Гамбит подчинения

Ночь. Вокруг горели только свечи, разливая по комнате дрожащие блики. Она сидела напротив него, сжимая фигуру белого пешака между тонких пальцев, обтянутых черной бархатной перчаткой. Зеленые глаза блестели от выпитого вина; она подняла на него взгляд, встречая его черные глаза, подернутые дымкой желания. В этом огромном особняке, среди холодного мрамора, роскошных фресок и высоких сводчатых потолков, замерли только двое. Но воздух между ними буквально вибрировал от предвкушения. Она сидела, слегка выгнув спину, он — расслабленно, словно негласный король этого положения. — И что же мы поставим на кон? — томно спросила она, поправляя черное бархатное платье. Бриллианты на ее шее вспыхивали и гасли в такт пламени свечей и камина. — Тебя, — коротко бросил он. Его рука в чёрной перчатке сделала ход конём. — Интригует, — произнесла она. Ее пальцы мягко коснулись ферзя, и, слегка закусив губу, она сделала ход, намеренно провоцируя его на риск. — Что ты сделаешь со мной, если выиграешь? Саске оценил ее ход, его губы растянулись в хищной ухмылке. Он взялся за черного офицера, медленно перемещая его по доске. — Сначала, — в его голосе прозвучал низкий, рокочущий бархат, — я сотру эту помаду с твоих губ. Не руками. — А дальше? — дыхание Сакуры участилось. Она увидела нападение на своего короля и была вынуждена вернуть ферзя на место, чтобы защитить позицию. — А дальше, — он сделал ход конем, отрезая ей пути к отступлению, — я сожму твою шею, проверяя, как быстро твой пульс подскочит от страха и желания, — он не сводил с нее черных глаз, проникая взглядом куда глубже, чем позволяли приличия. — А второй рукой медленно скользну под вырез твоего платья, чувствуя, как горяча твоя кожа. — Звучит сладко, — прошептала она, закидывая ногу на ногу так, что разрез платья предательски обнажил бедро. Она сделала ход конем, пытаясь защитить свои позиции, но руки немного дрожали. — А что потом, Саске? Он ухмыльнулся, делая ход пешкой, словно загоняя её в угол. — Видишь вон те витые шнуры от портьер? — он указал на тяжелые золотые веревки, которыми были подвязаны бархатные ткани под высокими сводами. Сакура закусила губу и едва заметно кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от тягучего предвкушения. — Я свяжу твои запястья, чтобы ты не могла сопротивляться, и буду смотреть, как твое гордое тело постепенно учится подчинению. Но это лишь начало. — Продолжай, Учиха, — выдохнула она, чувствуя, как сердце отбивает бешеный ритм в груди. От одной только картины, возникшей в её воображении, дыхание стало неровным. Тёплый жар медленно разливался по телу, а шахматная партия уже давно перестала быть просто игрой. Свечи потрескивали в тишине, и каждый новый ход становился опаснее предыдущего. Саске неспешно отпил немного виски; кубик льда тихо стукнул о тонкие стенки хрусталя, нарушая давящую тишину. Она наблюдала за ним поверх шахматной доски. Её взгляд скользнул по красной рубашке, расстёгнутой на несколько верхних пуговиц, открывая сильную шею и часть груди. Сделав ход пешкой, она преградила путь его фигуре и довольно улыбнулась. Саске заметил эту улыбку. Его взгляд медленно остановился на её губах. Красная помада в мягком свете свечей казалась почти чёрной, придавая её лицу что-то опасное и одновременно притягательное. — Дальше, — начал он, и его пальцы в черной перчатке обхватили фигуру пешки с другой стороны, намеренно касаясь её руки. — Я намотаю твои длинные розовые волосы на кулак, чтобы заставить тебя смотреть мне прямо в глаза. Пока я буду изучать твой взгляд, моя вторая рука уйдет выше… прямо под шёлк твоего платья, к самой нежной коже между бедер. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке не было ни капли сомнения. — Ты думаешь, я позволю тебе такое? — с вызовом спросила она, выводя на поле второго коня. Её голос чуть дрогнул, но она постаралась скрыть это за маской уверенности. — Ты будешь умолять меня об этом, — отрезал он, синхронно выводя своего коня. — Ты можешь сдаться по-хорошему прямо сейчас. А если нет… сначала я заберу твою королеву, а потом и тебя. Твоё тело, твоё время, твоё молчание. Всё станет моим. — Какой наглый, — прошептала она. Сакура нарочито медленно подалась вперед, склоняясь над шахматной доской. Ткань платья натянулась, обнажая декольте, и Саске на секунду задержал на этом взгляд, прежде чем снова встретиться с её глазами. В них уже не было игры — только опасный огонь, который он сам в ней разжег. — Твой ход, — добавила она с придыханием, чувствуя, как от его слов внизу живота разливается тягучий, жгучий жар. Она подняла глаза. Их взгляды встретились снова. В комнате стало удивительно тихо. Только потрескивали дрова в камине, да едва слышно тикали старинные часы где-то в глубине особняка. Саске сделал ход ферзем — своей любимой, самой опасной фигурой на доске. Сакура потянулась к своему белому пешаку, намереваясь атаковать, но в следующее мгновение её запястье оказалось в стальном захвате. Его пальцы, холодные и властные, сомкнулись на тонкой кости, спрятанной под черным бархатом перчатки. Он не отпустил её. Медленно, почти лениво, его рука скользнула выше — с бархата перчатки на нежную, фарфоровую кожу предплечья. Сакура вздрогнула, по её телу пробежал электрический разряд, заставивший кончики пальцев невольно сжаться. От неожиданности по её телу пробежала лёгкая дрожь. Он заметил это. Конечно заметил. — Неужели ты настолько голоден? — с вызовом произнесла она, глядя ему прямо в глаза. Она не отвела руки. Напротив, она подалась вперед и, вцепившись пальцами в его слегка ослабленный галстук, резко дернула его на себя. Их лица оказались в опасной близости — между ними оставался лишь тонкий мрамор доски и холодная ярость игры. — Ты понимаешь, что только что сделала? — голос Саске упал до низкого, опасного шепота. Прежде чем она успела ответить, его свободная рука взметнулась вверх, запускаясь в её идеальную прическу. Он рванул её к себе, вынуждая податься вперед. Стол неприятно врезался в бедра, а фигуры на мраморной доске звякнули, рискуя рассыпаться от его напора. Их дыхания смешались. Сакура, чувствуя на губах его горячее, прерывистое дыхание, подалась навстречу, сокращая последние миллиметры дистанции. — Да, — прошептала она, почти касаясь его губ, — я провоцирую тебя, чтобы ты понял: ты ничего не получишь, если проиграешь мне эту партию. Она отпустила галстук, но её рука в перчатке тут же скользнула выше, очерчивая линию челюсти, и зарылась в его черные волосы, слегка оттягивая их назад. Саске ответил мгновенно. Он рванул её на себя с такой силой, что она была вынуждена привстать, упираясь ладонями в край стола. Колье на её шее отозвалось тонким, призывным звоном. В его глазах полыхала тьма, обещавшая гораздо больше, чем просто игру. — Твой ход, — произнёс он с едва заметной усмешкой. Словно ничего не произошло. Словно это не его пальцы только что сжимали её волосы. Словно воздух между ними не был раскалён до предела. Сакура тяжело дышала, чувствуя, как внутри всё пульсирует от адреналина. Она вальяжно, но с трудом сохраняя самообладание, опустилась обратно на стул, не сводя с него взгляда. В её глазах читался азарт, смешанный с готовностью к чему угодно. Она взяла своего второго коня и сделала ход, вкладывая в это движение всё своё желание победить его в этой безумной игре. Саске сделал ход своим вторым конем, и этот маневр был настолько филигранным и жестоким, что у Сакуры перехватило дыхание. Он не просто атаковал её позицию — он отрезал ей любые пути к отступлению. Вся доска внезапно стала выглядеть как клетка. Сакура смотрела на свои фигуры, и её пальцы, до этого уверенные, едва заметно дрогнули. Она поняла, что совершила ошибку, слишком увлекшись близостью его тела. Сейчас, когда он отстранился, она почувствовала невыносимый холод отсутствия его рук. — Ты блефуешь, — прошептала она, хотя уверенности в голосе стало значительно меньше. Она потянулась к своему офицеру, но рука замерла в воздухе. Саске медленно поднялся со своего кресла. Его движения были плавными, почти кошачьими. Он обошел стол, и его тень накрыла её, как темный саван. Он остановился прямо у неё за спиной, и Сакура почувствовала, как тепло его тела проникает сквозь спинку кресла. — Блеф — это оружие слабых, Сакура, — его дыхание коснулось её виска, заставляя кожу покрыться мурашками. — А я привык выигрывать честно… или не играть вовсе. Его рука опустилась на её плечо, и он сжал его — не больно, но властно, заставляя её выпрямиться. Сакура закрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться на фигурах, но вместо шахмат она видела лишь его черные глаза и чувствовала запах дорогого виски и кожи. Её контроль над ситуацией начал ускользать, как песок сквозь пальцы. Она знала, что должна сделать ход, но каждое движение казалось тяжелым, как будто к её рукам привязали грузы. — Ты проигрываешь, — его голос стал ниже, почти вибрируя у самого уха. — Посмотри на своего короля. Он загнан в угол. И ты вместе с ним. Сакура открыла глаза и увидела, что он был прав. Она оказалась в ловушке, которую он сплел своими действиями, словами и этим сводящим с ума присутствием. Её сердце колотилось где-то в горле. Она сделала ход — слабый, неуверенный, интуитивный, — но знала, что это лишь отсрочка неизбежного. Саске, видя её смятение, наклонился еще ниже. Его рука скользнула с плеча вниз, к вырезу платья, и кончиками пальцев он прочертил линию по её ключице, останавливаясь там, где начиналось декольте. — Партия подходит к концу, — прошептал он, и в этом звуке она услышала обещание, от которого по спине пробежал холодный пот, сменяющийся обжигающим желанием. — Пора платить по счетам. Сакура почувствовала, как её воля медленно тает. Она хотела возразить, хотела продолжить игру, но его прикосновение было настолько собственническим, что она лишь судорожно вдохнула. Она теряла контроль — и, к своему ужасу и восторгу, понимала, что ей это нравится. Сакура тихо засмеялась, пытаясь вернуть себе остатки самообладания, но в её смехе отчетливо слышались нотки нервного возбуждения. — Напугал, Учиха, — прошептала она, хотя в глубине души знала: дело не в страхе, а в том, как сильно она жаждала именно этого финала. Саске не ответил. Его пальцы в черной кожаной перчатке сомкнулись на её шее, слегка сдавливая — ровно настолько, чтобы она почувствовала его абсолютную власть. Кожа перчатки едва слышно скрипнула в тишине комнаты. Одним точным, почти небрежным движением он сдвинул своего ферзя, завершая комбинацию. — Шах и мат, — прошептал он ей на самое ухо, и от этого низкого, вибрирующего голоса по её телу прошла волна электрических разрядов. Сакура опустила взгляд на доску. Бежать было некуда. Партия оказалась стремительной, и она проиграла — не из-за плохой тактики, а потому что каждый его взгляд, каждое движение отравляли её разум, лишая способности мыслить рационально. Она прикусила нижнюю губу, чувствуя вкус собственной помады и сладостное предвкушение того, что должно произойти дальше. Саске не стал ждать конца партии. Резким, расчетливым движением он смахнул фигуры с мраморной столешницы. Грохот осыпающегося камня прозвучал как выстрел в тишине кабинета. Белая королева — её главный стратегический актив — ударилась об пол и разлетелась на острые, безжизненные осколки. — Иронично, — сухо бросил он, не отрывая взгляда от её лица. Прежде чем она успела вдохнуть, он властно подхватил её и опрокинул на холодный мрамор стола. Прохлада камня сквозь тонкую ткань платья обожгла спину, заставляя Сакуру вздрогнуть. Он навис над ней, всем весом прижимая к столешнице, отрезая путь к отступлению. В этом жесте было больше животной решимости, чем во всех их предыдущих диалогах. Стол был узок. Голова Сакуры безвольно запрокинулась, открывая ему безупречную линию шеи, где пульсирующая вена предательски выдавала бешеный ритм сердца. Саске медленно провел кончиками пальцев по её ключице, наслаждаясь тем, как жар её кожи спорит с ледяным мрамором. — Партия окончена, Сакура, — его голос стал низким, вязким, как расплавленный свинец. — Ты проиграла. А теперь — время исполнять условия контракта. Ты же помнишь, что я обещал? Он перехватил её запястья, фиксируя их на поверхности стола. Его губы скользнули чуть ниже уха, оставляя обжигающий след. В замкнутом пространстве кабинета воздух стал плотным, пропитанным ароматом его парфюма и запахом её собственного, подавленного волнения. Саске не спешил. Он наслаждался каждой секундой её замешательства. Медленно, пугающе методично он начал расстегивать пуговицы её платья. С каждым звуком — тихим *клик-клик* — он лишал её брони, заставляя осознать неизбежность происходящего. — Ты знала, чем это закончится, еще до того, как присела за этот стол, — прошептал он, и эта внезапная, ласковая интонация пугала сильнее, чем холодная угроза. Он отстранился, позволяя ей увидеть своё лицо — идеальную маску, за которой скрывался хаос. Из кармана он извлек ту самую золотую портьерную веревку. Шелк был холодным и тяжелым в его руках. — Знаешь, что самое пьянящее в подчинении, Сакура? — он играл узлом, не сводя с неё глаз. — Свобода от выбора. Тебе больше не нужно бороться. Не нужно просчитывать ходы. Ты можешь просто… сдаться. Сакура смотрела на петлю, и её дыхание сбилось в рваный ритм. Страх и извращенный, болезненный восторг сплелись в узел. Она попыталась дернуться, но Саске пригвоздил её бедро к мрамору своей ладонью — жест был жестким, лишенным даже намека на сантименты. — Посмотри на меня. Она подчинилась. В его черных глазах, бездонных и голодных, она увидела лишь собственные расширенные зрачки. Он не целовал её, он заставлял её гореть в ожидании, чувствуя каждую клетку собственного тела, ставшего пленником. — Скажи мне, — он наклонился, обжигая её дыханием, — ты хочешь, чтобы я был деликатен? Или ты хочешь, чтобы я напомнил тебе, кто именно здесь хозяин? Он уже знал ответ. Он видел его в том, как дрожали её пальцы, как она непроизвольно выгибалась навстречу его прикосновениям. Но ему было мало её тела — ему нужно было её признание. — Произнеси это, Сакура. Признай, что тебе это необходимо. Он провел веревкой по её предплечьям, очерчивая границы, где вскоре лягут узлы. В этой комнате, среди аромата воска и невысказанных желаний, она поняла: стратегическая игра окончена. Осталась только женщина, которая, вопреки всему, жаждала этой власти над собой. — Почему ты решил, что подчиниться должна именно я? — вдруг выпалила она, бросая вызов, в котором уже не было силы. Сакура резко села, ткань платья задралась, открывая вид, который заставил Саске на мгновение замолчать. Но вместо гнева из его горла вырвался низкий, вибрирующий смех. Он обошел стол, заняв позицию прямо между её колен. Теперь он был её миром, её тюрьмой и её единственной реальностью. — Решила сделать последнюю попытку? — голос Саске прозвучал как рык хищника, в котором сквозило опасное восхищение. Сакура смотрела на него снизу вверх. Красная рубашка, черные перчатки, этот хищный, почти расфокусированный прищур… Воздух в кабинете, казалось, наэлектризовался, вибрируя от плотности их близости и терпкого аромата его парфюма. Она вызывающе улыбнулась и медленно, нарочито небрежно опустила ладони ему на грудь. Её пальцы, обтянутые черным бархатом, скользили по ткани, словно исследуя территорию. Она чувствовала, как под этой «броней» замер мужчина, чьё сердце — она знала это наверняка — начало биться в противофазе с её собственным. — Вы, мужчины, всегда такие самоуверенные, — прошептала она, почти касаясь его губ своими. Она начала расстегивать пуговицы. Медленно. С вызовом. Первая, вторая… Саске не двигался, позволяя ей играть с огнем, но его взгляд был тяжелым, как гранит. Когда терпение иссякло, Сакура резко дернула края рубашки на себя. Раздался сухой, почти оглушительный треск: перламутровые пуговицы, отлетая, посыпались на мрамор, рассыпаясь дробью, словно пули. Её руки, облаченные в бархат, коснулись его горячего, крепкого торса. Рельеф мышц, жар кожи, бешеный ритм сердца под пальцами — она чувствовала, как он теряет контроль. Но реакция была молниеносной. Сильные пальцы, закованные в кожаную броню перчаток, перехватили её запястья. Движение было коротким, жестким и абсолютно подавляющим. Он прижал их к её собственной груди, лишая возможности продолжать атаку. — Я не разрешал, — голос Саске, вибрирующий от сдерживаемой ярости и желания, был холоднее арктического льда. Он потянулся к золотой веревке, оставленной на краю стола. Одно отточенное движение — и её запястья оказались стянуты узлом. Бархат перчаток неприятно терся о гладкий, безжалостный шелк шнура. Затянув узел туго, до боли, он лишил её возможности коснуться его снова. Сакура оказалась в ловушке: руки связаны, тело обнажено для его хищного взгляда. Саске медленно, едва касаясь, провел кончиками пальцев по её декольте, оставляя за собой дорожку из мурашек, которые пробирали до самых костей. — Теперь ты не можешь играть, Сакура, — он наклонился, обжигая её лицо горячим дыханием. — Теперь ты можешь только чувствовать. Он начал медленно спускаться губами к её шее, оставляя влажные, обжигающие следы. Она была связана, беспомощна и — что пугало больше всего — преступно близка к краю, за которым разум тонет в инстинктах. Саске отстранился, его глаза горели тьмой. Небрежным, властным движением он подхватил её под бедра и сгрузил со стола на пол. Падение было резким. Она приземлилась на колени прямо среди рассыпанных шахматных фигур. Холодный мрамор и острые края вырезанного из камня ферзя впились в нежную кожу, заставляя её вскрикнуть — не от боли, а от ошеломляющего контраста с его теплом. — Смотри вниз, — скомандовал он. Она повиновалась, тяжело дыша. Она стояла на коленях, широко расставив ноги, а вокруг неё, как безмолвные свидетели её поражения, лежали черные и белые фигуры. Саске опустился перед ней на корточки, напоминая хищника, загнанного в угол зверя, который наконец-то дождался своей добычи. Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять голову. — Ты хотела играть, Сакура. Теперь ты — одна из фигур на моей доске. Он поднял с пола черного ферзя — фигуру, олицетворяющую его самого, — и с силой вложил её в её связанные ладони. — Держи его крепко, — прошептал он, и этот шепот прозвучал как скрежет лезвия по шелку. — Это знак. Ты больше не принадлежишь себе. Твоя единственная цель теперь — заставить меня забыть об этой проклятой игре. Он провел рукой в холодной кожаной перчатке по внутренней стороне её бедер, медленно сдвигая тяжелую ткань платья всё выше, пока её ноги не обнажились полностью. Кожа дрожала от напряжения и трения о камни, но его пальцы скользнули еще выше, к самому эпицентру её жара, дразняще близко, но намеренно не касаясь того места, которое пульсировало от пустоты. Ферзь давил на её сжатые ладони, и этот холодный металл в руках в сочетании с невыносимым сексуальным напряжением вызывал болезненно-острый прилив возбуждения. Саске подался вперед, горячим дыханием обжигая её декольте. Он не целовал — его губы и зубы оставляли глубокие, влажные следы на её ключицах, спускаясь к груди. Он прихватил чувствительную плоть прямо через шелк, слегка прикусив, заставляя её судорожно выгнуться и застонать. — Ты сейчас на коленях, — произнес он, переходя к шее, и каждое его слово отдавалось горячим эхом внизу её живота. — И каждая фигура, на которой ты стоишь, будет напоминать о каждом твоем неверном шаге. Тебе нравится, как они впиваются в кожу, пока ты истекаешь от желания? Сакура судорожно выдохнула, чувствуя, как влага собирается между её бедер, делая ожидание физически невыносимым. Ощущение того, как острый край пешки давит на коленную чашечку, было болезненным, но именно этот контраст острой боли и первобытного голода доводил её чувства до предела. Она смотрела на него — мужчину, который завладел её реальностью, — и осознала: она хочет только одного. Чтобы он прекратил дразнить её и наконец взял то, что выиграл, заполнив эту сводящую с ума пустоту. — Пожалуйста… — прошептала она. В этом звуке, сорвавшемся с приоткрытых, влажных губ, было столько отчаяния и похоти, что это прозвучало как абсолютная капитуляция. Саске ухмыльнулся. Его ладонь резко легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая её лицо так близко, что она могла вдохнуть его запах. — Просьба принята, — ответил он, и в его глазах вспыхнула темная решимость, не оставляющая места для сомнений. — Но теперь ты будешь играть по моим правилам. Даже если для этого мне придется сломать твою волю до самого основания. Он почувствовал, как она обмякла, её бедра дрогнули, сдаваясь под тяжестью фигур, впивающихся в нежную кожу. Это была тонкая грань между жестокой игрой и экстазом, и в его глазах мелькнуло темное одобрение. — Довольно, — хрипло произнес он, опускаясь на одно колено. Его пальцы, всё так же облаченные в черную кожу, скользнули под её голени. Бережно, почти пугающе нежно он убрал острые осколки шахмат из-под её ног. Сакура облегченно выдохнула, когда давление исчезло, оставив на разгоряченной коже ярко-красные отметины — её личные клейма его победы.