во сне, когда ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться?       Красный свет приближался. Или я к нему шла. Время текло как-то неправильно, шаги отдавались эхом, которое возвращалось через несколько секунд, как будто коридор был намного длиннее, чем на самом деле.       Я остановилась у поворота.       Там, за углом, кто-то плакал.       Тихо. Надрывно. Не как взрослый человек, а как ребёнок, который потерялся и не знает, как позвать на помощь.       - Эй? - снова позвала я, и мой голос снова прозвучал неестественно громко. Плач прекратился и наступила такая тишина, что я слышала биение собственного сердца, такое гулкое, неровное, испуганное.              А потом из-за угла выглянула она. Девочка, лет пяти, не больше. Светлые волосы, спутанные, падают на лицо. Белое платье, грязное, в каких-то тёмных пятнах. Босиком, как и я.       Она смотрела на меня.       Глаза у неё были чёрные. Совсем чёрные, ни зрачков, ни радужки, ни белка, только сплошная чернота, и в этой черноте отражался красный свет, и казалось, что у неё в глазах горят маленькие лампочки.       - Ты потерялась? - спросила я, и голос мой дрожал, потому что девочка была жуткой, очень жуткой, но я не могла просто пройти мимо, не могла сделать вид, что не вижу её.       Девочка покачала головой. Медленно. Ритмично. Как заводная кукла, у которой заканчивается завод.       - Я тебя жду, - сказала она, и голос её был высоким, тоненьким, как у всех детей, но в нём было что-то такое, отчего у меня заледенели пальцы на ногах.       - Меня? - переспросила я. - Зачем?       Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то неправильное — слишком широкое, слишком взрослое, слишком… сытое.       - Он скоро придёт, - сказала она. - Он злой. Он очень злой. Он взял нож. Как тот мальчик. Но тот мальчик случайно. А этот - нет.       - Кто? - спросила я, и в голове зашумело, и я почувствовала, что вот-вот упаду, потому что всё это было неправильным, слишком неправильным, слишком похожим на кошмар, который снится, когда температура поднимается выше сорока.       Девочка поднесла палец к губам.       - Тсс, - сказала она. - Он услышит.       И исчезла.       Просто моргнула, и её не стало. Только пустой угол и красный свет, который теперь не горел, а пульсировал, как второй пульс, как чей-то огромный, больной, чужой пульс, вбивающий ритм в стены, в пол, в потолок.       Я развернулась и побежала обратно в палату не чувствуя ног, не чувствуя руки, только этот дурацкий пульсирующий свет, который теперь был везде - за мной, передо мной, внутри меня.       Я влетела в палату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша, и сердце колотилось где-то в горле, и я не понимала, было ли это на самом деле или мне всё привиделось — лекарства, стресс, потеря крови, кто знает, что может присниться, когда ты на грани между сном и реальностью?       А потом я услышала шаги.       Тяжёлые и медленные. Они приближались из коридора, и я знала, что этот коридор пуст, там никого не было, я только что оттуда, но шаги были, и они были настоящими, я слышала их так же отчётливо, как слышу сейчас своё дыхание.       Шаги остановились у двери.              Я замерла. Не дышала. Смотрела на ручку, которая медленно поворачивалась.       Дверь открылась.       На пороге стоял Айленд.       - Джейс, - сказал он, и лицо его было бледным, глаза красными, словно он плакал, или не спал несколько суток, или видел что-то, чего видеть не должен был, - ты почему не в постели?       Я не могла говорить. Просто смотрела на него, пытаясь понять, он ли это? Настоящий? Или тоже часть кошмара?       - Джейс? - Он сделал шаг ко мне, протянул руку, и я инстинктивно отшатнулась, ударившись спиной о дверь. - Ты чего?       - Там была девочка, - выдохнула я. - В коридоре. С чёрными глазами. Она сказала - он идёт. Кто-то с ножом.       Айленд посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом взял меня за плечи, осторожно, боясь задеть перевязанную руку и усадил обратно на кровать.       - Здесь нет никакой девочки, - сказал он тихо. - Тебе приснилось, ты потеряла много крови. Тебе нужен покой.       - Но я точно видела её, - упрямо повторила я, хотя сама уже не была ни в чём уверена.       Айленд вздохнул. Сел на стул рядом с кроватью, тот самый, на котором он сидел раньше, и, наверное, должен был сидеть сейчас, потому что он никуда не уходил, он был здесь всё время.       - Где ты был? - спросила я. - Когда я проснулась, тебя не было.       Он помолчал. Потом сказал:       - Я никуда не уходил. Я был здесь. Ты просто… ты была не здесь. Понимаешь?       Я не поняла, но кивнула.       За окном начинало светать. Медленно, неохотно, словно рассвету тоже было страшно входить в этот день. Дождь кончился, но воздух за стеклом был мутным, тяжёлым, и где-то далеко-далеко, на самом краю горизонта, я увидела что-то красное. Не свет. Не лампу. Что-то другое. Что-то, что пульсировало в такт моему сердцу. Или нет?       Я моргнула и красное исчезло.       Айленд взял мою здоровую руку. Сжал и внимательно посмотрел на меня.       - Я никого к тебе не пущу, - сказал он. - Больше никто тебя не тронет.       Я хотела верить. Действительно хотела.       Но в ушах всё ещё звучал тоненький детский голосок:       *«Он скоро придёт. И этот - не случайно».*       За дверью кто-то зашаркал тапками - медсестра, наверное, пошла по своим делам. Всё возвращалось в норму. Звуки, запахи, обыденная больничная жизнь.       Но я знала - это только затишье и очень скоро что-то очень плохое придёт следом.              ***       Восстановление заняло две недели, две бесконечные, тягучие недели, которые я провела в лазарете, слушая, как за окном шумят ветра, как медсестры перешёптываются в коридорах и как Айленд каждый вечер приходит, садится на свой стул и просто молчит, потому что слова стали нам не нужны, мы научились понимать друг друга без них, по взгляду, по дыханию, по тому, как он сжимает мои пальцы, когда думает, что я сплю.       Грега я не видела и слава богу.       Мне сказали, что его временно отстранили от занятий, что он находится под следствием, что ему грозит исключение, но я знала, как работает эта система, знала, что у таких, как он, всегда есть покровители, всегда есть деньги, связи, знакомства, и что, скорее всего, через месяц-другой он вернётся, сядет за ту же парту, посмотрит на меня своими маленькими колючими глазами и улыбнётся *извинительной*, притворной, лживой улыбкой человека, который не сожалеет о содеянном, а сожалеет только о том, что его поймали.       Но пока он отсутствовал, я могла дышать.       Впервые за долгое время я могла пройти по коридору, не оглядываясь через плечо; могла зайти в душ и не прислушиваться к шагам за дверью; могла лечь спать и не прокручивать в голове план побега на случай, если он ворвётся в комнату посреди ночи.       Это чувство, лёгкое, почти забытое, было похоже на то, когда после долгой болезни впервые выходишь на улицу и вдруг понимаешь, что мир стал ярче, воздух - свежее, а солнце - теплее, хотя на самом деле ничего не изменилось, изменился ты сам.       На пятнадцатый день меня выписали.       Рука ещё болела, особенно ночью, когда мышцы расслаблялись и шов начинал тянуть, напоминая о себе глухой, ноющей болью, но я уже могла сгибать её в локте, могла держать кружку, могла писать, хотя почерк стал корявым и неуверенным, как у первоклассника.       - Будут шрамы, - сказал врач, старый, уставший мужчина с жёлтыми пальцами и бесконечной усталостью в глазах. - Но руку спасём.       Он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде было что-то, чего я не могла прочитать — то ли усталость, то ли сожаление, то ли предупреждение.       - Береги себя, Лонтрант, - сказал он. - В этом месте раны заживают медленно. И не все из них - на теле.       Я не поняла, что он имел в виду, но кивнула и вышла из лазарета, и в этот момент увидела Айленда, который ждал меня у дверей, опершись плечом о стену, с букетом полевых цветов, которые он, наверное, нарвал где-то за забором академии, потому что в уличных магазинах таких не продавали.              - Ты с ума сошёл? - спросила я, но улыбнулась, впервые за много дней по-настоящему, не через силу, не из вежливости, а так, что щипало в уголках губ и теплело в груди.       - Давно, - ответил он, протягивая цветы. - Добро пожаловать обратно в передовую.       Мы пошли по коридору, и я вдруг заметила, как изменилось моё восприятие знакомого пространства, те же серые стены, те же тусклые лампы, те же запахи хлорки и казённой еды, но теперь они не давили, не сжимали грудь, не вызывали желание забиться в угол и закрыть голову руками.       Наверное, это и называется чувствовать себя в безопасности.       Или, по крайней мере, думать, что ты в безопасности.              ***       Академия жила по расписанию, которое было выбито на въевшейся в память табличке, висевшей в каждом коридоре, на каждом этаже, в каждой комнате - расписание, от которого нельзя было отступить ни на минуту, потому что даже небольшая задержка грозила выговором, нарядом вне очереди или, в худшем случае, отчислением.       Подъём - в шесть утра. ровно в эту минуту по коридорам разносился противный, визгливый звук горна, от которого хотелось зарыться головой в подушку и заорать, но никто не орал - все вскакивали, заправляли постели, бежали в умывальные комнаты, где всегда не хватало кранов и горячей воды, потом строились на плацу, мокрые, полусонные, с красными глазами и стучащими зубами, и начинали бег - сначала два круга, потом пять, потом десять, и так каждое утро, независимо от погоды, независимо от самочувствия, независимо от того, спал ты или нет.       Я ненавидела это. Я ненавидела холодный воздух, обжигающий лёгкие; ненавидела грязь, летящую из-под ног бегущих впереди; ненавидела, как болит шов на руке при каждом рывке, как пульсирует, как напоминает о том, что случилось, но я бежала, потому что остановиться было нельзя - остановиться означало сдаться, а сдаваться я не умела, даже когда очень хотелось.       После пробежки, конечно же завтрак. Общая столовая на триста человек, шумная, грязная, с вечными очередями и дежурными, которые норовили положить поменьше и побыстрее. Мы ели кашу, очень жидкую, безвкусную, серую; пили чай, который отдавал ржавчиной; жевали хлеб, который крошился и застревал в зубах.       Айленд садился напротив меня и смотрел, как я ем - нет, не так, он смотрел, как я давлюсь этой кашей, как морщусь, как отодвигаю тарелку, и каждый раз говорил одно и то же:       - Ешь. Тебе нужно восстанавливать силы.       - Я не могу, - отвечала я. - Это невозможно есть.       - Можешь. Я видел, как ты ела консервы с истекшим сроком годности на тактической подготовке. Эта каша - деликатес по сравнению с ними.       Он улыбался, я улыбалась в ответ, и каша становилась чуть менее отвратительной, потому что рядом был кто-то, кто понимал.       После завтрака — лекции и вот тут начиналось самое интересное.       Потому что военная академия - это не только бег и стрельба, не только полосы препятствий и рукопашный бой. Это ещё и теория. Да, может сухая, нудная и беспощадная теория, которую нужно было зубрить ночами, потому что на экзаменах спрашивали не «что бы ты сделал в такой ситуации», а «какой пункт устава гласит, что...», и если ты не помнил номер пункта, ты проваливал экзамен, даже если знал, как действовать на практике.       Я сидела на первой парте не потому, что была отличницей, а потому, что плохо видела с последних рядов, а очки после того случая с Грегом треснули, и я боялась их носить, вдруг они рассыплются прямо на лице — и писала, писала, писала, почти не поднимая головы.       Первая лекция - «Основы тактического планирования».       Преподаватель - полковник Верещагин, мужчина с жёстким лицом, выбритым затылком и голосом, который мог остановить танк. Он ходил вдоль рядов, стуча указкой по партам, и говорил быстро, отрывисто, как будто каждое слово стоило ему больших усилий.       - Война - это не хаос, - гремел его голос под сводами аудитории. - Война - это математика. Логика. Система. Вы должны научиться просчитывать действия противника на три-четыре шага вперёд. Вы должны знать, где он расположит свои силы, как он будет двигаться, когда он устанет, когда начнёт ошибаться. Потому что в бою ошибки стоят жизни. Не вашей - так жизни ваших товарищей.       Я старалась не пропускать ни слова, но иногда взгляд уходил в сторону, и я замечала на соседних партах пустые места - места тех, кто не вернулся с полевых выходов, кто сломался, кто ушёл сам, кто был отчислен за неуспеваемость или за нарушение дисциплины.       Их было много. Больше, чем я ожидала.       - Лонтрант! - окликнул меня полковник, и я вздрогнула, потому что он умел произносить фамилии так, что хотелось встать по стойке смирно и отдать честь. - Что вы пишете? Покажите.       Я протянула ему тетрадь. Он полистал, поморщился, мой почерк был ужасным после травмы, строчки плясали, буквы наезжали друг на друга, но потом кивнул.       - Думаете. Это хорошо. Но думать надо быстрее. На экзамене у вас будет в три раза меньше времени.       Он вернул тетрадь и пошёл дальше, а я выдохнула, вроде бы не провалилась, хотя до экзаменов было ещё далеко.       После тактики - «История военного дела». Лектор - седая женщина в очках с толстыми стёклами, которая говорила так тихо, что первые ряды приходилось наклоняться вперёд, а последние просто сдавались и начинали рисовать в тетрадях карикатуры.       - Триста лет назад, - говорила она, покачиваясь на каблуках, - на этом самом месте произошло сражение, которое изменило ход войны между Северными территориями и Южной коалицией. Вы должны знать это сражение. Вы должны знать, почему одна армия победила, а другая проиграла. Потому что история повторяется. И те, кто не помнят прошлого, обречены пережить его снова.       Я любила эти лекции. Не из-за содержания - даты, имена, названия, всё это смешивалось в голове в одну бесконечную кашу, а из-за ощущения связи с чем-то большим, чем моя маленькая жизнь с её маленькими проблемами. В эти часы я чувствовала себя частью чего-то древнего, важного, почти священного как традиции, которые передавалась из поколения в поколение, от солдата к солдату, от победы к поражению и снова к победе.       После истории обязательно обед. Такой же скудный, как завтрак, но я уже научилась не жаловаться и не привередничать, потому что голод - лучший повар, как говорил наш сержант, и он был прав, потому что когда желудок урчит на третьей лекции подряд, любая еда кажется деликатесом.       Вторая половина дня - практика.       И вот здесь начиналось то, ради чего мы все сюда пришли или то, из-за чего мы все здесь мучились, смотря с какой стороны посмотреть.       Мы отрабатывали стрельбу - лёжа, стоя, с колена, в движении. Я ненавидела винтовку, она была тяжёлой, отдавала в плечо так, что синяки не успевали проходить, и пахла смазкой, от которой кружилась голова, но я стреляла, потому что это было нужно, потому что от этого зависели оценки, а от оценок, моё будущее здесь.       Мы ползали по-пластунски, под колючей проволокой, в грязи, по камням, и я каждый раз застревала, каждый раз рвала форму, каждый раз получала нагоняй от сержанта, который считал, что я делаю это специально, хотя на самом деле я просто не умела, не была гибкой, не была быстрой, не была сильной.       - Лонтрант, вы черепаха! - орал он, когда я в очередной раз застревала посреди дистанции. - Черепаха! Вы быстрее на спине ползаете!       Айленд, который всегда был на два шага впереди, оглядывался, и в его глазах я читала сочувствие, смешанное с лёгкой насмешкой, и это злило меня больше, чем крики сержанта, потому что я не хотела быть слабой в его глазах, не хотела, чтобы он смотрел на меня как на калеку, которую нужно жалеть.       Но я не сдавалась. Я ползла. Вставала. Бежала. Стреляла. Снова ползла. И каждый раз, когда я думала, что больше не могу, когда лёгкие горели, а мышцы кричали от боли, я вспоминала Грега и его нож, вспоминала, как лежала на полу, истекая кровью, и думала — если я выжила после этого, я выживу после любой пробежки, после любого норматива, после любого сержанта.       А по вечерам - самоподготовка.       Мы собирались в классе, раскладывали учебники, писали конспекты, решали задачи. Иногда кто-нибудь засыпал прямо за партой, и его будили смехом и щипками. Иногда кто-нибудь срывался, кричал, что больше не может, что это не его, что он уходит, и на следующее утро его вещи уже были упакованы, а место за партой пустовало.       Айленд сидел рядом со мной, и иногда, когда я слишком уставала и начинала клевать носом, он толкал меня локтем и шептал:       - Не спи, Лонтрант. Ещё параграф - и я куплю тебе чай.       - Где ты купишь чай в одиннадцать ночи в закрытой академии?       - Найду способ.       Я улыбалась и продолжала писать.              ***       Прошла ещё неделя.       Грега всё не было, и я начала думать, что, возможно, его действительно исключили или, по крайней мере, перевели в другое отделение, подальше от меня. Айленд говорил, что не стоит расслабляться, что такие люди не исчезают просто так, что они выжидают, копят силы, готовятся, но я не хотела в это верить, потому что верить означало снова жить в страхе, а я устала бояться.       Ночи стали тревожными.       Я снова видела её - ту девочку с чёрными глазами и белым платьем. Она приходила не каждую ночь, а через одну, иногда через две, но всегда неожиданно, всегда в тот момент, когда я начинала думать, что всё прошло, что это было просто помутнение, вызванное потерей крови.       Она стояла в углу комнаты - моей новой комнаты, которую дали после выписки из лазарета, отдельной, на втором этаже, с окном, выходящим на лес. Она стояла и смотрела на меня, и в её чёрных глазах отражался лунный свет, делая их похожими на две маленькие чёрные дыры, готовые поглотить всё вокруг.       - Он скоро вернётся, - шептала она, и её голос был тоньше, чем шелест листьев за окном. - Он злой. Он очень злой. Он видит тебя во сне.       - Кто? - спрашивала я каждый раз, и каждый раз она исчезала, не ответив, оставляя меня одну в темноте, с колотящимся сердцем и мокрыми от пота ладонями.       Я не говорила Айленду об этих видениях. Боялась, что он подумает, будто я схожу с ума или, что ещё хуже, будто я сама верю в эту чушь. Война, кровь, постоянное напряжение, кто знает, что может привидеться уставшему мозгу? Может, это просто защитная реакция, способ психики переработать стресс, превратив его в пугающие, но безобидные образы?       А может и нет.       Однажды на лекции по тактической разведке я спросила преподавателя, не напрямую, конечно, осторожно, в общих чертах, может ли человеческий мозг генерировать галлюцинации под воздействием длительного стресса и физического истощения?       Полковник Верещагин посмотрел на меня долгим взглядом, потом сказал:              - Может и не только генерировать. В условиях боевых действий, при недостатке сна и питания, на грани физического истощения, мозг способен на многое: искажать реальность, вытеснять травмирующие воспоминания, создавать ложные образы. Это называется психологической защитой, го есть и другое.       Он помолчал, обводя взглядом аудиторию.       - Некоторые считают, что в местах, где пролито много крови, где погибали люди, где человеческое страдание достигало своего предела, истончаются границы между реальностью и тем, что за ней. Не буду учить вас мистике - вы военные, ваше дело факты и приказы. Но если вам начинает казаться, что вы видите или слышите что-то, чего не должно быть, запомните одно: не верьте своим глазам. Верьте своим товарищам. Если вы один видите - это, скорее всего, ваша психика. Если вы видите вдвоём - проверьте оружие.       Аудитория засмеялась - нервно, натянуто, потому что тема была не для смеха, но смеяться было легче, чем думать о том, что он имел в виду.       Я не засмеялась, потому что точно видела девочку не однажды, а много раз, и каждый раз она говорила одно и то же, и каждый раз я не знала, что она имеет в виду, и это незнание грызло меня изнутри, как тот самый червь, которого я когда-то увидела в панцире своей черепахи.       После лекции Айленд догнал меня в коридоре.       - Ты побледнела, - сказал он. - Что случилось?       - Ничего.       - Джей.       Он редко называл меня по имени, обычно «Лонтрант» или просто кивок, и каждый раз, когда он произносил «Джейс», я чувствовала, как что-то внутри меня переворачивается, как будто он касался не моего слуха, а чего-то гораздо более глубокого, спрятанного, личного.       - Я вижу её, - сказала я тихо, почти шёпотом, потому что не хотела, чтобы кто-то ещё услышал. - Девочку с чёрными глазами. Она приходит по ночам. Говорит, что он скоро вернётся и что он видит меня во сне.       Айленд остановился. Повернулся ко мне. Взял за плечи осторожно, как всегда, будто я могла разбиться.       - Слушай меня, - сказал он. - Это стресс. Ты пережила нападение, ты потеряла много крови, ты на лекарствах, ты спишь по четыре часа в сутки. Твой мозг пытается справиться с этим. Он создаёт образы, чтобы дать выход страху. Это нормально. Это пройдёт.       - А если не пройдёт? - спросила я.       Он посмотрел мне в глаза. Серые, спокойные, как застывшая вода.       - Тогда я буду сидеть с тобой каждую ночь, - произнёс спокойно он. - Пока тебе не перестанут сниться кошмары. Хоть всю жизнь.       Я не знала, что ответить. Просто стояла и смотрела на него, и чувствовала, как страх отступает, не исчезает полностью, нет, он всё ещё был там, внутри, свёрнутый в тугой клубок, но уже не такой огромный, не такой всепоглощающий.       Потому что рядом был кто-то, кто не боялся вместе со мной.       И это имело значение.              ***       В ту ночь девочка не пришла.       Я лежала в темноте, смотрела в потолок и ждала, секунду, минуту, час, но она не появилась. Только лунный свет на полу, только ветер за окном, только моё дыхание - ровное, спокойное, почти счастливое.       Я почти заснула, когда услышала шаги.       Тихие. Осторожные. Они шли со стороны двери, и я знала, что за дверью - пустой коридор, потому что в этом крыле, кроме меня, никто не жил, администрация дала мне отдельную комнату, чтобы я могла восстанавливаться в тишине.       Шаги остановились.       Я села на кровати, вглядываясь в темноту. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но не от холода, а от того предчувствия, которое всегда приходит перед чем-то плохим, перед тем, что изменит всё.       Дверь медленно открылась.       На пороге стоял мужчина. Я не узнала его или, может быть, узнала, но не могла поверить своим глазам, потому что он был мёртв, он не мог стоять здесь, он не мог смотреть на меня, он не мог улыбаться.       Это было лицо из давнего прошлого - из того самого, первого, из которого я просыпалась с криком много месяцев назад. Лицо человека, который погиб в том парке, в том самом аттракционе, где монстр сожрал его голову.       Джим, мой друг детства.       Он стоял в дверях, бледный, с пустыми глазами, и из его горла торчала кость и каждый свой шаг поднимал свои руки, чтобы установить голову на место.       - Джейс, - сказал Джим голосом, в котором не было ничего человеческого, только шипение и скрежет, - ты забыла меня. Ты забыла всех. Ты живёшь дальше, а мы гнием.       Я хотела закричать, но не могла. Хотела закрыть глаза, но они не закрывались. Хотела проснуться, но я не спала, я знала, что не спала, потому что чувствовала холод половиц под босыми ногами, чувствовала, как колотится сердце, чувствовала запах, тот самый, сладковато-гнилостный, который преследовал меня с того самого дня, когда я выбралась из того кошмара.       - Грег не вернётся, - прошептал Джим, делая снова шаг вперёд. - Ты боишься не его. Ты боишься себя. Ты боишься, что однажды проснёшься и поймёшь, что всё это - правда. Что нет никакой академии. Нет Айленда. Нет военных лекций. Есть только ты и монстры. И они ждут.       - Это не правда, - выдавила я, и мой голос звучал чужим, тонким, как у ребёнка. - Это не правда. Ты не настоящий. Джим мёртв.       - Да, - согласился он, и улыбнулся, и из его рта вытекла чёрная трупная жидкость. - Мёртв. Благодаря тебе. Ты не спасла меня. Ты сидела в своей тележке и смотрела, как меня жрут заживо.       - Я не могла...       - Могла. Но не захотела. Потому что ты трусиха, Джейс. Всегда была.       Он сделал ещё шаг. Ещё один. И теперь я чувствовала его дыхание: холодное, влажное, оно касалось моего лица, и я задыхалась, я не могла дышать, я...       Дверь с грохотом распахнулась.       - Джейс! - голос Айленда, громкий, резкий, он разорвал тишину, разбил наваждение, и я увидела - Джима нет. Никого нет. Только пустой дверной проём, только лунный свет, только Айленд, который вбежал в комнату, схватил меня за плечи и прижал к себе.       - Я здесь, - сказал он. - Я здесь. Никого нет. Это был сон. Просто сон.       Я плакала и не помнила, когда плакала в последний раз, наверное, когда была маленькой, когда упала с велосипеда и разбила коленку или когда умер Джим... Сейчас я плакала навзрыд, уткнувшись Айленду в плечо, и он гладил меня по голове, и что-то шептал, и я не разбирала слов, но мне было всё равно, потому что он был здесь, настоящий, тёплый, живой.       - Я боюсь, - сказала я, когда смогла говорить. - Я боюсь, что схожу с ума.       - Ты не сходишь с ума, - ответил он. - Ты просто слишком много пережила. И твой мозг пытается это переработать. Но ты не одна. Запомни это. Ты не одна.       Мы сидели на полу, обнявшись, и за окном медленно светало. Где-то за лесом вставало солнце, разгоняя тьму, превращая чёрные тени в серые, серые в белые, белые в золотистые.       - Останься, - попросила я. - Пожалуйста.       - Я никуда не уйду, - сказал он.       И он не ушёл.                     ***       Утром я проснулась от звука горна, как всегда, и на секунду мне показалось, что ночной кошмар был просто сном - сном во сне, бесконечной матрёшкой страха, из которой не выбраться.       Но Айленд спал на стуле, пододвинутом к моей кровати, и это было реально. Его дыхание, его спутанные волосы, его рука, сжимающая мою даже во сне.       Я осторожно высвободила пальцы. Он не проснулся. Наверное, не спал несколько ночей подряд, сторожил мой сон, пока я видела монстров и мёртвых друзей.       Я оделась, умылась, привела себя в порядок. В зеркале отражалась бледная девушка с синяками под глазами и перевязанной рукой, но в её глазах уже не было того животного ужаса, который я видела ночью.       Была усталость. Была решимость. Было что-то ещё что-то, что я не могла назвать, но чувствовала, как оно растёт, крепнет, заполняет пустоту, оставленную страхом.       Я вышла в коридор.       Академия жила своей обычной жизнью, курсанты бежали на построение, сержанты орали команды, где-то звенела посуда, где-то смеялись. Всё было как всегда.       И только я знала, что этой ночью граница между реальностью и тем, что за ней, истончилась чуть сильнее.       И что следующая ночь может принести что-то ещё.       Но я не боялась.       Потому что страх - это не враг. Враг - это когда ты перестаёшь идти вперёд из-за него.       А я ещё не остановилась.                     ***       Тот день начался обычно - с горна, с пробежки, с каши, которая остыла быстрее, чем мы успели до неё дотянуться, и с лекции по истории военного дела, которую вела та самая седая женщина в очках с толстыми стёклами, чей тихий голос мог убаюкать даже самого стойкого курсанта, если бы не содержание того, о чём она рассказывала.       - Сегодня, - сказала она, поправляя очки и обводя взглядом притихшую аудиторию, - я расскажу вам о сражении, которое произошло на том самом месте, где сейчас стоит наша академия. Многие из вас ходят по этим коридорам, бегают по этому плацу, спят в этих комнатах и не знают, что под их ногами -кости. Тысячи костей.       Она говорила тихо, почти шёпотом, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике, потому что каждый из нас невольно прислушивался, невольно замирал, невольно представлял то, о чём она рассказывала.       - Триста двадцать семь лет назад, - продолжила она, - на этом месте сошлись две армии. Северная - под командованием генерала Торнтона, человека жестокого, но гениального, который не проиграл ни одного сражения за сорок лет своей карьеры. И Южная - под командованием полководца, чьё имя история не сохранила, потому что он не был знатного рода, не имел титулов и званий, он просто пришёл с юга, собрал крестьян, охотников и беглых солдат и повёл их на север.       Она замолчала, давая нам прочувствовать момент, и я заметила, как напряглись плечи у курсантов на первых рядах, как кто-то перестал дышать, боясь пропустить хоть слово.              - Битва длилась три дня, - сказала она. - Три дня, под проливным дождём, в грязи по колено, среди леса, который горел и не мог погаснуть, потому что ветер раздувал пламя снова и снова. В первый день северяне оттеснили южан к реке, и казалось, что всё кончено, что армия юга будет уничтожена, а их полководец, повешен на ближайшем дубе. Но ночью случилось нечто, что изменило ход сражения.       Она снова поправила очки, и мне показалось, что её руки слегка дрожат от волнения или от возраста, я не знала, но в этом жесте было что-то такое, отчего по спине побежали мурашки.       - По легенде, - продолжила она, - в ту ночь к полководцу южан пришла девочка. Маленькая, в белом платье, с чёрными-чёрными глазами, в которых не было ни зрачков, ни белков, только тьма. Она сказала ему, что знает, как победить. И он послушал её.       Я вздрогнула. Белое платье. Чёрные глаза. Та же девочка, что приходила ко мне по ночам.       - На рассвете второго дня южане перешли в контрнаступление, - говорила преподавательница, не замечая моего состояния или делая вид, что не замечает. - Они ударили не с фронта, как ожидал Торнтон, а с флангов, из леса, который всё ещё горел. Они шли сквозь огонь, сквозь дым, сквозь смерть, и никто из северян не ожидал такого безумия. Торнтон был убит в первый час битвы — стрела, выпущенная неизвестно откуда, попала ему прямо в глаз, и армия севера, лишившись командира, дрогнула.       Она сделала паузу и посмотрела в окно - на плац, на лес за забором, на серое небо, которое нависало над академией, как крышка гроба.       - К вечеру второго дня поле было усеяно телами. Говорят, что вода в реке стала красной от крови и оставалась такой ещё неделю. Говорят, что в лесу до сих пор можно найти останки: кости, проржавевшие доспехи, стрелы, которые так и не вытащили из земли. Говорят, что по ночам здесь можно услышать крики умирающих - эхо битвы, которая никогда не закончится.       Она повернулась к нам, и в её глазах блеснуло что-то, не слёзы, нет, что-то другое, что-то более древнее и страшное.       - Победу одержали южане, - сказала она. - Но их полководец в ту же ночь умер. Не от ран, а от того, что увидел. Он отказался называть имя девочки, которая пришла к нему. Он только повторял одно слово перед смертью - слово, которого нет ни в одном языке, слово, которое никто не смог перевести. Некоторые считают, что это было имя демона. Другие - что это было название места, из которого нет возврата. Третьи - что это было просто бессмысленное бормотание умирающего человека. Но я вам скажу так: если вы когда-нибудь услышите это слово во сне, не просыпайтесь. Потому что тот, кто его произносит, придёт за вами.       В аудитории стало тихо. Так тихо, что я слышала, как бьётся моё сердце гулко, неровно, испуганно.       - Это легенда, - сказала она, и её голос вдруг стал обычным, будничным, как будто она только что не рассказывала нам о демонах и проклятиях. - Но в каждой легенде есть доля правды. Запомните это. А теперь откройте учебники на странице сто семьдесят три, и мы продолжим.       Я не могла открыть учебник. Мои пальцы не слушались, они дрожали так сильно, что я боялась порвать тонкую бумагу. Айленд, сидевший рядом, заметил это - он всегда замечал, и его рука легла поверх моей, тёплая, тяжёлая, успокаивающая.       - Всё в порядке, - прошептал он. - Это просто история. Ничего больше.       Я кивнула, но не поверила ему.       Потому что я видела эту девочку. Потому что она говорила со мной. Потому что она знала, что случится до того, как это случилось.       А это уже не было просто историей.                     ***       В тот же день, после обеда, у нас была самоподготовка - время, когда можно было заниматься своими делами, повторять пройденное или просто отдыхать, если ты успел всё сделать. Я сидела в пустом классе, переписывала конспекты левой рукой - правая всё ещё болела, и слушала, как за окном шумит ветер.       В комнату влетел Саймон - тот самый парень с веснушками, который был в нашей команде, которого я защитила от Грега в первый день, и который с тех пор смотрел на меня преданными глазами, как щенок, которого накормили с руки.       - Джейс! - закричал он, запыхавшись, с перепачканным в чём-то тёмном лицом. - Джейс, ты должна это увидеть!              - Тише, Саймон, - сказала я, откладывая ручку. - Что случилось?       Он оглянулся по сторонам, убедился, что в коридоре никого нет, и прошептал, наклонившись ко мне:       - Я нашёл подвал. Под старым складом. Там дверь, которая ведёт вниз, и она была не заперта. Я спустился - недалеко, только на несколько ступенек, и увидел... бумаги. Много бумаг. Карты. Схемы. Я не всё разобрал, но там было написано про академию. Про нападение.       Моё сердце пропустило удар.       - Что? - переспросила я. - Какое нападение?       - Не знаю, - Саймон затряс головой, и веснушки на его лице казались тёмными пятнами на бледной коже. - Но там были даты. И имена. Я не успел ничего взять - испугался. Подумал, что сначала надо сказать тебе.       Я встала. В голове зашумело от страха, от адреналина, от того, что всё это было слишком похоже на правду.       - Где это? - спросила я. - Показывай.       Мы вышли в коридор. Саймон шёл впереди, оглядываясь и прижимаясь к стенам, я за ним, стараясь ступать бесшумно, хотя внутри всё кричало, что нужно бежать, звать на помощь, докладывать преподавателям.       Но я не побежала.       Потому что в этом месте нельзя было доверять никому - не преподавателям, не администрации, не тем, кто должен был защищать нас. Кто знал, что Грег делает со мной неделями? Кто остановил его? Никто. Значит, и теперь мы были сами за себя.       Старый склад находился за главным корпусом, в стороне от учебных зданий, среди зарослей колючего кустарника и ржавых бочек, оставшихся неизвестно от чего. Саймон раздвинул ветки, показал на низкую железную дверь, облупившуюся, с петлями, покрытыми толстым слоем ржавчины.       - Там, - сказал он.       Я подошла. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель пролезла рука. Изнутри тянуло холодом и сыростью, запахом гниющей древесины и чего-то ещё — металлического, острого, как запах крови.       - Ты уверен, что там никого нет? - спросила я.       - Я спускался только на несколько ступенек, - ответил Саймон. - Там темно. Я не видел, есть ли кто-то дальше, но бумаги лежали прямо у входа, на ящике.       Я глубоко вздохнула, приоткрыла дверь пошире и шагнула внутрь.       Тьма обступила меня сразу, плотная, вязкая, почти осязаемая. Я вытащила телефон, включила фонарик, и узкий луч света выхватил из темноты бетонные ступени, уходящие вниз, в черноту, которая, казалось, никогда не заканчивается.       Саймон шёл за мной, тяжело дыша и иногда вскрикивая, когда луч света падал на что-то, что он принимал за фигуру или зверя.       Бумаги действительно лежали на ящике, старом, рассохшемся, с выбитой крышкой. Я взяла их в руки, поднесла к свету.       Карты. Схемы академии с отмеченными входами, выходами, постами охраны, расписанием смен караула. Имена. Даты. И в самом низу - приказ, подписанный чьей-то неразборчивой подписью, о начале операции через три дня.       - Нам нужно уходить, - сказала я, складывая бумаги и засовывая их за пазуху. - Быстро.       Мы развернулись и в этот момент наверху хлопнула дверь. Грубая, тяжёлая, она закрылась с металлическим лязгом, и я услышала щелчок замка.       - Нас заперли? - прошептал Саймон, и голос его сорвался на писк.       Я подбежала к двери, дёрнула за ручку. Бесполезно. Заперто.       Внизу, в темноте, кто-то засмеялся.                                   ***       Не знаю, сколько мы просидели в этом подвале - час, два, целую вечность. Саймон плакал, я пыталась открыть дверь любым подручным предметом, но ничего не получалось, замок был старым, но прочным, а времени у нас не было.       А потом дверь открылась сама.       Наверху стояли люди в чёрной форме - не преподаватели, не курсанты, кто-то другой, с нашивками, которых я никогда не видела, и с лицами, на которых не было никаких эмоций, только холодное, равнодушное ожидание.       - Ты, - сказал один из них, ткнув пальцем в Саймона. - Пошёл вон.       Саймон выскочил из подвала, даже не оглянувшись, и я осталась одна с этими людьми, с бумагами за пазухой, с колотящимся сердцем.       - Где он? - спросил тот же человек, и я поняла, что они ищут не меня.       - Кто? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       - Айленд Сокерт, - ответил он. - Мы знаем, что это он нашёл подвал. Что он был здесь. И что он забрал документы. Отдай их, и мы не тронем тебя.       Я могла сказать правду, что это был Саймон, что это я спускалась с ним, что Айленд ничего не знает. Но что-то остановило меня. Интуиция, страх, или то чувство, которое подсказывало — если они знают про Айленда, значит, следили за ним, значит, готовились, значит, у них есть причины хотеть его.       - Я не знаю, о чём вы говорите, - сказала я.       Человек усмехнулся. Повернулся к своим, кивнул. И они ушли.       Через час я узнала, что Айленда забрали. Прямо с занятий, прямо из класса, прямо при всех. Не сказали, куда и зачем, просто увели, и никто не спросил, почему, никто не заступился, никто не поднял голос.       Саймон, когда я его нашла, был бледнее мела.       - Я не хотел, - бормотал он, заламывая руки. - Я не хотел, чтобы они думали на него. Я побежал к тебе, а они перехватили меня, спросили, кто ещё был в подвале, и я сказал... я сказал, что Айленд знал, что мы туда идём. Я не хотел, чтобы они брали тебя. Я думал, это будет безопаснее.       - Безопаснее для кого? - спросила я, и в голосе моём было столько горечи, что Саймон заплакал снова.       - Прости, - сказал он. - Прости, пожалуйста.       Я молчала. Потому что прощать было не за что или было за что, но я не могла найти в себе силы, потому что все мои силы уходили на то, чтобы не разреветься и не ударить его.       Грег стоял в стороне и наблюдал за этой сценой с кривой усмешкой.       - Ну что, Лонтрант, - сказал он, когда Саймон ушёл, твой защитник теперь за решёткой. Кто тебя спасёт в следующий раз?       - Заткнись, Грег, - ответила я, и он заткнулся.       Удивительно, но в его глазах я увидела не злорадство, а что-то другое, может быть, удивление, может быть, недовольство. А может, мне просто показалось.              ***       Мы собрались в прачечной, том самом месте, где когда-то Айленд впервые сжал мою руку и сказал «держи рядом». Теперь его не было, и это место казалось чужим, пустым, мёртвым.       Кроме меня и Саймона, там была ещё одна девушка, наша тихая напарница по тактической подготовке, которую я почти не знала. Её звали Эллен. Она была невысокой, с русыми волосами, собранными в тугой пучок, и смотрела на мир сквозь вечно прищуренные глаза, как будто всё время целилась.       - Я знаю, где его держат, - сказала Эллен, и её голос был спокойным, почти безразличным, но в глазах горел огонь. - Старое здание за плацем. Там раньше была казарма, а теперь что-то вроде штаба для этих... для тех, кто его забрал.       - Откуда ты знаешь? - спросила я.       - Я следила за ними, - ответила она просто. - Когда Айленда увели, я пошла за ними. Никто не обращает внимания на девушку с блокнотом, которая делает вид, что записывает что-то в конспект. Я видела, куда они его завели. И я видела, сколько их.       - Сколько? - спросил Саймон.       - Восемь. Может, десять. Не считая тех, кто внутри.       Я прислонилась к стенке и закрыла глаза. Восемь. Десять. А нас - трое. Точнее, четверо, если считать Грега, который наотрез отказался участвовать, но и не пошёл докладывать, потому что, по его словам, «это не его война, но и подставлять вас, идиотов, ему не за чем».       - У нас есть оружие? - спросила я.       - Только учебное, - ответила Эллен. - Но это лучше, чем ничего.       Она вытащила из рюкзака три учебных ножа - тупые, с незаточенными лезвиями, но всё же металлические, и три светошумовых гранаты, которые мы использовали на тренировках.       - Откуда это у тебя? - спросил Саймон, округлив глаза.       - У меня свои источники, - сказала Эллен загадочно. - Вопрос не в том, откуда. Вопрос в том, готовы ли вы.       Я посмотрела на них, на перепуганного Саймона, чьи веснушки выделялись на бледном лице, как пятна крови; на спокойную Эллен, которая, казалось, не боялась ничего; и на себя, девушку с перевязанной рукой, которая только недавно вышла из лазарета и уже собиралась лезть в логово врага.       - Готова, - сказала я.       Мы вышли через чёрный ход, обогнули плац, пролезли через дыру в заборе, которую Эллен обнаружила ещё вчера. Ночь была тёмной, безлунной, такой, когда звёзды светят слишком ярко, но толку от них мало, потому что они только подчёркивают черноту земли.       Старое здание казалось заброшенным, выбитые окна, облупившаяся краска, покосившаяся дверь. Но внутри горел свет, и слышались голоса, и мы знали - Айленд там.       - Я пойду первая, - сказала Эллен. - Я умею ходить тихо. Вы ждите сигнала.       Она исчезла в темноте, и мы остались вдвоём - я и Саймон, который дрожал так сильно, что я слышала, как стучат его зубы.       - Всё будет хорошо, - сказала я, хотя сама не верила в это.       - А если нет? - спросил он.       - Тогда мы умрём, но попытаемся, - ответила я. - Это тоже победа.       Он посмотрел на меня с каким-то новым выражением, не страхом, а чем-то вроде уважения.       Через несколько минут из здания донёсся глухой хлопок, и свет погас. Сигнал.       Я побежала.                     ***       Айленд сидел на стуле посреди пустой комнаты, и его лицо было разбито, распухшая губа, рассечённая бровь, синяк под глазом, который уже начал темнеть, переходя из фиолетового в чёрный. Руки были скованы за спиной пластиковыми стяжками, и когда он увидел меня, в его глазах вспыхнуло что-то, радость, смешанная с ужасом.       - Лонтрант, нет, - прохрипел он. - Уходи. Быстро.       - Я не уйду без тебя, - сказала я, опускаясь на колени рядом с ним и пытаясь перерезать стяжки тупым учебным ножом.       - Они вернутся, - сказал он. - Их там много. Они задавали мне вопросы про какие-то документы, про нападение. Я не знаю, о чём они говорят, но они думают, что я знаю и они не остановятся.       - Я знаю, о чём они говорят, - сказала я, продолжая пилить пластик. - Саймон нашёл подвал. Бумаги у меня. Это про заговор против академии. И они думают, что это ты их взял.       Айленд выругался, тихо, с чувством, на выдохе.       - Дураки, - сказал он. - Зачем вы в это влезли?       - Потому что мы твоя команда, - ответила я. - И потому что ты бы сделал то же самое, если бы Саймон прибежал к тебе.       Стяжки лопнули. Айленд потёр запястья, потом вдруг схватил меня за плечи и притянул к себе, и я почувствовала, как он дрожит, но не от страха, от облегчения.       - Ты идиотка, - прошептал он мне в волосы. - Идиотка, идиотка, идиотка.       - Знаю, - сказала я. - Пошли уже, пока никто не вернулся.       Но мы опоздали.       Дверь открылась, и на пороге стоял Грег.       Я замерла. Айленд вскочил, загораживая меня собой, готовый к драке, но Грег не сделал ни шага, он просто смотрел на нас, и в его глазах было то самое выражение, которое я не могла прочитать раньше.       - Уходите, - сказал он тихо. - Через чёрный ход, там никого нет. Я отвлёк охрану.       - Почему ты помогаешь нам? - спросила я, не веря своим ушам.       - Потому что я, - он помедлил, подбирая слова, - может, и козёл, но не предатель. А эти люди - они хотят уничтожить академию, а мне здесь учиться и моим друзьям, и... - он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я никогда не видела - сожаление, - и тебе тоже.       - Грег... - начала я.       - Валите, - сказал он, и голос его снова стал жёстким. - Быстро. Пока я не передумал.       Мы побежали, через чёрный ход, через разбитое окно, через кусты, через дыру в заборе. Бежали, не оглядываясь, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не перестали слушаться.       Только когда мы скрылись в лесу, Айленд остановился, согнулся, упёршись руками в колени, и задышал часто-часто.       - Документы, - сказал он. - Где они?       - У меня, - ответила я, вытаскивая из-за пазухи смятые, влажные от пота листы.       Айленд взял их, поднёс к свету телефона, прочитал. И его лицо стало ещё бледнее.       - Это не просто нападение, - прошептал он. - Это план уничтожения. Они собираются взорвать главный корпус во время выпускного экзамена, когда в нём будут все преподаватели и руководство. А пока мы будем бегать без командиров, они перебьют курсантов поодиночке.       - Откуда они знают расписание? - спросила я.       - У них есть кто-то внутри, - ответил Айленд. - И этот кто-то близок к руководству. Очень близок.       Мы переглянулись. Мы оба знали, что это значит, предатель среди своих.       - Нам нужно передать это ректору, - сказала я. - Немедленно.       - А если ректор и есть предатель? - спросил Айленд.       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как гиря.       Я не знала ответа. Но знала одно: мы должны попытаться. Даже если это будет стоить нам жизни. Потому что если не мы, то кто?              ***       Мы вернулись в академию под утро, когда небо на востоке начало светлеть, а звёзды одна за другой гасли, словно кто-то задувал их одну за другой. Курсанты уже строились на плацу, сержанты орали команды, пахло утренней кашей и порохом.              Никто не заметил нашего отсутствия или никто не подал виду.       - Идите к себе, - сказал Айленд Саймону и Эллен. - Спасибо вам, трое рисковали.       - Это мы ещё расплатимся, - усмехнулась Эллен, и в её прищуренных глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. - В следующий раз я пойду одна, с вами одни проблемы.       Она ушла, и Саймон потрусил за ней, на ходу извиняясь за что-то, в чём не был виноват.       Мы остались вдвоём.       - Тебе надо в лазарет, - сказала я, глядя на разбитое лицо Айленда.- У тебя кровь на висках.       - Потом, - ответил он. - Сначала документы.       Мы пошли к зданию администрации. Внутри было тихо, только наши шаги гулко отдавались от каменных стен, и где-то далеко-далеко, на верхнем этаже, горел свет в кабинете ректора.       - Идём, - сказал Айленд.       Мы поднялись по лестнице, прошли по коридору, остановились у массивной дубовой двери. Айленд постучал.       - Войдите, - раздался голос изнутри.       Мы вошли.       Ректор сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Он поднял голову, и я заметила, как изменилось его лицо, когда он увидел Айленда, разбитого, бледного, но живого.       - Сокерт, - сказал он. - Что случилось?              - Вот, - Айленд положил на стол карты и схемы. - Это план нападения на академию. Мы нашли его в подвале старого склада. Те, кто его там спрятал, забрали меня, пытали, хотели узнать, что я знаю, но мы сбежали.       Ректор взял бумаги, пробежал их глазами и его лицо стало таким же бледным, как у Айленда.       - Откуда у тебя это? - спросил он.       - Неважно, - ответил Айленд. - Важно то, что среди нас есть предатель и он близок к вам.       Ректор откинулся на спинку стула, потёр переносицу.       - Знаю, - сказал он тихо. - Я даже предполагаю, кто это. И давно ждал, когда этот человек ошибётся. Спасибо, Сокерт. Вы с друзьями сегодня спасли не одну жизнь.       Он встал, подошёл к нам, и протянул руку, сначала Айленду, потом мне.       - Я не забуду этого, - сказал он. - Никто не забудет.       Мы вышли из кабинета. На лестнице Айленд остановился, прислонился к стене и закрыл глаза.       - Всё кончено? - спросила я.       - Нет, - ответил он. - Только начинается. Но сегодня - мы победили.       Он открыл глаза, посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание.       - Спасибо, - сказал он. - За то, что пришла. За то, что не бросила.       - Ты бы тоже пришёл, - сказала я.       - Да, - сказал он. - Пришёл бы.       Мы стояли на лестнице, глядя друг на друга, и вокруг нас потихоньку просыпалась академия, звучали команды, хлопали двери, кто-то смеялся, кто-то ругался. Жизнь продолжалась и мы были её частью.       Айленд взял меня за руку, просто взял, без слов, без объяснений и мы пошли вниз, в этот новый день, который начался с победы.                     ***       Мы думали, что победа - это когда ты забираешь документы, передаёшь их нужным людям, и всё заканчивается. Мы думали, что предатель будет найден, наказан, и академия вздохнёт спокойно. Мы думали, что у нас есть время. Мы ошибались.       Через два дня после того, как Айленд положил бумаги на стол ректора, никто из нас не спал больше трёх часов подряд, не от храбрости, не от желания быть полезными, а от того щемящего, холодного чувства, которое поселяется в груди, когда ждёшь удара, но не знаешь, откуда он придёт, и от этого ожидания становится только хуже, потому что мозг начинает дорисовывать картины одну страшнее другой, и в итоге ты боишься не реальной угрозы, а собственных фантазий.       В тот вечер ректор созвал внеочередное военное собрание. Мы узнали об этом случайно, краем уха услышали разговор преподавателей в коридоре, когда возвращались с вечерней пробежки. Все командиры отрядов, все старшие офицеры, всё руководство академии собирались в зале заседаний, чтобы обсудить план действий. Айленд хотел пойти с ними - он теперь был командиром нашей группы, формально имел право, но его не пустили. «Ты ещё слишком зелёный», - сказал ему пожилой майор с нашивками на рукаве, и в голосе его было что-то такое, что заставило Айленда остановиться, хотя внутри него всё кипело от желания быть там, быть полезным, быть частью решения, а не проблемы.       - Это неправильно, - сказал он, когда мы вернулись в комнату. - Я был в базе врага, подвергался пыткам из-за этих данных. Я знаю, что там написано. Я должен быть там.       - Ты хочешь, чтобы они думали, что ты лезешь не в своё дело? - спросила я, сидя на кровати и перевязывая руку - шов всё ещё болел, особенно когда холодало. - Ты хочешь, чтобы они начали подозревать тебя?       - Мне плевать, что они подумают, - ответил он, и я увидела в его глазах то самое выражение, которое появлялось каждый раз, когда он чувствовал себя бессильным - смесь ярости и отчаяния, такая горькая, что её можно было пить, как отраву. - Если предатель среди них, и я останусь здесь, в стороне, они могут принять решение, которое убьёт нас всех.       - А если предатель - один из них, и ты будешь там, они просто убьют тебя раньше, чем остальных, - сказала я тихо. - Подумай об этом.       Он замолчал. Сел на стул, сжал голову руками, и я видела, как дрожат его плечи от напряжения, от страха, от того, что он не знал, что правильно, а что нет. Никто не знал. Мы все брели в темноте, на ощупь, и только надежда, глупая, слепая надежда, что мы успеем, что мы сможем, что мы не умрём сегодня, удерживала нас от того, чтобы просто лечь и закрыть глаза.       Мы легли спать, если это можно было назвать сном. Я лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как за стеной ходит Айленд, шаг туда, шаг обратно, туда, обратно, как маятник, который отсчитывает последние минуты перед взрывом.       А потом началось.       Я не услышала взрыва, я почувствовала его. Всё тело, каждая клетка, каждая косточка, они завибрировали, как струны, по которым ударили молотком. Воздух сжался, потом разжался, и меня подбросило на кровати, и я ударилась головой о стену, и в ушах зазвенело так, что я перестала слышать собственный крик.       - Айленд! - заорала я, или мне показалось, что заорала, потому что я не слышала своего голоса, только звон, бесконечный, пронзительный звон, от которого хотелось вырвать уши, только бы он прекратился.       Дверь распахнулась. Айленд стоял на пороге, и его лицо было белым, как простыня, а в глазах - чёрная паника, которую невозможно описать словами, потому что это был не страх смерти, а страх чего-то большего - потери, разрушения, конца всего, что он знал и любил.       - Нападение, - сказал он, и я прочитала это по губам. - Они здесь, начали раньше!       Мы выбежали в коридор.       Коридор, который я знала наизусть - каждая трещина на стене, каждая царапина на полу, каждый скрип двери, теперь был неузнаваем. Стены были разворочены, будто кто-то гигантской рукой содрал с них штукатурку, обнажив голый кирпич, который дымился и тлел. Пол был завален обломками, куски бетона, щепки, осколки стекла, и среди этого мусора, среди пыли и гари, лежали тела. Не мёртвые, сначала я подумала, что мёртвые, но они шевелились, стонали, пытались встать, и их лица были залиты кровью, и руки тряслись, и они звали на помощь, но никто не мог помочь, потому что все были в том же положении, раненые, оглушённые, потерянные.       - В укрытие! - закричал кто-то, и я узнала голос сержанта - того самого, который называл меня черепахой, но в этом голосе не было привычной грубости, только ужас, только отчаянная попытка сохранить порядок там, где порядка уже не было. - Все в подвалы! Бегом!       Мы побежали. Айленд схватил меня за руку и тащил за собой, и я спотыкалась, падала, вставала, бежала снова, и не чувствовала боли, потому что адреналин - лучший наркотик, он отключает всё, кроме инстинкта выживания.       В подвале было темно и тесно. Курсанты сидели на корточках, прижавшись друг к другу, и некоторые плакали - тихо, в ладони, чтобы никто не услышал, потому что плакать при всех считалось позором, хотя какое уж тут позор, когда над головой рвутся снаряды и неизвестно, увидишь ли ты завтрашний рассвет.       Айленд не плакал. Он стоял у входа, прислушиваясь к звукам снаружи, и я видела, как он считает: разрывы, выстрелы, крики, раскладывает их по полочкам, пытается понять, что происходит, сколько их, где они, как нам выбраться.       - Джейс, - сказал он тихо, так тихо, чтобы слышала только я, - у меня плохие новости.       - Какие? - спросила я, хотя не хотела знать, потому что новости и так были плохими, хуже некуда.       - Собрание. Они были в зале заседаний, когда начался обстрел. - Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах то, чего никогда не видела раньше, смирение. - Я не знаю, выжил ли кто-то.       Я закрыла глаза. Ректор. Преподаватели. Старшие офицеры. Все те, кто должен был командовать, кто должен был вести нас за собой, кто знал, что делать, все они были там, в эпицентре. И нас, курсантов, оставили одних - без приказов, без плана, без надежды на подкрепление.       - Что мы будем делать? - спросила я.       Айленд помолчал. Потом сказал:       - То, чему нас учили. Выживать.                     ***       Мы вышли из подвала через час, когда стрельба немного стихла, когда крики стали реже, когда тишина стала настолько громкой, что давила на уши сильнее взрывов.       Академия, которую мы знали, которой гордились, которую ненавидели всем сердцем по утрам, когда горн поднимал нас ни свет ни заря, этой академии больше не было. Главный корпус был разрушен до основания, от него остались только дымящиеся руины, груды кирпича и торчащие в небо балки, похожие на сломанные рёбра гигантского зверя. Плац был усеян воронками - глубокими, чёрными, с рваными краями, и в некоторых из них лежали тела, засыпанные землёй, будто кто-то попытался похоронить их прямо на месте смерти. Стены старых казарм были испещрены пулевыми отверстиями, и сквозь пробитые стены я видела внутренние помещения: развороченные койки, разбитую мебель, залитые кровью полы.       Запах был самым страшным. Смесь гари, пороха, бетонной пыли и чего-то ещё, приторного, сладковатого, такого, от чего мгновенно начинало тошнить, потому что этот запах означал одно: плоть. Горящая, разорванная, мёртвая плоть.       - Господи, - прошептала стоявшая рядом Эллен, и я впервые услышала в её голосе не спокойствие, а настоящий, неприкрытый ужас. - Господи, что они сделали?       - Ещё не всё, - сказал Айленд, и его голос был холодным, как лёд, в котором замерзла всякая надежда. - Они придут за выжившими. Мы должны быть готовы.       Мы собрали всех, кого нашли. Человек тридцать - из трёхсот. Курсанты первого, второго, третьего года, перемешанные с теми, кто поступил только в этом месяце, с теми, кто ещё не научился держать оружие. Раненые, оглушённые, полумёртвые от страха, они смотрели на Айленда как на последнюю надежду, и я видела, как тяжело ему нести этот груз - взгляды, полные ожидания, надежды, отчаяния.       - Саймон, - сказал Айленд, - ты возьмёшь раненых и отведёшь их в старые склады за лесом. Там есть подвал, который не видно сверху. Спрячьте их, запритесь и не выходите, пока мы не приду за вами.       - А если ты не придёшь? - спросил Саймон, и его голос дрожал, а веснушки на лице казались тёмными пятнами на бледной, серой, неживой коже.       - Значит, будешь ждать кого-то другого, - ответил Айленд. - Или выйдешь сам. Главное - не сидите на месте, если через три часа никого не будет. Уходите в лес. Дальше в лес и не оглядывайтесь.       Саймон кивнул и, подхватив под руку раненого курсанта, повёл группу к выходу. Я смотрела им вслед и знала я вижу их в последний раз. Не потому что они умрут. Потому что если мы выживем, мы уже никогда не будем теми, кем были минуту назад.       - А теперь - мы, - сказал Айленд, поворачиваясь к остальным - к тем, кто мог держать оружие, кто мог стоять на ногах, кто был готов драться. - Нас двенадцать. Их - неизвестно. Но они пришли сюда не за тем, чтобы захватить академию. Они пришли уничтожить всех. Не оставить никого. Поэтому у нас нет выбора. Мы будем драться. Не за флаг, не за присягу. За свою жизнь. За жизнь тех, кто в подвале. За тех, кто уже не может драться. Поняли?       - Поняли, - ответили мы, и в этом хоре не было ни пафоса, ни героизма, только глухая, животная решимость, мы умрём, но не сдадимся.       Мы разобрали оружие из разбитого склада: винтовки с треснутыми прикладами, пистолеты с неполными магазинами, ножи, гранаты, которые бог знает, когда были произведены и взорвутся ли вообще. Я взяла винтовку, хотя рука всё ещё болела, и перекинула ремень через плечо, и тяжесть оружия показалась мне странно успокаивающей, будто этот кусок металла и пластика мог защитить меня от того, что шло.       Они пришли, когда солнце уже село, и тьма опустилась на руины академии, как чёрный саван. Мы видели их в прицелы ночных прицелов, фигуры в чёрной форме, без опознавательных знаков, с лицами, скрытыми масками. Они двигались слаженно, как механизм - перебежками, прикрывая друг друга, проверяя углы, зачищая здания одно за другим.       - Двенадцать человек, - прошептала Эллен, лежавшая справа от меня, за грудой обломков. - Вооружены до зубов, у них гранатомёты.       - Вижу, - ответил Айленд, и его голос был спокоен, так спокоен, что мне стало страшно. - Мы не можем вступить с ними в открытый бой. Нас слишком мало. Мы должны разделить их. Ударить с нескольких сторон, чтобы они подумали, что нас больше.       - Как ты собираешься это сделать? - спросила я.       - Огонь и манёвр, - ответил он. - Ты и Эллен - отсюда. Привлекаете внимание, заставляете их поверить, что основная группа здесь. Двое других - с флангов. Я зайду с тыла. Когда они развернутся к вам, мы ударим.       - Это самоубийство, - сказала я.       - Война - это всегда самоубийство, - ответил он. - Разница только в том, сколько врагов ты заберёшь с собой.       Он ушёл в темноту, и я смотрела, как его фигура растворяется в дыму, и думала, если он умрёт, я не прощу себе, что не пошла с ним. Но у меня был приказ. И приказы нужно было выполнять.       Первый выстрел прозвучал неожиданно, короткая очередь, резкая, как хлыст. Я не знала, кто стрелял, наши или они, но в следующий момент ночь разорвало на части. Выстрелы, крики, взрывы - всё смешалось в одну бесконечную какофонию, и я стреляла, стреляла, не целясь, просто в сторону, куда бежали тени, куда падали тени, откуда доносились крики на незнакомом языке.       Я видела, как один из наших упал, пуля попала ему в голову, и он не закричал, не успел, просто погас, как свеча, оставив после себя тишину и дымящуюся дыру там, где минуту назад были глаза, нос, рот. Я видела, как Эллен перезаряжала винтовку дрожащими руками, как она промахнулась, как пуля выбила осколок кирпича рядом с моей головой, и я почувствовала, как по щеке течёт кровь, но больно не было, просто тепло и мокро.       - Джейс, вправо! - закричал кто-то, я повернулась и увидела его. Один из тех, в чёрном, стоял в трёх метрах, подняв автомат, и в его глазах, за прозрачным щитком маски, я увидела ту же усталость, ту же решимость, тот же страх, что и у нас.       Я выстрелила первой.       Он упал на колени, потом на бок, и больше не двигался.       Я смотрела на него и не могла отвести взгляд, и внутри меня поднималась тошнота, не от запаха крови, не от вида смерти, а от понимания, что я только что убила человека, и он был чьим-то сыном, чьим-то братом, чьим-то другом, и он тоже, наверное, хотел жить.       - Джейс! - Эллен дёрнула меня за плечо, и я очнулась. - Смотри!       Я посмотрела туда, куда она показывала.       Айленд стоял на крыше полусгоревшего склада, и за его спиной горело здание, и он был похож на чёрный силуэт на фоне пламени, как будто сама смерть, одетая в форму курсанта. Он стрелял короткими очередями, и фигуры внизу падали одна за другой, и я видела, как он не целится, не думает, не сомневается, просто делает то, чему его учили, делает это хорошо, делает это быстро, делает это, потому что если он остановится, остановятся все.       Бой длился, наверное, полчаса или вечность, я не знаю. Когда последний из нападавших упал и больше не вставал, тишина, навалившаяся на руины, была тяжелее, чем любой взрыв.       - Проверьте тела, - сказал Айленд, спускаясь с крыши. - Ни одного живого, ни одного сдающегося.       Мы подошли к нему. Двенадцать нас было в начале боя. Осталось пятеро. Эллен, я, Айленд, ещё двое парней, которых я едва знала. Остальные лежали там, среди кирпича и пыли, и никогда уже не встанут.       - Мы победили? - спросила Эллен, и в её голосе не было радости, только недоумение, только непонимание, как можно победить в войне, где все проиграли.       - Нет, - ответил Айленд. - Это был только первый удар. Они вернутся. С большими силами, мы должны уходить.       - Куда? - спросила я.       - К складам, - ответил он. - Забираем раненых и уходим в лес. Там, в горах, есть старые укрепления. Мы сможем продержаться там несколько дней. А потом... потом посмотрим.       Мы пошли, не оглядываясь, потому что оглядываться было слишком больно.                     ***       Через три дня мы узнали, что произошло на военном собрании.       Новости принёс человек, которого мы встретили в лесу, офицер, одетый в гражданское, с пробитой рукой и лихорадочным блеском в глазах. Он шёл один, без оружия, без документов, и когда мы его подобрали, он не мог говорить, только пил воду, сжимая кружку здоровой рукой, и смотрел на нас глазами, в которых застыл такой ужас, что я не могла смотреть ему в лицо.       - Их убили всех, - сказал он наконец, когда смог говорить. - Ректора. Преподавателей. Офицеров. Собрали в зале, начали обсуждать план обороны, и в этот момент подали чай.       - Чай? - переспросил Айленд, и его голос был жёстким, как лезвие. - Что, яд?              - Не сразу, - офицер покачал головой, и я увидела, как слезы текут по его грязному, исцарапанному лицу. - Сначала никто не заметил. Просто головная боль, слабость, тошнота. Кто-то подумал - усталость, напряжение. А потом у ректора пошла кровь из носа. И у майора Стивенса. И у полковника Верещагина. Кровь текла изо рта, из ушей, из глаз, и никто не мог остановить её, потому что яд разъедал сосуды изнутри, и у них не было противоядия, никто не знал, какой это яд, никто не успел.       Он замолчал, сглотнул, и я видела, как дрожат его плечи, мелко, часто, как у человека, который уже перестал верить в спасение, но ещё не перестал чувствовать боль.       - Я выжил, потому что не пил чай, - сказал он. - Я не люблю чай. В тот вечер я попросил воды. И когда все начали падать, я смог выбраться. Я видел, как они умирали, корчились на полу, задыхались, звали на помощь, которую никто не мог прийти. А потом пришли те, в чёрном, и добили тех, кто ещё дышал. Я слышал выстрелы в зале, пока бежал по коридору. Один за другим. Один за другим.       В нашем лагере, в старых укреплениях, где мы укрылись вместе с ранеными, наступила тишина. Такая тишина, в которой слышно, как бьются сердца - неровно, испуганно, как будто каждый из нас ждал очереди.       - Ректор мёртв? - спросила я, хотя уже знала ответ.       - Мёртв, - кивнул офицер. - И не только он. Вся верхушка. Мы остались без командования, без связи, без плана. Только то, что есть у вас.       Айленд стоял у стены, прислонившись лбом к холодному камню, и я не видела его лица, но видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, как побелели костяшки.       - У нас есть документы, - сказал он не оборачиваясь. - Те, что мы нашли в подвале. Там список целей. Даты. Имена. Если мы передадим их в центр, они смогут предотвратить следующие удары.       - Как мы их передадим? - спросила Эллен. - У нас нет связи. Вся техника уничтожена. Ближайший город — в двух днях пути, и он, скорее всего, уже захвачен.       - Значит, будем идти, - сказал Айленд, поворачиваясь к нам. Его лицо было бледным, глаза, красными, но в них горело что-то, что я принимала за решимость, хотя, возможно, это была просто усталость, дошедшая до такой степени, что перестала отличаться от храбрости. - Пешком. Лесами. Ночью. Если повезёт, через три дня мы будем в центре.       - А раненые? - спросила я.       - Останутся здесь, - ответил он. - С Эллен и ещё двумя. Я возьму тебя и ещё одного. Трое - самая быстрая группа. Остальные - прикрывают тыл.       - Почему я? - спросила я, хотя знала почему.       - Потому что ты единственная, кому я доверяю, - сказал он, и это прозвучало так просто, так обыденно, будто он сказал «потому что сегодня вторник» или «потому что идёт дождь». - И потому что ты не бросишь меня в середине пути.       Я хотела сказать, что он не прав, что я могу бросить, что я не такая надёжная, как он думает, но промолчала, потому что это была ложь и он знал это.       Мы собрались в дорогу за час, взяли еду, воду, патроны, карту, которую нашли в кабинете убитого майора. На прощание Эллен обняла меня - впервые за всё время нашего знакомства, и я почувствовала, как она дрожит.       - Возвращайтесь, - сказала она. - Трое.       - Обязательно, - ответила я, и это было ещё одна ложь, потому что я не знала, вернёмся ли, и она не знала, и никто не знал.       Мы ушли в ночь.                     ***       Лес встретил нас тишиной, не той, мирной тишиной, в которой можно спать и видеть сны, а той, которая давит на уши, на глаза, на кожу, заставляя оглядываться на каждый шорох, на каждый треск ветки, на каждое движение в темноте.       Мы шли быстро, почти бежали, не включая фонарей, только свет звёзд и тонкий серп луны, который то появлялся, то исчезал за тяжёлыми, свинцовыми облаками. Я смотрела под ноги, стараясь не наступать на сухие ветки, не шуршать листвой, не дышать слишком громко, потому что в этой тишине даже дыхание казалось выстрелом.       Айленд шёл впереди, иногда останавливаясь и поднимая руку, сигнал «замри». Мы замирали, слушали, вглядывались в темноту, потом шли дальше.       В какой-то момент я почувствовала, что за нами следят.       Не услышала, не увидела - просто почувствовала, тем древним, звериным чутьём, которое просыпается в человеке, когда он становится добычей. Волосы на затылке встали дыбом, по спине побежал холодный пот, и я ускорила шаг, почти переходя на бег, чтобы только не отстать от Айленда.       - Не оглядывайся, - прошептал он, и я поняла - он тоже чувствует.       Мы ускорились. За нами тоже.       На поляне, когда луна вышла из-за облаков и залила всё вокруг серебристым светом, я увидела их тени. Четыре. Может, пять. Они двигались быстро, прямо, не прячась, они знали, что мы их заметили, и больше не скрывались.       - Бежим, - сказал Айленд.       Мы побежали. Не в лес, а от леса, от теней, от преследователей, которые с каждой минутой становились ближе. Я спотыкалась о корни, цеплялась за кусты, рвала одежду о сучья, но бежала, бежала, потому что в голове стучало только одно слово - жить, жить, жить.       Выстрелы зазвучали, когда мы уже выбежали на дорогу, старую, разбитую грунтовку, которая вела к городу. Пуля просвистела рядом с ухом, и я не услышала звука, только почувствовала, как что-то горячее коснулось щеки, и упала, споткнувшись о собственные ноги.       - Джейс! - Айленд подхватил меня, поставил на ноги, и мы побежали дальше, и за спиной слышались крики, и выстрелы, и топот ног, и я думала - это конец, сейчас они догонят, сейчас убьют, сейчас всё закончится.       Но они не догнали.       Мы свернули в овраг, переждали, пока тени пробегут мимо, и потом, когда тишина вернулась, выползли на другую сторону и продолжили путь, медленнее, осторожнее, стараясь не оставлять следов.       К утру, когда небо начало светлеть, а звёзды одна за другой гасли, мы остановились у заброшенного дома на окраине города. Айленд заглянул внутрь, проверил комнаты, чердак, подвал, и когда убедился, что никого нет, кивнул:       - Отдыхаем три часа, потом идём дальше.       Я села на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Всё тело болело, мышцы ныли, голова гудела, руки дрожали от пережитого страха.       - Мы сделаем это, - сказал Айленд, садясь рядом. - Мы дойдём.       - Откуда ты знаешь? - спросила я, не открывая глаз.       - Потому что мы ещё живы, - ответил он. - А живым всегда есть за что бороться.       Я почувствовала, как его рука накрыла мою - тёплая, шершавая, сбитая. И в этом прикосновении было что-то такое, от чего страх отступил — не исчез, нет, но перестал быть главным.       Я открыла глаза. Посмотрела на него.       Он смотрел на меня.       И в ту секунду, в этом полуразрушенном доме, среди пыли и паутины, под звуки далёких выстрелов и запах гари, я поняла, мы не просто боремся за жизнь. Мы боремся за право быть вместе и это стоило всего.       - Отдыхай, - сказал он. - Я посторожу.       Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, чёрный, глубокий, как колодец, на дне которого не было ни страха, ни боли, только покой.       Айленд сидел рядом.       И этого было достаточно.                     ***       Город встретил нас тишиной, той самой, которая бывает только перед большой бедой, когда люди ещё не знают, что случится, но звери уже учуяли запах смерти и попрятались по норам. Мы шли по пустым улицам, прижимаясь к стенам домов, вглядываясь в каждое тёмное окно, в каждую приоткрытую дверь, в каждую тень, которая могла оказаться засадой.       Райан шёл замыкающим, и я слышала его тяжёлое дыхание за спиной, он был ранен ещё в той первой стычке в лесу, когда мы отбивались от преследователей, но не жаловался, не просил остановиться, просто шёл, переставляя ноги через силу, и иногда тихо ругался сквозь зубы, когда повязка на его плече промокала кровью.       Штаб располагался в старом административном здании в центре города, мы знали это по карте, которую нашли в развалинах академии. Туда должны были стекаться все донесения, туда должны были прибыть подкрепления, там должен был находиться тот, кто примет наши документы, кто поверит нам, кто отдаст приказ остановить вторую волну.       Мы подошли к зданию на рассвете, когда небо на востоке только начинало розоветь, а фонари ещё горели, отбрасывая на мокрый асфальт длинные жёлтые пятна. У входа стояли часовые - двое, с автоматами, в форме, которую я не узнала. Не наша академия, не регулярная армия, что-то другое, чёрные береты, серебряные шевроны с изображением волчьей головы.       - Стой, - сказал один из них, когда мы подошли ближе. - Кто такие?       - Курсанты военной академии, - ответил Айленд, и голос его был ровным, спокойным, хотя я видела, как дрожит его рука, прижатая к бедру. - У нас срочное донесение для командования. О нападении.       Часовые переглянулись. Потом один из них кивнул и отступил в сторону, пропуская нас внутрь.       - Вас встретят, - сказал он. - Идите прямо, потом налево, потом вниз по лестнице.       Мы вошли. Внутри пахло дезинфекцией, пылью и чем-то ещё, сладковатым, приторным, как в морге, когда тела уже обработали формалином, но запах смерти всё равно не уходит, въедается в стены, в пол, в потолок.       - Мне здесь не нравится, - прошептал Райан, и я услышала, как он передёрнул затвор. В последний момент, перед входом, мы решили не сдавать оружие, спрятав пистолеты под куртками.       - Мне тоже, - ответил Айленд. - Но выбора нет.       Лестница вела вниз, в подвал, и с каждым шагом воздух становился всё холоднее, всё тяжелее, и я чувствовала, как страх - липкий, холодный страх, обволакивает мои внутренности, сжимает желудок, поднимается к горлу.       Внизу нас ждали.       Человек за столом, полный, с лоснящимся лицом и маленькими, заплывшими жиром глазками, сидел в окружении офицеров и просматривал какие-то бумаги, когда мы вошли. Он поднял голову, посмотрел на нас, сначала на Айленда, потом на меня, потом на Райана, и улыбнулся. Улыбка была масляной, прилипчивой, такой, от которой хотелось отодвинуться, отойти, вытереть лицо.       - Айленд Сокерт, - сказал он, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. - Мы вас ждали.       - Откуда вы знаете моё имя? - спросил Айленд, и я услышала, как в его голосе появилась сталь, та самая, которая всегда появлялась перед тем, как он принимал бой.       - О, мы много о вас знаем, - ответил человек, откидываясь на спинку стула. - Ваш отец, например, был хорошим другом нашего... инвестора. А ваша мать, мы до сих пор не можем найти её могилу, знаете ли. Это нас огорчает.       Я видела, как побелело лицо Айленда, как сжались его кулаки, как дернулась его рука туда, где обычно висел нож.       - Документы, - сказал Айленд, и голос его звучал ровно, хотя я знала, чего ему это стоило. - У нас документы о готовящемся нападении на академии. Мы должны передать их командованию.       - Командование уже всё знает, - ответил человек, и улыбка его стала шире, маслянистее, омерзительнее. - Потому что командование - это мы. И нападение - это тоже мы.       Я не поверила своим ушам. Не могла поверить. Смотрела на его заплывшее лицо, на маленькие глазки, на жирные пальцы, перебирающие бумаги, и не могла понять - это правда? Это происходит на самом деле?       Райан, стоявший позади меня, выругался - коротко, зло, и я услышала, как его рука легла на пистолет.       - Не надо, - тихо сказала я ему. - Их слишком много.       - Вы... - начал Айленд, но не закончил.       - Мы, - кивнул человек. - Вся эта война, весь этот хаос - всё спланировано. Академия была лишь первой целью. Старые, закостенелые методы обучения, устаревшие уставы, неподкупные преподаватели, всё это мешало нашему... бизнесу. А теперь - теперь у нас есть всё. Власть. Ресурсы. И вы, дорогие курсанты, вы будете нашими гостями до тех пор, пока не расскажете всё, что знаете.       Он махнул рукой, и из тени, из углов, откуда мы не заметили, вышли люди в чёрном, с оружием, с наручниками, с холодными, пустыми лицами.       - Не сопротивляйтесь, - сказал человек. - Это бесполезно.       - Заткнись, жирная тварь, - сказал Райан, и выхватил пистолет.       Он успел выстрелить дважды: первый раз в потолок, просто чтобы создать шум и панику, второй раз, в одного из людей в чёрном, который слишком близко подошёл к Айленду. Но потом их было слишком много, они навалились на него, скрутили, выбили оружие, и я слышала, как хрустнула его рука, когда её выворачивали за спину.       - Райан! - закричала я, но меня уже тоже держали двое, с железными пальцами, впившимися в мои плечи.       - Не рыпайся, Лонтрант, - прохрипел Райан, и в его голосе, несмотря на боль, слышалась усмешка. - Мы ещё повоюем.       - Вряд ли, - сказал человек за столом и снова улыбнулся. - Уведите их.       Нас развели по разным машинам. Я слышала, как Айленда бросили в одну, Райана в другую, меня в третью. Завязанные глаза, связанные руки, тряска по разбитой дороге, и тишина, та самая, которая бывает перед тем, как боль станет твоим единственным собеседником.                     ***       Они пришли за мной через час или через день, я не знаю, время в этой камере потеряло смысл, превратилось в тягучую, вязкую субстанцию, которая тянулась бесконечно, как жвачка, прилипающая к подошве.       Двое. В чёрном. Без масок. У одного был шрам на всю щеку, старый, белый, похожий на молнию; у второго - пустые, мёртвые глаза, которые смотрели сквозь меня, как сквозь стекло.       - Выходи, - сказал тот, со шрамом, и его голос не предвещал ничего хорошего.       Я вышла, меня провели по коридору, в котором ярко горели лампы, нестерпимо ярко, так что глаза слезились, а голова начинала кружиться, и втолкнули в комнату.       Комната была белой. Белые стены, белый пол, белый потолок. Посередине стул, металлический, с ремнями на подлокотниках и подножках. Рядом стол, на котором лежали инструменты. Я не стала смотреть, какие, потому что знала, если я увижу их, я сломаюсь раньше, чем они начнут.       - Садись, - сказал человек с пустыми глазами.       Я села. Меня пристегнули. Ремни были тугими, они врезались в запястья, в лодыжки, в грудь, и я не могла пошевелиться, только голову поворачивать, но это тоже было бесполезно, потому что вокруг были только белые стены и белый свет и белая, глухая тишина.       - Где документы? - спросил человек со шрамом. - Те, что вы нашли в подвале академии.       - Я не знаю, - сказала я.       Он ударил меня по лицу, резко, без замаха, с такой силой, что моя голова мотнулась в сторону, а во рту появился привкус крови.-       - Где документы ? - повторил он.       - Я не знаю, - повторила я.       Удар с другой стороны. Челюсть хрустнула, и я почувствовала, как что-то острое, наверное, сломанный зуб впивается в десну.       - Где прячется группа?       - Не знаю.       или меня долго. Я перестала считать удары, перестала чувствовать лицо, перестала понимать, где я и что происходит, только слышала свой голос чужой, тонкий, разбитый, который снова и снова повторял одно и то же: «не знаю, не знаю, не знаю».       Потом они взялись за инструменты.       Первый был пинцет - длинный, металлический, холодный. Человек со шрамом взял меня за руку, за ту самую, с зашитым порезом, который ещё не зажил до конца, и начал поддевать край раны, оттягивать кожу, засовывать пинцет внутрь, туда, где ещё болели мышцы, где ещё не срослись ткани.       Я закричала. Не могла сдержаться. Крик вырвался из горла, как зверь, как живое существо, и повис в белой комнате, отражаясь от белых стен, умножаясь, удесятеряясь, пока не стало казаться, что кричат не я, а кто-то другой, кто-то, кто заперт внутри меня и пытается вырваться наружу.       - Где документы? - спросил человек с пустыми глазами, пока его напарник копался в моей ране, раздвигая края, обнажая влажную, розовую плоть.       - Не... знаю, - прошептала я, и слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью, с потом, с соплями, и я задыхалась, я не могла дышать, не могла говорить, не могла думать.       Они перестали. Потом взялись за другое, за ногти. Не буду описывать, как это было, потому что даже сейчас, когда я описываю эти строки, мои пальцы дрожат, а перед глазами встаёт та белая комната, тот белый свет, те белые лица. Скажу только, боль была такой, что я потеряла сознание. И пришла в себя. И снова потеряла. И снова пришла.       В перерывах между пытками, когда они выходили покурить или просто давали мне отдышаться, я слышала крики. Из соседних комнат. С разных сторон. Один голос я узнала сразу - Айленд. Он не кричал, нет, он никогда не кричал, даже когда боль была невыносимой, но я слышала его хрипы, его сдавленные стоны, его дыхание, прерывистое, тяжёлое, как у зверя, попавшего в капкан.       Другой голос был Райана. Он кричал. Он кричал так, что у меня стыла кровь в жилах, и я молилась - не богам, которых не было в этой белой комнате, а просто пустоте, просто тишине, просто той маленькой искре надежды, которая ещё теплилась где-то глубоко внутри, чтобы он выдержал. Чтобы не сломался. Чтобы не сказал им то, что они хотели услышать.       - Где документы? - спрашивали они каждый раз, когда я открывала глаза.       - Я не знаю, - отвечала я, потому что это была правда, я действительно не знала, Айленд забрал их у меня перед входом в штаб, сказал, что так будет безопаснее, и теперь я не знала, где они, и не могла сказать даже под пыткой, потому что нечего было говорить.       - Вы везучие, - сказал человек со шрамом, когда они наконец остановились. - Некоторые ломаются на первом же вопросе. А вы - нет.       - Это не везение, - прохрипела я, и мой голос звучал как скрежет ржавого железа. - Это просто... потому что я правда... не знаю.       - Жаль, - сказал он и кивнул напарнику. - Завтра продолжим.       Они оставили меня на стуле, пристёгнутую, окровавленную, разбитую. Я сидела и смотрела в белый потолок, и думала о чём-то далёком, светлом: о доме, о маме, о брате, который остался в той школе, о друзьях, которые сейчас находятся в безопасности..       «Не ломайся, - говорил голос Айленда в моей голове. - Не ломайся. Я найду тебя».       Я не ломалась. Но боль - она была повсюду. В каждом вдохе, в каждом ударе сердца, в каждой мысли. Боль стала мной, и я стала болью, и мы были одним целым, скованным ремнями на белом стуле в белой комнате под белым светом.                     ***       На третий день или на пятый, я уже не помню, случилось нечто, чего я не ожидала.       Я сидела на своём стуле, смотрела в одну точку, и ждала, когда они придут снова, когда возьмутся за инструменты, когда снова начнётся боль. Я уже не боялась. Я перестала бояться на второй день, когда поняла, что бояться - это слишком большая роскошь для человека, у которого отняли всё, кроме жизни.       И вдруг - шум.       Не тот, привычный шум шагов, хлопанья дверей, приглушённых голосов. Другой. Крики, выстрелы, топот многих ног, грохот чего-то тяжёлого, падающего на бетонный пол.       - Что... - начала я, но не договорила.       Дверь моей камеры распахнулась.       На пороге стоял курсант, не старше меня, в разорванной форме, с окровавленным лицом и горящими глазами. В руках он держал автомат, направленный в пол, и тяжело дышал, как после долгого бега.       - Лонтрант? - спросил он, и я узнала его - это был один из тех, кто остался в лагере, один из тех, кого мы оставили прикрывать раненых. - Лонтрант, ты жива?       - Жива, - прошептала я, и этот шёпот стоил мне всех сил, которые у меня оставались.       Он подбежал, начал расстёгивать ремни, и его руки дрожали, то ли от страха, то ли от ярости, то ли от того, что он видел там, за этими стенами.       - Сколько вас? - спросила я, когда ремни упали и я смогла пошевелиться, боль пронзила каждую клетку, каждую косточку, каждое сухожилие.       - Пятнадцать, - ответил он. - Те, кто не ждал, а действовал. Мы поняли, что вы не вернулись вовремя, и пошли за вами. Эллен догадалась, что штаб - это ловушка. Мы нашли подкрепление, не здесь, в другом месте. Настоящее подкрепление.       - Откуда? - спросила я, вставая, опираясь на его плечо, потому что сама стоять уже не могла, ноги подкашивались, и мир плыл перед глазами.       - Из центра, - ответил он. - Мы вышли на связь через старый военный спутник. Они уже знают о заговоре и идут сюда. Но мы решили не ждать, мы решили действовать сами.       Мы вышли в коридор. Он был заполнен дымом, пахло порохом и кровью, и на полу лежали тела - наши и чужие. Я не смотрела на них, потому что боялась увидеть знакомые лица.-       - Айленд, - сказала я. - Где Айленд?       - Его уже вывели, - ответил курсант. - Он жив. Пытали, как и тебя, но не сломался. Документы при нём, он спрятал их так, что никто не нашёл.       - А Райан?       Курсант помолчал. Потом сказал:       - Райана мы нашли первым. Он... он держался дольше всех. Не сдал никого. Они сломали ему обе руки и повредили позвоночник. Но он жив. Он в машине, его отправляют в госпиталь.       Я выдохнула, впервые за эти дни и почувствовала, как слёзы текут по лицу, смешиваясь с кровью, с грязью, с потом.       Мы вышли на улицу, на воздух, на холодный, свежий воздух, и я жадно глотала его, не в силах остановиться, и кашляла, и задыхалась, и снова глотала.       Вокруг шёл бой, не тот, беспорядочный, панический, который мы пережили в академии, а организованный, слаженный, с приказами, с манёврами, с расчётом. Курсанты - наши курсанты, те, кто выжил, те, кто не сдался, те, кто не ждал, дрались с людьми в чёрной форме, и я видела, как они побеждают, шаг за шагом, этаж за этажом, комната за комнатой.       Айленда я нашла у входа, он стоял, прислонившись к стене, с автоматом в руке, и стрелял короткими очередями, прикрывая отход наших. Его лицо было разбито, синяки, ссадины, запёкшаяся кровь, но глаза горели тем же огнём, который я видела тогда, на крыше, в ночь нападения.       - Джейс, - сказал он, увидев меня, и в его голосе не было удивления, только облегчение, такое огромное, что оно, казалось, заполнило всё пространство вокруг. - Я знал, что ты выдержишь.       - Ты обещал найти меня, - сказала я, и мои губы дрожали, и слёзы текли по лицу, и я не могла их остановить. - Ты нашёл.       - Я всегда нахожу то, что ищу, - ответил он, и, опустив автомат, сделал шаг ко мне, и обнял - осторожно, боясь причинить боль, но я прижалась к нему, вцепилась в его куртку и не могла отпустить, не могла, не могла, не могла.       - Райан? - спросила я.       - Жив, говнюк - ответил Айленд. - Еле-еле, но жив. Врачи говорят, что будет ходить. Но руки... руки, наверное, уже нет.       Мы замолчали. Не было слов, таких, которые могли бы выразить то, что мы чувствовали. Скорбь. Гнев. Облегчение. Боль. Всё смешалось в одно - тяжёлое, густое, как смола, чувство, которое не имело имени.       - Всё кончено? - спросила я.       - Почти, - ответил он. - Осталось самое главное.                            ***       Зачинщиков взяли живыми, тех, кто не успел сбежать, не успел застрелиться, не успел уничтожить улики. Человек с лоснящимся лицом сидел в углу, прижавшись спиной к стене, и его жирные пальцы дрожали, когда наши курсанты зачитывали ему список обвинений.       - Измена, - читал Айленд, и голос его звучал твёрдо, как приговор. - Организация нападения на военное учебное заведение. Убийство преподавательского состава. Пособничество террористической организации. Пытки военнопленных.       - Вы, не военнопленные, - прошептал человек, и его маленькие глазки бегали из стороны в сторону, ища выход, которого не было. - Вы курсанты. И не имеете права...       - Мы имееи право на всё, что сейчас делают с вами, по приказу настоящего вышестоящего органа - перебил его Айленд. - Потому что вы развязали войну против своих, а за это нет пощады.       Человека увели. За ним - его подельников. Мы стояли на плацу, том самом, где когда-то бегали по утрам, где нас ругал сержант, где мы получали наши первые награды и первые выговоры, и смотрели, как их уводят.       Райана привезли на носилках. Он был бледен, как полотно, с провалившимися щеками и глубокими тенями под глазами, но когда его проносили мимо нас, он открыл глаза и слабо улыбнулся.       - Ну что, Лонтрант, - прошептал он, и его голос был едва слышен. - Говорил я тебе - мы ещё повоюем.       - Повоюем, - ответила я, сжимая его холодную, неподвижную руку. - Обязательно повоюем.       Его унесли. Я смотрела вслед и думала о том, сколько же мы потеряли. Не только убитых, тех, кто остался жив, но уже никогда не будет прежним. Райан с его сломанными руками. Я с моими шрамами на теле и в душе. Айленд, который больше не спит по ночам, потому что каждую тьму ему мерещатся люди в чёрном.       Нас было мало. Очень мало. Из трёхсот курсантов, которые начинали этот год, в живых осталось меньше восьмидесяти. Из преподавателей - ни одного. Академия лежала в руинах, и, наверное, никто не будет её восстанавливать, слишком много крови, слишком много смерти, слишком много боли.       - Что теперь? - спросила я, глядя на Айленда.       - Теперь - ждать, - ответил он. - Приедет настоящее командование. Будут допросы. Следствие. Трибунал. Виновных посадят - надолго, может быть, навсегда.       - А нас? - спросила я.       - А нас - наградят, - сказал он. - И отправят по домам. Или в другие академии, или в армию. Кто знает.       - Я не хочу домой, - сказала я, и это была правда, домой было некуда - родители оставили меня здесь, брат был в той странной школе, и я не знала, жив ли он, и боялась узнать.       - Тогда оставайся со мной, - сказал Айленд. - Куда бы я ни пошёл. Оставайся.       Я посмотрела на него. На его разбитое лицо, на его серые глаза, на его руки, сжимающие автомат, и поняла, что это единственное место, где я хочу быть. Не дом. Не академия. Не война. А рядом с ним.       - Останусь, - сказала я. - Если ты останешься.       - Я никуда не уйду, - ответил он. - Никогда.       Вдалеке послышался гул моторов, подходила помощь. Настоящая. Та, которая не предаст.       Мы стояли и смотрели, как первые машины въезжают на плац, как из них выходят люди в форме, которую мы знали - наша форма, наша армия, наши.       - Всё кончено, - сказала я.       - Да, - ответил Айленд. - На этот раз - действительно всё.       Он взял меня за руку, ту самую, израненную, перевязанную, и сжал. Не больно. Крепко. Так, как сжимают то, что не хотят потерять.       И мы пошли навстречу машинам, двое израненных, уставших, сломленных, но не сломанных. И в этот момент, когда первые лучи солнца коснулись наших лиц, я поняла, что мы победили. Не страну. Не войну. Не заговорщиков. Мы победили страх. Своих внутренних демонов. Свою собственную слабость.       И это была самая главная победа.                     ***       Через месяц состоялся трибунал.       Райана привезли в инвалидном кресле. Он был бледнее обычного, но держался прямо, и его глаза, те самые, которые смотрели на мир сквозь вечно прищуренные веки — горели тем же огнём, что и в день нашего знакомства.       Мы сидели в зале, выжившие курсанты, свидетели, те, кто потерял друзей, кто потерял преподавателей, кто потерял всё, и смотрели, как судьи в чёрных мантиях зачитывают приговор.       Организаторы заговора - пожизненное заключение. Их подельники - от двадцати лет до пожизненного. Те, кто пытал нас, - расстрел. Тот, кто пытал Райана, искалечил его руки и спину, - расстрел, без права на помилование.       Райан не аплодировал. Не улыбался. Просто сидел в своём кресле и смотрел на то, как уводят людей, которые сделали его инвалидом в двадцать лет. И я видела, как дрожат его пальцы на подлокотниках единственные, которые ещё слушались.       Я не чувствовала радости. Не чувствовала удовлетворения. Только пустоту, огромную, холодную пустоту, которую не могли заполнить ни приговоры, ни награды, ни слова утешения.       Айленд сидел рядом и держал меня за руку. Райан слева от меня, в своём кресле. Мы не смотрели друг на друга, мы смотрели вперёд, туда, где за окном виднелось небо, чистое, голубое, без единого облака.       - Что теперь? - спросила я, как тогда, на руинах.       - Теперь - жить, - ответил Айленд.       - И ждать, пока врачи скажут, что я снова могу держать винтовку, - добавил Райан, и в его голосе, несмотря ни на что, слышалась та самая усмешка - горькая, злая, но живая.       Я кивнула.       Жить.       Это было самое трудное.       И самое важное.                     ***       После трибунала наступила тишина. Не та, спасительная, которая лечит раны, а та, глухая и тягучая, когда каждый звук кажется слишком громким, каждое прикосновение - слишком острым, каждый взгляд - слишком внимательным. Мы жили в пустом здании общежития, которое чудом уцелело во время обстрела, я, Айленд, Райан в своей отдельной комнате на первом этаже, и ещё несколько десятков курсантов, которые слонялись по коридорам, не зная, чем себя занять, потому что занятий больше не было, расписание рассыпалось, как карточный домик, а будущее было таким туманным, что в нём можно было заблудиться, даже не сделав шага.       Я почти не выходила из комнаты.       Руки мои заживали медленно, швы ещё болели, пальцы на правой руке плохо сгибались, ногти на левой отросли только наполовину, и под ними всё ещё виднелись тёмные, запёкшиеся сгустки крови, которые не отмывались. Лицо постепенно возвращало себе нормальный цвет, синяки побледнели, ссадины затянулись, но под левым глазом осталась тонкая белая полоска, след от удара, который мог лишить меня зрения, если бы попал на сантиметр выше.       Я не смотрела в зеркало. Не потому что боялась увидеть себя - изуродованную, разбитую, чужую. А потому что в зеркале я видела не себя, а ту комнату, белые стены и белый свет, и человека со шрамом, который наклонялся ко мне с пинцетом в руке, и человека с пустыми глазами, который смотрел, как я кричу.       Айленд заходил каждый вечер. Садился на стул у кровати, брал меня за руку, за ту, что болела меньше, и просто сидел молча, потому что слова были бесполезны. Иногда он приносил чай горячий, крепкий, слишком сладкий, потому что сахара в столовой было навалом, а нормальной заварки не было уже неделю. Я пила этот чай, и тепло разливалось по груди, и на мгновение становилось легче.       - Как ты? - спрашивал он каждый раз.       - Нормально, - отвечала я каждый раз.       Мы оба знали, что это ложь. Но ложь иногда была нужнее правды, она создавала иллюзию нормальности, за которую можно было уцепиться, как за спасательный круг, когда тонешь в открытом море.                            ***       На десятый день после трибунала Айленда вызвали в штаб, новый штаб, который развернули в соседнем городе, туда, где засело временное командование. Какие-то бумаги, какие-то подписи, какие-то формальности, без которых невозможно было двигаться дальше. Он уехал утром, пообещав вернуться к вечеру, и я осталась одна в комнате, слушая, как за окном шумит ветер, как где-то в коридоре смеются курсанты, как Райан внизу пытается играть на гитаре — одной рукой, потому что вторая всё ещё была загипсована, и получалось у него плохо, но он не сдавался.       Они пришли после обеда.       Я не слышала шагов, коридоры были старыми, с толстыми стенами, и звук приглушался, превращаясь в едва различимый шелест. Я не слышала, как открылась дверь, замок был сломан ещё при обстреле, и мы держали её на подпорке, тяжёлом стуле, который я каждый вечер приставляла к ручке, а каждое утро убирала, потому что боялась, что кто-то войдёт без стука.       Я не слышала, как стул отодвинули, услышала только дыхание - чужое, тяжёлое, с хрипотцой, когда оно коснулось моего затылка.       - Лонтрант, - голос Грега. Я узнала бы его где угодно, даже сквозь шум боя, даже сквозь боль, даже сквозь сон. - Скучала?       Я резко обернулась. Он стоял в дверях, не один. С ним были двое, я не знала их имён, но узнала лица. Курсанты, наши. Те, кто выжил. Те, кто сражался плечом к плечу с нами в ту ночь, те, кто, наверное, держал оружие и прикрывал наши спины.       - Что тебе нужно, Грег? - спросила я, и голос мой был ровным, хотя внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять.       - Поговорить, - сказал он, делая шаг в комнату. - Мы же не виделись столько времени. Айленд всё время был рядом, не подойти. А теперь, он уехал.       - Уходи, - сказала я. - Пожалуйста.       - Ну зачем же так, - усмехнулся Грег, и его улыбка была такой же масляной, как у того человека в подвале, такой же прилипчивой, такой же омерзительной. - Ты же теперь свободная девушка. Никто не смотрит. Никто не узнает.       Он подошёл ближе. Я встала с кровати, отступила к стене, упёрлась спиной в холодные обои и поняла, что мне некуда бежать. Дверь была за спинами его дружков. Окно на втором этаже, с решёткой, которую мы сами поставили после обстрела. Нож под подушкой, но до подушки было шагов пять, а Грег уже был в двух.       - Не трогай меня, - сказала я, и в моём голосе впервые за долгое время появилась мольба. Я ненавидела себя за это, ненавидела за то, что прошу, что унижаюсь, что боюсь, но я действительно боялась, потому что знала, Грег не остановится, если я скажу «нет». Он никогда не останавливался.       - А то что? - спросил он, и его рука легла на моё плечо, тяжёлая, влажная, противная. - Пожалуешься Айленду? Он же тебе не муж, не жених, просто так, парень для утешения. Или ты думаешь, что он тебя спасёт? Он далеко. А мы, здесь.       Я ударила его. Левой рукой, потому что правая всё ещё болела, но удар вышел слабым, Грег даже не пошатнулся, только усмехнулся шире и схватил меня за запястье, сжал так, что кости хрустнули, и я закричала, не от боли, нет, от ужаса, от того, что это происходило снова, что меня снова ломали, снова брали, снова делали вещью.       - Держите её, - сказал Грег своим дружкам, и они подошли, схватили меня за руки, за плечи, прижали к стене, и я не могла пошевелиться, только смотрела на него расширенными от ужаса глазами, и он смотрел на меня, и в его взгляде не было ничего человеческого, только желание, только власть, только наслаждение от чужой беспомощности.       - Знаешь, - сказал он, наклоняясь к моему уху так близко, что я чувствовала его дыхание кислое, с запахом дешёвого табака, - я давно хотел тебя. Ещё тогда, в первый день. Ты была такая гордая, такая недоступная. Думала, что если есть Айленд, то ты в безопасности.       - Пусти, - прошептала я, и слёзы текли по лицу, не потому что я хотела плакать, а потому что тело перестало меня слушаться, оно жило своей жизнью, истеричной, испуганной, предательской.       - А теперь, нет безопасности, - сказал Грег, и его рука легла мне на талию, скользнула ниже, под край рубашки, и я почувствовала его пальцы на своей коже - холодные, грубые, они оставляли следы, которые я буду чувствовать ещё долго после того, как он уйдёт.       Я закричала. Громко. Так громко, как не кричала даже под пытками. Не от боли, от унижения, от того, что меня снова делали жертвой, а я не хотела быть жертвой, я хотела быть воином, я хотела быть сильной, я хотела быть той, кто стреляет, а не той, по ком стреляют.       - Заткните её, - сказал Грег, и один из его дружков зажал мне рот ладонью, большой, шершавой, пахнущей порохом и потом, и я не могла дышать, не могла кричать, только смотрела на Грега, а он расстёгивал свою куртку, и его глаза блестели в полумраке, как у зверя, который настиг добычу.       А потом дверь распахнулась.       Я не видела, кто это был, мои глаза застилали слёзы и тьма, но услышала выстрел. Короткий, резкий, он разорвал тишину, как молния разрывает небо. Грег отшатнулся, отпустил меня, и я сползла по стене на пол, сжимаясь в комок, закрывая голову руками, дрожа так, что зубы стучали, как кастаньеты.       - Руки вверх, - сказал голос Райана. Я узнала его, - хриплый, срывающийся, но твёрдый, как сталь. - Быстро. Все трое. Мордой в пол.       Грег и его дружки подчинились, не потому что испугались Райана, а потому что он был с пистолетом, а они - без. В комнату вбежали ещё курсанты, те, кто услышал крики, те, кто не остался равнодушным. Грега скрутили, выволокли в коридор, и я слышала, как он ругается, как обещает всем нам «весёлую жизнь», как его голос удаляется и затихает где-то в конце лестницы.       - Джейс, - Райан опустился на колени рядом со мной, и его рука — единственная, здоровая, — легла на моё плечо. - Джейс, смотри на меня. Всё кончено. Их увели. Ты в безопасности.       Я подняла голову. Райан сидел в инвалидном кресле, он прикатил его сюда, на второй этаж, чёрт знает как, наверное, кто-то помог, и его лицо было белым от напряжения, а в глазах горела такая ярость, что я испугалась, как бы у него не случился удар.       - Ты... - начала я, но не смогла закончить - горло сжалось, и из него вырвался только всхлип, глупый, детский, беспомощный.       - Я стрелял в потолок, - сказал Райан. - Не в них. Хотел бы - убил бы, но у нас теперь не военное положение, прикажут не стрелять. Идиоты.       Я засмеялась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь ужас, засмеялась, потому что в этой ситуации, в этой дурацкой, нелепой, чудовищной ситуации, была какая-то своя правда, своя жестокость, своя ирония.       - Спасибо, - сказала я. - Ты спас меня.       - Не благодари, - ответил Райан, и в его голосе снова появилась та самая усмешка - горькая, злая, живая. - Я всего лишь сидел внизу и слушал твои крики. Если бы я не услышал, если бы не успел...       Он не договорил. Не надо было. Мы оба знали, что могло случиться. Мы оба знали, что случилось с другими, с теми, кто не дождался помощи, с теми, кто остался один на один с такими, как Грег.       - Айленд убьёт его, - сказал Райан. - Когда узнает.       - Не говори ему, - попросила я. - Пожалуйста. Он и так... он и так на грани. Если узнает, что здесь произошло, он сделает что-то, о чём пожалеет       - Он всё равно узнает, - сказал Райан. - Эти стены слишком тонкие, а языки - слишком длинные. Но я не скажу. Пусть это будешь ты, когда будешь готова.       Я кивнула. Не потому что была готова, я не была готова никогда, а потому что нужно было кивнуть, нужно было показать, что я ещё жива, ещё мыслю, ещё могу принимать решения.       Райан позвал кого-то из курсантов, меня отвели в душ. Я стояла под холодной водой - горячей не было, и смотрела, как на кафель стекает грязно-розовая вода, и думала о том, сколько раз ещё меня будут ломать и сколько раз я буду собирать себя по кусочкам.       Вода стекала, а я стояла и не могла пошевелиться. Тело помнило чужие руки - тяжёлые, грубые, они всё ещё были на мне, они всё ещё сжимали, они всё ещё искали. Я тёрла кожу мочалкой, пока она не покраснела, пока не пошла пятнами, пока не стало больно так, как надо, так, чтобы перебить ту, другую боль, которая была внутри.       Потом я вернулась в комнату. Села на кровать. Обняла колени.       Где-то внизу Райан играл на гитаре, одну и ту же мелодию, снова и снова, как заевшую пластинку. Это было глупо, неправильно, нелепо - инвалид с гитарой, который стреляет в потолок, чтобы спасти девушку от насилия. Но в этой нелепости было что-то такое, что удерживало меня на плаву. Не давало утонуть.       Я лежала и смотрела в потолок, и ждала, когда вернётся Айленд.       Он вернулся под утро. Я слышала его шаги в коридоре, быстрые, беспокойные. Он зашёл без стука, как всегда, и замер на пороге, увидев меня, сидящую на кровати, с красными глазами, с опухшим лицом, с руками, которые всё ещё дрожали.       - Что случилось? - спросил он. Голос его был спокойным - слишком спокойным, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих дверной косяк.       - Ничего, - сказала я. - Всё нормально.       - Джейс.       Он подошёл ближе. Опустился на колени перед кроватью, взял мои руки в свои, осторожно, боясь сделать больно, и посмотрел мне в глаза. Серые, усталые, но всё ещё живые.       - Не ври мне, - сказал он. - Пожалуйста. Не ври.       Я смотрела на него и понимала, что не могу сказать правду. Не потому, что боялась, я боялась многого, но не его. А потому, что правда была слишком тяжёлой. Она раздавила бы нас обоих.       - Грег приходил, - сказала я наконец. - Пытался... пытался напугать. Райан выстрелил в потолок. Грега увели.       Айленд молчал. Долго. Так долго, что я начала бояться, не его, а того, что он сделает с собой, сдерживая ярость, которая, наверное, жгла его изнутри.       - Я убью его, - сказал он тихо. - Не сегодня. Не завтра. Но я убью его, Джейс. Клянусь.       - Не надо, - сказала я. - Не надо из-за меня становиться убийцей.       - Я уже убивал, - ответил он. - В ту ночь. Я убивал тех, кто напал на академию и не жалею, и не буду жалеть.       Он сел на кровать рядом, обнял меня, осторожно, как хрупкую вещь, и я прижалась к нему, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердцебиение. Живой. Настоящий. Мой.       - Что теперь? - спросила я, как спрашивала уже много раз, этот вопрос всегда меня успокаивал.       - Теперь я вообще никуда от тебя не отойду, - ответил он. - Ни на час. Ни на минуту. Пока ты не попросишь.       - Не попрошу, - сказала я. - Никогда.       Мы сидели так до утра, пока за окном не начало светать, пока первые лучи солнца не коснулись разбитого подоконника. Я слушала, как дышит Айленд, ровно, спокойно, и думала о том, что, наверное, это и есть счастье. Не когда тебе хорошо. А когда тебе плохо, но рядом есть кто-то, кто готов разделить эту боль.       Утром, когда Айленд уснул, впервые за много дней, я тихонько встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя.       Разбитое лицо. Чужое лицо.       Но глаза - они были моими. В них всё ещё горел огонь.       И этого было достаточно.                     ***       Грега не исключили, не посадили, даже не наказали по-настоящему. Заступничество его отца - того самого, с деньгами и связями, сделало своё дело. «Не было состава преступления», «всё было по обоюдному согласию», «потерпевшая не подавала заявление» - я слышала эти фразы на бесконечных заседаниях, на которых меня заставляли присутствовать, и каждое слово падало на меня, как удар.       Я не подавала заявление. Не потому, что простила. А потому, что знала что бесполезно. Система, которая не смогла защитить меня от Грега в первый раз, не защитит и во второй. Айленд бесился, рвал и метал, хотел идти к командованию, но я остановила его.       - Не надо, - сказала я. - Он не стоит того, чтобы ты из-за него терял погоны.       - А ты стоишь, - ответил он.       - Я знаю, - сказала я. - Поэтому и не надо.       Грега перевели в другое крыло общежития. Дали условный срок и предписание «не приближаться к потерпевшей». Но мы оба знали - предписания работают только до тех пор, пока есть кому их исполнять. А за исполнением никто не следил.       Я стала носить с собой нож.       Маленький, складной, который Райан подарил мне на следующий день после того, как выстрелил в потолок.       - На всякий случай, - сказал он. - Если я не успею.       Я носила его в кармане, сжимала холодную рукоятку каждый раз, когда слышала шаги за спиной, и думала - смогу ли я? Смогу ли ударить? Смогу ли убить, если придётся?       Я не знала ответа и боялась узнать.                     ***       После того, как подкрепление из центра взяло ситуацию под контроль, а заговорщиков, тех, кто выжил, этапировали в столицу для закрытого трибунала, наша жизнь начала потихоньку входить в какое-то подобие русла. Не то чтобы прежнее, прежнего не было и не могло быть, слишком много всего случилось, слишком много крови пролилось, слишком много слёз высохло на наших щеках, но новое русло, пусть и незнакомое, пусть и пугающее своей неизведанностью, всё же было лучше, чем полное отсутствие берегов.       Грега судили отдельно.       Его дело не попалло в общий трибунал по заговору, он не был частью той сети, он был просто мелкой, жалкой сошкой, которая воспользовалась хаосом, чтобы удовлетворить свои низменные желания, но свидетельств против него было достаточно, показания Райана, показания курсантов, которые ворвались в комнату и видели его надо мной, мои показания, которые я наконец смогла дать, когда перестала бояться, что мне не поверят.       Суд длился два дня. Грег сидел на скамье подсудимых и смотрел в пол, не раскаявшийся, не сломленный, просто загнанный в угол зверь, который знал, что выходов нет, но всё ещё надеялся на чудо. Чуда не случилось. Отец Грега, тот самый влиятельный человек с деньгами и связями, на этот раз не смог ничего сделать, слишком громким было дело, слишком много свидетелей, слишком много желающих справедливости.       - За нападение на офицера во время несения службы, - зачитывал судья, и его голос звучал ровно, буднично, как будто он не о судьбе человека говорил, а о погоде на завтра, за покушение на изнасилование, за нанесение тяжких телесных повреждений, за дезертирство в военное время... Грегори Стоун приговаривается к двенадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима с последующим запретом на занятие военных должностей пожизненно.       Грег не плакал и не кричал, даже не просил о помиловании. Он просто встал, не глядя на нас, не глядя на судью, не глядя ни на кого, и вышел из зала в сопровождении конвоя. Я смотрела ему вслед и чувствовала не облегчение, не радость, не удовлетворение, только холодную, тяжёлую пустоту, потому что никакой приговор не мог отменить того, что он сделал. Двенадцать лет - это не вечность. Он выйдет, а я - я останусь с тем, что внутри меня, навсегда.       Айленд сидел рядом и держал меня за руку. Он ничего не говорил - слова были не нужны. Он просто был здесь, и этого было достаточно.       Райан, сидевший слева от меня в своём инвалидном кресле, тихо выругался сквозь зубы, когда услышал приговор. Он был сломан сильнее, чем я, его руки больше никогда не будут прежними, врачи сказали, что он сможет держать ложку, но не винтовку, и для человека, который мечтал стать офицером с десяти лет, это было страшнее смерти.       -Двенадцать лет, - прошептал он. - За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал со мной. Смех, а не правосудие.       - Лучше, чем ничего, - сказала я.       - Слабое утешение, - ответил он.       Он был прав. Но я научилась принимать и слабые утешения, потому что иногда и они были единственным, что оставалось.                     ***       В госпитале, куда нас положили после всех событий: меня, Айленда и Райана, мы проводили дни напролёт вместе. Наши койки стояли рядом - Айленд слева, я справа, а Райан в торце, потому что его кровать была специальной, с подъёмным механизмом и кучей приспособлений, которые мы поначалу боялись трогать.       - Не трогай эту кнопку, - предупредил он меня в первый же день. - Она поднимает меня вертикально. Я похож на робота из дешёвого фильма ужасов.       - Покажешь? - спросила я.       - Нет, - ответил он. - Ты засмеёшься, а у меня швы разойдутся.       Я засмеялась, впервые за много недель. Райан улыбнулся - криво, одной стороной рта, потому что другая ещё не слушалась после операции, и я вдруг поняла, что этот человек, с которым я почти не разговаривала до войны, стал мне ближе, чем кто-либо, кроме Айленда.       Мы делились всем: страхами, воспоминаниями, болью. Он рассказывал мне о своей семье, о матери, которая умерла, когда ему было двенадцать, об отце-алкоголике, который пропал неизвестно куда, о двоюродной младшей сестре, которую он отдал в приют, потому что не мог прокормить.       - Я никогда не прощу себе этого, - сказал он однажды вечером, когда в палате горел только ночник, а за окном шумел дождь. - Она была маленькая. Всего пять лет. Я держал её за руку в приёмной, а потом отдал чужой тёте и ушёл. Она плакала, звала меня, а я не обернулся.       - Ты сделал, что мог, - сказала я. - Ты спас её.       - Спас? - он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня заныло в груди. - Я отдал её в систему. Она могла попасть к кому угодно - к хорошим людям, к плохим, к тем, кто бьёт, к тем, кто... - он замолчал, не договорив, но я поняла, что он хотел сказать.       - Ты не виноват, - сказала я. - Ты был ребёнком. Ребёнок не может нести ответственность за другого ребёнка.       - А ты? - спросил он. - Ты была ребёнком, когда заступилась за Саймона. Ты была ребёнком, когда пошла спасать Айленда. Ты была ребёнком, когда выдержала пытки, когда... когда он... - он снова замолчал, потому что мы оба знали, о ком он говорит и о чём не решается сказать вслух.       - Я была не ребёнком, - ответила я. - Я была тем, кем сделала меня война. И ты - тоже.              Мы помолчали. Дождь за окном усилился, забарабанил по подоконнику, и мне показалось, что вместе с ним плачет кто-то ещё, может быть, та маленькая девочка из приюта, может быть, я сама, может быть, все мы, потерявшие что-то такое, что нельзя вернуть.       - Слушай, - сказал Райан после долгой паузы. - У меня нет сестры. Ты... ты могла бы стать мне сестрой? Знаю, глупо звучит, мы почти не знакомы, и я калека, и...       - Да, - перебила я. - Да, Райан. Я буду твоей сестрой, а ты будешь моим братом.       Он не заплакал, но его глаза - серые, усталые, с глубокими тенями под ними, стали влажными, и он отвернулся к стене, чтобы я не видела его лица.       - Тогда, - сказал он, не поворачиваясь, - тебе придётся терпеть мои дурацкие шутки до конца жизни.       - Терпеть не буду, - ответила я. - Буду ржать.       Он засмеялся, по-настоящему, громко, от души, так, что из соседней палаты пришла медсестра и сделала нам замечание. Айленд, который всё это время делал вид, что спит, приоткрыл один глаз и прошептал:       - Вы, двое, невыносимы.       - Ты просто завидуешь, сказал Райан. - У тебя есть Джейс как подруга. А у меня - как сестра. Я выиграл.       - Спорим, - усмехнулся Айленд.       Мы засмеялись все трое и в этом смехе, таком простом, таком обыденном, было что-то такое, что напоминало мне, что жизнь продолжается. Даже после всего. Даже когда кажется, что хуже некуда. Она продолжается.                     ***       Айленд сделал предложение не сразу. Не в госпитале, не в руинах академии, не под звуки выстрелов и крики раненых. Он подождал, пока мы заживём, хотя бы немного, пока нас перевели из военного госпиталя в обычную больницу в столице, пока нам разрешили выходить на прогулки в небольшой парк за забором.       Это был солнечный день, один из тех, когда небо кажется нереально голубым, а трава слишком зелёной, когда хочется закрыть глаза и просто стоять, чувствуя, как ветер касается лица, и ни о чём не думать.       Мы сидели на скамейке под старым дубом, и Айленд держал меня за руку привычно, спокойно, как будто всегда так было. Его пальцы гладили мои шрамы там, где были сломаны ногти, там, где пинцет разрывал кожу, и это прикосновение не было болезненным, оно было... нежным. Таким нежным, что у меня перехватывало дыхание.       - Джей, - сказал он, и я услышала в его голосе что-то новое, не сталь, не усталость, не боль, а что-то мягкое, почти робкое.              - М?       - Я хочу, чтобы мы были официально.       Я не поняла. Повернулась к нему, нахмурилась.       - В каком смысле «официально»?       - В смысле, - он замялся, и я впервые увидела Айленда - всегда такого уверенного, такого собранного - растерянным. - В смысле, чтобы все знали. Что мы пара. Что я твой парень. А ты - моя девушка. Чтобы никакой Грег и никто другой даже не думал... чтобы они видели, что ты не одна. Что у тебя есть я.       Я смотрела на него и не могла говорить. Горло сжалось, и из глаз потекли слёзы, не от боли, не от страха, а от того, что он сказал «моя девушка». Не «подруга», не «знакомая», не «одногруппница», а «моя девушка».       - Ты плачешь? - спросил он, и в его голосе появилась паника. - Я что-то не так сказал? Я...       - Всё правильно, - сказала я, вытирая слёзы здоровой рукой. - Всё правильно, дурак. Просто... никто никогда не называл меня своей девушкой.       - Ну, - сказал он, улыбнувшись, той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице только для меня, - привыкай. Теперь ты моя девушка. Официально. С подписями и печатями.       - Какими печатями? - засмеялась я.       - Придумаю, - ответил он.       Он поцеловал меня, легко, нежно, как будто боялся сломать, и я почувствовала, как по телу разливается тепло. То самое, которое я думала, что потеряла навсегда в той белой комнате.       - Теперь мы официально, - сказала я, когда он отстранился.       - Официально, - подтвердил он.       И мы сидели на скамейке под старым дубом, и ветер играл с нашими волосами, и где-то вдалеке слышались голоса других выздоравливающих, и мне казалось, что, может быть, всё будет хорошо. Не сразу. Не скоро. Но когда-нибудь.                     ***       Через месяц нас перевели под новое командование. Старая академия была признана непригодной для восстановления, слишком много разрушений, слишком много смертей, слишком много тяжёлых воспоминаний, которые делали это место непригодным для обучения. Вместо неё нам предложили перевод в столичную военную академию, лучшую в стране, с новейшим оборудованием, сильнейшим преподавательским составом и безупречной репутацией.       - Мы согласны, - сказал Айленд за всех троих, когда нам задали этот вопрос. - При одном условии.       - Каком? - спросил полковник, принимающий решение.              - Райан. Он не может ходить, но он может учить. Он лучше всех нас знает тактику, стратегию, историю, он должен преподавать, не сидеть в инвалидном кресле и не чувствовать себя обузой.       Полковник посмотрел на Райана - тот сидел в своём кресле, выпрямив спину, сжав челюсти, готовый к отказу, готовый к тому, что его спишут, как ненужную деталь.       - Лейтенант Райан, - сказал полковник после долгой паузы, - Вы готовы обучать курсантов?       - Так точно, - ответил Райан, и его голос не дрогнул.       - Тогда добро пожаловать в преподавательский состав, - сказал полковник и протянул ему руку.       Райан сжал её здоровой рукой, той, что ещё могла сжимать, и я увидела, как его глаза заблестели. Не от слёз, а от того, что он снова был нужен. Не как инвалид, не как обуза, а как офицер, как наставник, как человек, которому есть что сказать.       В столичной академии нам выделили отдельное общежитие, небольшую квартирку на двоих, потому что Айленд и я были официальной парой, а для Райана нашли комнату этажом ниже, с широкими дверями и пандусами, чтобы его кресло могло проходить без проблем.       - Ты будешь часто к нам подниматься? - спросила я Райана в первый же день, когда мы разбирали вещи.       - Каждый день, - ответил он. - Буду есть ваш хлеб, пить ваш чай и рассказывать дурацкие истории про то, как я был героем.       - Ты и есть герой, - сказала я.       - Только не говори никому, - усмехнулся он. - А то героям памятники при жизни ставят, а я ещё не готов стоять неподвижно так долго.       Я засмеялась, и Айленд засмеялся, и Райан засмеялся, втроём, как тогда, в госпитале, как теперь, как, наверное, всегда.                     ***       Прошёл ещё один месяц.       Мы привыкли к новой жизни - к лекциям, к полигонам, к новой форме, которая пахла не порохом и кровью, а свежей тканью и крахмалом. Айленд учился на отлично, он всегда был лучшим, а теперь, после всего, стал лучшим из лучших. Я догоняла, моя рука почти зажила, пальцы сгибались, ногти отросли, и только тонкие белые шрамы на руках и на лице напоминали о том, что было.       Райан оказался прекрасным преподавателем. Курсанты его обожали, за его жёсткий юмор, за его бесконечные истории о войне, за то, что он никогда не жалел себя и не позволял жалеть другим. Он сидел в своём кресле перед аудиторией и рассказывал о тактике боя так увлечённо, что студенты забывали о его инвалидности, видели только офицера, только наставника, только человека, который прошёл через ад и вернулся, чтобы рассказать другим, как не сгореть.       Однажды вечером, уже в конце учебного года, когда сессия была сдана, а лето вступило в свои права, мы сидели на маленьком балконе нашей квартирки и пили чай. Райан был с нами, как и обещал, он приехал на своём кресле, преодолев три пролёта по пандусу, который мы установили специально для него.       - Знаешь, - сказал он, глядя на закат, который окрашивал небо в розовый и золотой, - я думал, что после войны ничего хорошего уже не будет. Что я так и останусь в этом кресле, злым и одиноким, и буду ненавидеть весь мир за то, что он сделал со мной.       - И что изменилось? - спросила я.       - Ты, - ответил он просто. - Вы оба.       Он посмотрел на нас - на меня, на Айленда, и я увидела в его глазах то, чего не видела раньше. Не жалость к себе. Не горечь. А благодарность. Тихую, спокойную, как тот закат за окном.       - Вы пришли за мной, - сказал он. - Вы не бросили меня в том подвале. Айленд рисковал собой, когда тащил меня на себе. Джейс держала меня за руку, когда я думал, что умру. Вы - моя семья. Единственная, которая у меня есть.       - Не говори глупостей, - сказал Айленд, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение, но я видела, как дрогнули его губы. - Ты сам нас спас, в той комнате. Если бы не ты, я даже не хочу думать, что было бы.       Мы помолчали. За окном зажглись первые фонари, и город, чужой, но уже ставший родным, засветился тёплым жёлтым светом.       - Я люблю вас, - сказала я. - Обоих. По-разному, но сильно.       - Я тебя тоже, - сказал Айленд.       - И я, - сказал Райан. - Как сестру. И тебя, - он кивнул Айленду, - как брата, которого у меня никогда не было.       Айленд не ответил. Он просто встал, подошёл к Райану, наклонился и обнял его осторожно, боясь сделать больно, и я видела, как напряглись плечи Райана, как он замер, не зная, что делать, а потом его рука здоровая, единственная, легла на спину Айленда, и они застыли так на несколько секунд, два солдата, два брата, два человека, которые видели смерть и всё равно выбрали жизнь.       - Ну всё, - сказал Райан, отстраняясь, и я заметила, что его глаза блестят. - Хватит сантиментов. А то я сейчас расплачусь, и вы будете надо мной смеяться.       - Никогда, - сказала я. - Никогда не будем.       Я села на подлокотник его кресла, он разрешал, только мне, больше никому, и положила голову ему на плечо. Айленд сел на пол, прислонившись к моим ногам, и мы смотрели на ночное небо, чистое, звёздное, бесконечное.       - Как вы думаете, - спросил Райан тихо, - там, наверху, видят нас? Те, кто ушёл?       - Не знаю, - ответил Айленд. - Но если и видят, то они гордятся.              - Или смеются, - добавила я. - Трое калек, сидят на балконе и строят из себя философов.       - Калеки, - фыркнул Райан. - Это ты про себя? У тебя пара шрамов на руках - и уже калека. Вот у меня - да, калека. А вы нормальные. Живите и радуйтесь.       - Мы и радуемся, - сказала я. - С тобой.       - С тобой, - подтвердил Айленд.       Райан не ответил. Но я чувствовала его плечо под моей щекой расслабилось, а дыхание стало ровным и спокойным. Он был дома. Мы все были дома.