Перелесник

***

      Ночь на Ивана Купала       Чимин сидел у открытого окна, глядя на реку, что поблескивала в лунном свете. Вода была чёрной, маслянистой, с серебряной дорожкой от луны до самого горизонта. Прошло полгода, как его Юнги не стало.       Полгода одиночества, полгода пустоты, которую ничто не могло заполнить. Полгода, как он перестал мыть посуду на двоих. Полгода, как он перестал готовить завтрак, потому что какой смысл?       С Юнги они дружили с детства. Сколько себя помнил Чимин, рядом всегда был этот молчаливый альфа с узкими глазами и ленивой улыбкой. Сначала просто бегали вместе по берегу, потом украдкой держались за руки, когда никто не видел. Папенька Чимина всегда знал — ещё когда они малышами гоняли босиком по росе, ещё когда Юнги впервые притащил Чимину букет полевых цветов, криво срезанных и уже увядающих. «Присмотрись к нему», — говорил папенька, и Чимин только смеялся, потому что и присматриваться было не к чему, он и так смотрел только на Юнги.       Никто не удивился, когда со временем они поженились. Свадьба была скромной у реки, под шепот воды, с венками из лилий на головах. Дед плакал, папенька улыбался сквозь слёзы. Казалось, что это навсегда…       Только вот счастье было недолгим.       Спустя полгода после свадьбы Юнги ушёл на лов. В то время рыба шла косяками, а альфы собирались артелью и отправлялись к дальним омутам, где вода была глубже и темнее. Обычное дело. Юнги уходил и раньше, всегда возвращался через два-три дня — уставший, пахнущий рекой, рыбой и тиной, но с этой своей ленивой улыбкой, от которой у Чимина теплело в груди.       В тот раз он не вернулся. Искали три дня. Обследовали всю реку от переката до переката, ныряли в омуты, прочесали берега на много вёрст. Нашли только его весло расколотое, зацепившееся за корягу у самого глубокого места, где дна не достать. И обрывок сети, в которой запутались водоросли и белые лилии с длинными стеблями, такими, что растут лишь там, куда не проникает солнечный свет.       Тела так и не нашли.       Чимин долго не верил. Папенька звал его обратно в отчий дом — топил печь, застилал свежим бельём его старую комнату. Дед говорил: «Побудешь у нас, переждёшь, а там видно будет». Но Чимин отказался, он остался в доме Юнги в том самом, у реки, где они прожили всего полгода, но который успел стать для него роднее любого другого места на земле.       Каждое утро он просыпался и открыв глаза слышал, как вода бьётся о берег. Он не мог заставить себя уйти оттуда, куда Юнги обещал вернуться — это было бы предательством.       Дед говорил: смирись, вода не отдаёт своих. Папенька приезжал, плакал и уговаривал жить дальше, вернуться домой, не хоронить себя заживо у этой проклятой реки. Но Чимин не мог. Ему казалось, что стоит ему отвернуться от воды и Юнги вернётся, а его не будет рядом, и он пропустит этот миг.       Через три месяца он перестал ждать у воды. Но никогда не переставал ждать внутри, в отчий дом так и не вернулся, остался жить у реки, в доме своего мёртвого альфы.       И вот теперь, в Купальскую ночь, он сидел у открытого окна, смотрел на чёрную воду и думал: а что, если вода всё-таки отдаёт?       Сегодня ведь была особенная ночь. Чимин прекрасно знал все байки и поверья. Они впитались в него с детства — от папеньки, от дедушек, от старых омег, которые шептались, когда думали, что молодые не слышат.       В Купальскую ночь, когда папоротник цветёт один раз в тысячу лет, а вода в реках становится чёрной, как зрачок мертвеца, из омутов выходит Перелесник. Нечисть, что не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых. Он выбирает себе облик — всегда облик того, кого оплакивает одинокая душа. Альфу — для омеги. Омегу — для альфы. Ребёнка — для обезумевшего от горя родителя.       Никто толком не знал, как он выбирает. Кто-то говорил, что встречал его в лесу на рассвете, в тумане, когда деревья казались людьми, а люди — деревьями. Кто-то шептался, что можно проснуться с ним в одной постели. Но Чимин понял одно: Перелесник приходит к тоскующему, к тому, кто потерял и не смирился, зовёт в темноте имя того, кого уже нет.       Он является в дом, когда свеча горит на подоконнике. Это закон: стоит лишь впустить его, назвать по имени того, кого уже нет, поверить лживому лицу — и он затянет тебя в омут. На дне, среди коряг и лилий, он выпьет из тебя жизнь медленно, со вкусом, растягивая удовольствие до первых петухов. А наутро от человека остаётся лишь пустая оболочка, бездыханная, с застывшей на губах блаженной улыбкой.       Чимин когда-то знал об этом, но боль и бесконечное ожидание выжгли память, оставив лишь пустоту. Напомнил дедушка, заглянувший сегодня проведать внука. Посидел на крыльце, помолчал, глядя на реку, а перед уходом вдруг сказал:       — Не сиди у окна один, не зажигай свечей, — дед вздохнул тяжело, по-стариковски, и посмотрел на Чимина так, словно уже видел его на том берегу. — Слушай, внук. Мой прадед говаривал: есть на свете злой дух, Перелесником или Налётом его зовут. Он не за каждым охотится — только за теми, кто потерял любовь и не нашел сил смириться. Кто ночами шепчет имя мертвого, глядя в чёрную воду.       Дед переступил с ноги на ногу, его голос стал ниже, почти шепотом:       — В Купальскую ночь он поднимается из омута, принимая облик того, по ком ты плачешь. Лицо — родное, голос — до боли знакомый… Только пахнет от него болотом и мёртвыми цветами. Сладкая гниль, от которой кружится голова. Он прижмёт тебя к себе, согреет, скажет всё то, что ты так отчаянно хотел услышать… И ты не заметишь, как сердце остановится. А наутро тебя найдут на постели — с улыбкой до ушей и глазами, полными воды. Не хочу найти тебя таким, Чимин. Если уловишь этот запах — просто беги. Не оборачивайся, не доверяй ни глазам, ни ушам. Потому что это не твой любимый, а смерть в его облике.       Старик ушел, а Чимин остался сидеть на крыльце, сжимая в кулаке кольцо Юнги. И знал уже, что не побежит, что будет ждать.       В полночь, когда влюблённые пары прыгали через костры на берегу, а омеги пускали венки по воде, Чимин остался дома. Он зажёг ту самую венчальную свечу, перед собой положил обручальное кольцо Юнги — единственное, что осталось. Простое золотое кольцо без камней, ведь Юнги не любил вычур.       Чимин сидел в одной льняной рубахе, босиком, волосы рассыпались по плечам. Он знал, что сегодня полнолуние, знал, что его собственный запах сейчас особенно силён. Омеги в Купальскую ночь пахли ярче, их тела цвели, как цветы перед тем, как их сорвут. Чимин и сам это чувствовал: от него пахло лилиями. Не теми, что продают на ярмарке свежими и белыми, с каплями росы. Нет, другими, сладкими, тяжёлыми, немного душными. Такими, которые растут в тихих заводях, где вода никогда не движется. Водяными лилиями. Кувшинками. Те самыми, на которых в детстве Чимину запрещали смотреть слишком долго.       Чимин ждал.       Имя вертелось на его языке всё сильнее, он не произносил его вслух уже полгода — боялся, что тишина ответит. Но сегодня, в эту ночь, когда вода пахнет чернотой, а папоротник цветёт огнём, запреты перестали что-либо значить.       — Юнги… — выдохнул Чимин почти беззвучно, одними губами.       Свеча моргнула. Тень на стене качнулась, как живая. А чёрная вода за окном вдруг перестала отражать луну — будто кто-то глубоко в омуте посмотрел наверх и заслонил собою свет.       А потом Чимин услышал шаги.       Медленные, уверенные, не на крыльце а сразу в комнате, словно кто-то прошёл сквозь стену. Половицы не скрипнули, воздух не дрогнул. Просто — тяжёлые, альфьи шаги, а за ними тут же пришёл холод. Не тот, что с улицы, когда открывают дверь, а тот, что изнутри, из самой глубины, когда кто-то смотрит на тебя из темноты и ты чувствуешь этот взгляд кожей.       — Чимин…       Сердце замерло, он узнал бы этот голос среди тысячи. Низкий, слегка картавый, с ленивой усмешкой, что шептал ему каждое утро «люблю» на рассвете. Смеялся, когда Чимин щекотал его под рёбра. Замолчал навсегда полгода назад.       Чимин резко обернулся.       Перед ним стоял Юнги. Такой же, как в день их свадьбы. Волосы чёрные, чуть влажные, будто он только что вышел из воды. Глаза узкие, тёмные, но в них та самая искра, от которой у Чимина всегда подкашивались колени. Та же родинка на переносице. Те же губы чуть приоткрытые, словно Юнги хотел что-то сказать, но передумал. На нём была чёрная рубаха, расстёгнутая на груди, и кожа бледно мерцала в лунном свете.       — Юнги… — прошептал Чимин, не веря своим глазам. — Это правда ты?       Тот не ответил, вместо этого сделал шаг вперёд, взял лицо Чимина в ладони. Пальцы были холодными — слишком холодными для живого. И вдруг Чимин с ужасом заметил, что пальцев стало больше, чем должно быть. Он быстро моргнул — и видение исчезло. Десять пальцев. Обычных. Наверное, ему просто показалось.       Но холод остался.       — Ты звал меня, — сказал дух.       Он не спрашивал, а утверждал, и в этом голосе не было сомнений — лишь твёрдая, древняя уверенность существа, привыкшего выбирать, на какие молитвы отвечать.       Чимин заморгал, пытаясь сдержать слёзы. Разум лихорадочно напоминал: это не Юнги. Это Перелесник, это ловушка. Дед предупреждал, что они приходят за теми, кто слишком долго оплакивает свою потерю. Но тело уже само тянулось к нему — как к единственному источнику тепла в насквозь промёрзшем мире.       А потом он вдохнул.       Сначала аромат показался почти родным: пряный, густой, отдающий влажным лесом после дождя. Но стоило втянуть воздух глубже, как эйфория сменилась дурнотой. За призрачной свежестью скрывалась сладкая, приторная гниль — запах цветов, цветущих лишь в безмолвной глубине, где нет солнца, где только ил, тина и холодные кости.       Этот запах был тяжелый, первобытный, словно само дыхание омута — оглушил Чимина. Он перебивал всё: и запах домашнего воска, и его собственную омежью сущность. Внутри, в самом низу живота, отозвалось странное, тягучее томление. Чимин почувствовал, как воля стремительно утекает, растворяясь в этой гнилостной сладости. Тело перестало принадлежать ему; оно, одурманенное магией, само искало этого контакта, словно заворожённый зверь, идущий на зов своего хищника.       — Я знаю, что ты не он, — выдохнул Чимин, упираясь ладонями в грудь духа. Грудь была твёрдой, но под пальцами не ощущалось биения сердца. Совсем ничего — лишь глухая, мёртвая тишина. — Я знаю. Но прошу… не уходи. Побудь со мной хотя бы эту ночь.       Перелесник наклонился к самому уху. Чимин почувствовал его дыхание — ледяное, влажное, пахнущее речным илом и чем-то сладким, от чего хотелось закрыть глаза и никогда не открывать.       — А ты не отпустишь меня до утра? — прошептал он голосом Юнги, и в этом шёпоте было что-то древнее, голодное, бездонное. То, что не принадлежало человеку, что было старше всех людей на этой земле.       Чимин закрыл глаза и обнял его за шею. Шея была холодная, под пальцами не ощущал пульс. Но Чимин вообразил, что он есть, и почти поверил в это.       — Не отпущу.       Огонёк свечи дрогнул и погас, но не от порыва ветра, а будто кто-то накрыл пламя невидимой ладонью. В темноте Перелесник улыбнулся. Чимин не видел этой улыбки, но ощутил: губы духа растянулись слишком широко. Слишком широко для человеческого лица.       — Тогда я останусь.

***

      Чимин не помнил, как они оказались на постели. Пространство вокруг будто сжалось — сначала они стояли у стола, потом дух уже нависал над ним, а потом Чимин почувствовал спиной прохладную простыню. Комнату наполняло странное сияние — не лунное, не от костров на берегу, а то, что исходило от самого Перелесника. Его кожа мерцала, как поверхность воды ночью: серебристо-зеленоватым, болезненным светом, бледным, как у утопленника.       В этом свете Чимин видел каждую линию его лица. Родинка на переносице — на месте. Шрам на подбородке — там же. Но глаза… глаза были другими, зрачки — вертикальные, как у змеи или у рыбы, что живёт на дне, куда не проникает солнце.       Руки Юнги или того, кто носил его лицо скользнули под льняную рубаху Чимина. Холодные, но Чимин уже привык к этому холоду за полгода одиночества. Он сам был холодным изнутри, холодным и пустым…       — Ты дрожишь, — прошептал дух, проводя пальцами по ключицам, спускаясь ниже, к краю рубахи. Пальцев было десять. Или двенадцать? В темноте Чимин боялся считать. — От холода или от страха?       — От того и другого, — честно ответил Чимин, глядя в знакомые узкие глаза. — И от того, что я схожу с ума.       Перелесник усмехнулся и в этой усмешке Чимин на миг увидел настоящего Юнги. Того, кто гладил его по волосам перед сном. Того, кто шептал: «Никому тебя не отдам». Того, кто мёртв уже полгода.       А потом дух вдохнул, шумно, глубоко, всем телом так, словно он пытался вобрать в себя весь воздух в комнате. Его ноздри раздулись, и Чимин увидел, как расширились вертикальные зрачки, как хищная улыбка медленно расползается по лицу.       — Лилии, — прошептал Перелесник. Его голос стал ниже, глубже, в нём появилась хрипотца — не человеческая, а такая, будто кто-то говорил из-под толщи воды. — Ты пахнешь водяными лилиями, теми самыми, что растут в тихих заводях. Я знаю этот аромат, там, откуда я пришёл, они цветут круглый год. Никто их не срывает, никто не топчет, они просто цветут, вянут и снова оживают. И пахнут… сладко. Так сладко, что кружится голова.       Он провёл носом по шее Чимина от ямочки у горла до плеча, и Чимин почувствовал, как холодное дыхание обжигает кожу.       — Ты пахнешь домом, — выдохнул дух. — Твой Юнги был альфой, — голос Перелесника стал ещё ниже, почти рычанием, которое рождалось не в горле, а где-то в груди в той пустой, бездонной полости, где не билось сердце. — И я сейчас тоже им буду, потому что только так ты вспомнишь.       Чимин хотел спросить: что вспомнить? Как это было с живым? Как пахло от него? Но вопрос застрял в горле, потому что Перелесник уже спустил рубаху с его плеч.       — Пахнешь не как он, — выдохнул Чимин, запрокидывая голову, когда холодные губы коснулись его щеки. Кожа под этими губами горела, странное и противоречивое чувство: лёд, который жжёт. — Он пах лесом, сосной, чистой водой… тёплой. Живой, а ты…       — А чем пахну я? — Перелесник провёл языком вниз по шее, до самой ямочки в основании горла. Язык был длинным, слишком длинным. Чимин зажмурился, и наваждение исчезло. Обычный язык. Обычный.       — Тобой… рекой… и чем-то гнилым. Сладко-гнилым.       — И это тебя пугает?       — Нет, — признался Чимин, и это была чистая правда.       Чимин понимал, что это было неправильно. Потому что гниль, смерть, холод — всё это было запретным, но Чимин так устал быть правильным. Так устал жить по правилам, когда того, ради кого он жил, больше нет.       Дух тихо засмеялся и этот смех был похож на плеск волн о берег. Или на то, как вода наполняет лёгкие утопленника, что-то влажное, булькающее, нечеловеческое.       Перелесник одним движением содрал рубаху Чимина, тонкая ткань затрещала, но не порвалась, только сползла к локтям, обнажая бледную грудь, дрожавшую от ночного холода и прикосновений. Ребра Чимина проступали слишком отчётливо. Полгода одиночества это полгода почти без еды. Но дух, кажется, не замечал худобы. Он смотрел на кожу, на соски, на ключицы и в его глазах был голод, которого Чимин никогда не видел у живого Юнги.       Губы — ледяные, но мягкие прошлись по соскам. Чимин выгнулся, когда холодный язык обвёл сосок, потом другой. Ощущение было странным: будто не язык, а что-то влажное и жидкое, что текло и меняло форму. Чимин вцепился в волосы духа, чувствуя, как сознание плывёт. Волосы были мокрыми, и пахли тиной.       — Как он тебя целовал? — спросил Перелесник, поднимая голову. Его глаза теперь были полностью чёрными — без белка, без радужки, без ничего. Только два тёмных омута, в которых тонул лунный свет.       — Везде, — прошептал Чимин.       — Значит, и я буду везде.       Поцелуи медленно скользили вниз. На груди — долгие, неторопливые, на животе язык задерживался дольше, вырисовывая круги вокруг пупка. На бёдрах Чимин ощутил, как дух прикусил кожу с внутренней стороны, и от этого по телу пробежала дрожь — не боли, а острого, почти нестерпимого наслаждения.       Каждый поцелуй оставлял холодный, но жгучий след, словно лёд прижигал кожу. А запах цветов, что гниют, становился сильнее. Он пропитывал постель, подушку, самого Чимина. Казалось, он даже чувствует вкус, когда тот открывал рот, чтобы вздохнуть. Чимин чувствовал, как этот запах смешивается с его собственным — с запахом водяных лилий, и от этой смеси кружилась голова сильнее, чем от любого вина.       — Чувствуешь меня? — шептал Перелесник, раздвигая ноги Чимина. — От меня пахнет мертвецом, но ты хочешь меня…       Это был даже не вопрос, а просто констатация факта.       — Хочу, — выдохнул Чимин, закрывая глаза.       Он не хотел видеть эти чёрные омуты, не хотел считать пальцы. Не хотел замечать, что язык, который сейчас лижет его внутреннюю сторону бедра, слишком длинный.       Холодные пальцы скользнули между ног уверенно, без колебаний. Чимин вздрогнул, когда дух вошёл в него первым пальцем. Холод проник внутрь, и Чимин замер на секунду, привыкая. Потом вторым, пальцы двигались медленно, почти нежно, но Чимин чувствовал: в этом теле — страшная сила. Сила, способная удержать его под водой, сколько захочет. Сила, которая не знает усталости. Сила, которая питается чем-то другим — не едой, не сном, а чем-то, чего у живых нет.       — Открой глаза, — прошептал Перелесник.       Чимин послушался, поднял глаза. Над ним было лицо Юнги. Мокрые чёрные волосы, приоткрытые губы, в глазах — голод. Только потом, краем сознания, Чимин понял: дух был совсем голый. Кожа влажно блестела в свете свечи, и Чимин не мог вспомнить, когда тот успел снять рубаху. Или её никогда и не было. Теперь Чимин заметил: в уголках глаз что-то блеснуло — серебристая чешуя. Не кожа, а чешуя, как у рыбы, что обитает на самом дне. Он моргнул — и чешуя пропала.       Ноздри духа слегка подрагивали, вбирая запах живого омеги. Чимин знал, как он пахнет сейчас: лилиями, текучими и сладкими — аромат, который для живых альф был слаще мёда. Для этого духа… как он пахнет Чимин не знал. Но ноздри духа раздувались, зрачки расширялись, и в горле рождался тихий, булькающий звук — не рык, не стон, а что-то среднее между ними. Жадное.       Когда Перелесник вошёл в него полностью, Чимин закричал. Не от боли, а оттого, что это ощущение было почти как с живым Юнги — или так ему казалось. Он уже не помнил точно. Та же глубина, тот же ритм, те же движения… или почти те же. Но холод. Холод, который проникал туда, куда не должен был проникать холод. Холод, который заставлял внутренности сжиматься и в то же время — гореть.       Дух двигался медленно, почти нежно. В каждом толчке было что-то чужое, не человеческое.       — Быстрее, — прохрипел Чимин, царапая спину Перелесника. Под ногтями не было кожи, был какой-то скользкий налёт — как водоросли на камнях. — Пожалуйста. Быстрее.       — Не командуй, — дух сбавил темп, заставляя Чимина выгибаться, выпрашивать, плакать. — Ты звал меня, обещал не отпускать, значит, я буду делать так, как хочу я.       — Пожалуйста…       Чимин почти рыдал. Слёзы текли по вискам в волосы. Запах лилий стал почти невыносимым — сладким, душным, тяжёлым, как простыня, намоченная в мёде. Он чувствовал собственный запах так же отчётливо, как запах духа — гнилой, сладкий, болотный. И они смешивались, проникали друг в друга, как их тела.       Перелесник подчинился или сжалился. Он ускорился, двигался рвано, задевал то, что у живого альфы заставило бы Чимина стонать. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Тело отзывалось само не потому, что Чимин этого хотел, а потому, что плоть не отличала ласку от ловушки. Мир за пределами тела рассыпался — на искры, на воду, на белые лепестки лилий. И это было почти как с Юнги или так ему казалось. Он уже не помнил точно: память это или подделка. Холод никуда не делся. Холод был везде, и именно он напоминал — это не любовь.       Чимин выгнулся и выдохнул имя Юнги, достиг небытия с именем мёртвого альфы, и в тот же миг почувствовал, как дух замер в нём, изливаясь чем-то холодным, жидким, что пахло речным илом, тиной и лилиями.       А после они оба упали на постель.       Перелесник лежал рядом, поглаживая Чимина по спине. Там, где проходили его пальцы, кожа покрывалась мурашками, но не от холода, а от чего-то другого. От понимания, что это было неправильно. Идеально неправильно. Идеально хорошо.       Чимин прижался к груди духа и глубоко вдохнул. Пахло мокрым папоротником, речной водой и сладкой гнилью, которая теперь казалась ему почти родной. Почти как Юнги. Почти как дом.       — Спи, — шепнул Перелесник голосом Юнги. — Я никуда не уйду, не сейчас, еще рано…       Чимин закрыл глаза, чувствуя, как холодное тело прижимается к нему со спины. Внутри всё ещё горело, вокруг пахло рекой и лилиями. И чем-то сладко домашним от чего хотелось плакать.       Он провалился в дремоту — тягучую, тяжёлую, без сновидений. Небо за окном не светлело, луна всё так же висела над водой, но Чимин чувствовал: время идёт. Или не время, а что-то другое. Что-то, что текло сквозь него, как вода сквозь пальцы, и уносило с собой остатки тепла.       А потом тьма дрогнула. Что-то мягкое и холодное коснулось губ, век, кончика носа. Чимин не понял сразу, то ли его целовали, то ли пробовали на вкус, то ли прощались. Он не открывал глаз. Боялся увидеть над собой не Юнги.       Он открыл глаза. В комнате всё ещё царила ночь, за окном не было даже намёка на рассвет, только луна, скатившаяся к горизонту. Но Чимин чувствовал: что-то в воздухе изменилось. Запахло не рекой — предчувствием.       — Ты чувствуешь? — прошептал Перелесник, нависая над ним. Его лицо в темноте мерцало тем самым болезненным серебром. Вертикальные зрачки смотрели откуда-то из глубины. — Рассвет близко, очень близко.       Чимин сонно моргнул. Где-то далеко на берегу догорали костры, Чимин слышал обрывки песен, смех, всплески воды. Живые праздновали жизнь. А он лежал в объятиях мёртвого. — Тогда зачем ты разбудил меня? — спросил Чимин, без страха, в его голосе было слышно только любопытство. — Потому что я ещё не нацеловался, — ответил дух и снова поцеловал медленно и глубоко, словно пытался запомнить вкус его губ. Вкус живого.       Чимин ответил на поцелуй. Холодные пальцы, скользнули под рубаху — ту самую, которую Перелесник так и не дал ему надеть до конца. Но теперь дух не торопился. Не рвал ткань. Не врывался внутрь с голодной силой.       Он взял Чимина за подбородок, повернул лицом к себе и просто смотрел. Вертикальные зрачки в разрезе знакомых узких глаз. Мокрые волосы, от которых пахло тиной. И та самая улыбка Юнги — чуть ленивая, чуть дерзкая. Улыбка, от которой у Чимина до сих пор подкашивались колени, даже сейчас, когда он знал, что это не Юнги.       — Ложись на живот, — попросил Перелесник. Не приказал, а попросил.       Чимин послушно перевернулся, уткнувшись щекой в подушку. Сначала на лопатках ощутил холодную ладонь, а потом — губы. Дух целовал его спину от шеи до поясницы, медленно вырисовывая невидимые узоры. Каждый поцелуй оставлял ледяной, но обжигающий след. Чимин чувствовал, как по позвоночнику разливается одновременно холод и жар.       — Что ты делаешь? — прошептал Чимин, закрывая глаза.       — Запоминаю тебя, — ответил дух. — Каждый миллиметр, каждый сантиметр кожи — каждая родинка, каждый шрам. Твой запах — лилии, сладкие, тяжёлые, такие, что растут там, где никто не купается. Я знаю этот аромат, вдыхал его тысячи лет. Но твой особенный: он пахнет не просто цветами, он пахнет одиночеством.       Он спустился ниже, раздвинул ягодицы, провёл языком холодным и влажным — там, где Чимин был самым чувствительным. Чимин вздрогнул, вцепился в подушку, выгнулся. Язык был длинным. Слишком длинным. Слишком подвижным. Чимин зажмурился.       — Не убегай, — прошептал Перелесник, придерживая его за бедра. Пальцы впивались в кожу — не больно, но неотвратимо. — Я не буду кусать, сейчас не буду.       Он вошёл в Чимина медленно так медленно, что тот ощутил каждое мгновение: сначала просто давление, потом лёгкое проникновение, потом наполнение. Дух двигался внутри него плавно, как вода в озере, когда нет ветра. Как вода, которая заполняет пустоту.       — Дыши со мной, — шепнул Перелесник, наклоняясь к самому уху.       Чимин дышал. Вдох — дух уходил вглубь. Выдох — замирал. Вдох — движение, выдох — пауза. Они слились в один ритм — ритм прилива и отлива, ритм воды, что накатывает на берег и отступает, оставляя за собой влажный след.       Впервые за полгода омеге не хотелось, чтобы это заканчивалось. Он ловил каждое прикосновение: холодные ладони на своих бёдрах, губы на лопатках, тихое дыхание духа где-то над ухом. Запах Перелесника смешивался с запахом Чимина и эта смесь была чем-то новым. Чем-то, что не пахло ни жизнью, ни смертью. Чем-то посередине.       И Чимин больше не чувствовал этот запах чужим.       Перелесник двигался в нём неторопливо, почти лениво, но каждый толчок был глубже предыдущего. Он целовал Чимина в плечо, в затылок, в уголок рта, когда тот поворачивал голову. И в его глазах теперь не было голода только какая-то тихая, безысходная нежность. Такая, которую Чимин видел только раз в жизни. В последний вечер перед тем, как Юнги не стало.       Потом дух остановился, тихо вышел и осторожно перевернул Чимина на спину — медленно, почти нежно, будто опасался причинить ему боль.       И взял его за руку. Запястье упёрлось в подушку над головой Чимина. Холодные пальцы сплелись с горячими — мёртвые с живыми. Крепко. Надёжно. Так, что Чимин не мог высвободиться, да и не хотел.       — Не отпускай, — прошептал Чимин.       Перелесник не ответил. Он просто снова вошёл в него медленно, глубоко, до самого конца. Чимин выгнулся, встречая его, сжимая сплетённые пальцы. Теперь дух двигался неторопливо, но каждый толчок был тяжёлым, уверенным, таким, что отдавался где-то в груди.       Их пальцы были переплетены. Чимин смотрел в глаза духа, а дух смотрел на него. И в этом взгляде не было ничего, кроме тихой, безысходной нежности. Они двигались вместе — медленно, глубоко, почти в унисон. Вдох — навстречу. Выдох — отпустить чуть-чуть. И снова.       Чимин чувствовал, как напряжение внутри него растёт медленно, тягуче, как смола. Дух ускорился самую малость, но всё ещё оставался нежным. Его губы коснулись губ Чимина холодные, мягкие, солоноватые от слёз, которых Чимин не замечал.       Они целовались долго в ритме движений, в такт дыханию, которое становилось всё чаще. Чимин чувствовал, как дух напрягается внутри него, как его тело становится тяжелее, а пальцы сильнее сжимают его ладони.       Чимин выгнулся, теряя себя — не с криком или стоном, а с выдохом, с именем Юнги на губах. Перелесник кончил в тот же миг, Чимин почувствовал, как холодная влага наполняет его изнутри, как запах речного ила и гниющих лилий становится почти невыносимым.       И тогда мир за окном изменился.       Солнце поднималось.       Тонкая оранжевая полоса легла на подоконник, скользнула по полу, коснулась края кровати.       Перелесник наклонился к шее Чимина осознанно, словно делал это не впервые и не в последний раз. Чимин почувствовал сначала дыхание — холодное, пахнущее речным илом и сладкой гнилью цветов. Потом губы — мягкие, уже почти нереальные. А потом — острый, точный укус.       Там, где билась тонкая синяя жилка.       Не больно. Почти нежно.       Чимин вздрогнул, сжал сплетённые пальцы, но дух не отпускал. Он держал его за руку — даже когда его собственное тело стало совсем лёгким, почти невесомым. Чимин чувствовал, как что-то покидает его — тепло, тяжесть, сама жизнь. Вытекает через укус на шее, смешиваясь с холодом, который наполнял его изнутри.       А потом — шёпотом, прямо в кожу, в свежий след от укуса:       — Мой.       И только тогда Чимин перевёл взгляд, и почувствовал только лёгкость. Не ту, что приходит после долгого сна. Не ту, что следует за слезами. А иную — полную, абсолютную. Словно с его тела в один миг сняли все тяготы: боль, холод, голод и даже тяжесть воздуха в лёгких.       Он поднял руки к лицу. Они были полупрозрачными. Сквозь пальцы просвечивало утреннее солнце. А пальцев было… десять. Обычных. Или нет?       Он не стал считать.       И тогда он увидел.       Прямо перед собой — очертания распахнутого окна. Того самого, у которого он сидел ещё вчера. Только теперь окно было не границей между домом и миром. Оно было дверью.       А на пороге стоял Юнги.       Настоящий, не Перелесник в его обличье. Тот самый — с живым теплом во взгляде, с мягкой улыбкой, без вертикальных зрачков. Он пах лесом. Сосной. Чистой водой. Жизнью. Он протягивал руку.       — Идём, — сказал он тихо. — Ты же обещал не отпускать.       Чимин посмотрел на кровать. Там, на подушке, осталось его прежнее тело — бледное, неподвижное, с укусом на шее. Губы застыли в лёгкой улыбке. Глаза закрыты. На простыне распускались водяные лилии — те самые, которыми пах Чимин при жизни. Только теперь они пахли не сладко и душно, а просто цветами. Свежими. Утренними. Живыми.       Чимин улыбнулся. И сделал шаг.       Навстречу.       — Не отпущу, — прошептал Чимин, беря Юнги за руку.       Рука была тёплой.       Солнце поднялось над горизонтом. За окном запели птицы. А в доме на берегу реки никто не проснулся.       Только водяные лилии цвели на подушке — белые и нежные, пахнущие рекой и чем-то сладким, от чего хотелось плакать.       Нашли Чимина только к вечеру.       Папенька, не дождавшись вестей, сам пришёл к дому у реки. Увидел открытое окно, потухшую свечу, а на постели — тело своего единственного сына. Бледное, спокойное, с лёгкой улыбкой на губах. И лилии, которые никто не сажал, которые росли прямо из простыни, живые, пахнущие, словно сама река пришла проститься.       Папенька упал на колени и заплакал. Громко, страшно, навылет. Так плачут только родители, пережившие своё дитя.       А дедушка стоял у воды, смотрел на чёрную реку и молчал, не плакал, ни кричал. Просто глядел, как солнце клонится к закату, как вода поблёскивает в его лучах, и понимал.       Чимин не стал жертвой. Не был обманут, не потерялся.       Он выбрал свой путь сам.       И дедушка, помолчав, лишь тихо выдохнул в воду, словно обращаясь к тому, кто уже не услышит:       — Ну иди, внук. Ты своё отгоревал.

***

      Дом заперли на замок. Никто не захотел в нём жить ни чужие, ни свои. Говорили, что порог там холодный, даже в самый жаркий день. Говорили, что по ночам из трубы тянет болотной сыростью и сладкой гнилью водяных лилий.       А на Ивана Купала, когда солнце садилось в воду, а папоротник цвёл невидимым огнём, старый дом вдруг оживал.       В окнах виднелись свечи, из трубы шёл лёгкий дымок, хотя печь никто не топил. А у самой воды, на крыльце, где когда-то сидел дедушка, видели двоих.       Омегу в белом — с длинными волосами, развевающимися по ветру, и альфу в чёрном — который обнимал его со спины, уткнувшись лицом в плечо.       Они не шевелись, не произносили ни слова, просто глядели на реку. Так и сидели всю ночь — до первых криков петухов.       А на рассвете исчезали.       И никто из деревенских уже не боялся.       Потому что все знали: это не нечисть. Это просто двое, которые ждали друг друга полгода, а теперь ждут целый год, чтобы встретиться снова.       Хотя, поговаривали старики, однажды — через много лет — один парнишка, решивший проверить страшную легенду, пробрался в дом и нашёл на постели два венка из лилий.