Ghost boy

      Кимпаб остывший и безвкусный. Размяк и совсем развалился. Рисинки скатываются, прилипая к пальцам, и мерзко застревают в зубах. Ещё и попа совсем затекла. Чего он тут сидит?       А напротив, через реку, лежит Будда. Подперев голову, смотрит расслабленно и спокойно перед собой. Напевает себе под нос. Он обо всём знает и ещё о большем — молчит. Солнце слепит, и Ёнджун жмурит глаза и прикрывает их ребром ладони, пытаясь взглянуть в ответ. Хочется смотреть на того, у кого он собирается что-то просить.       — Дай мне, если можно, всё хорошее, что я заслужил. Я с благодарностью приму и плохое, если придётся. Скажи, что мне делать, а то я сам уже совсем не знаю.       За его золотой спиной кренится Пизанская башня, похожая на старый маяк. Сначала выросла, камень за камнем, а потом начала падать. Всё падает, падает, и у Ёнджуна колотится сердце — рухни же уже, ну давай, блин. Он и сам когда-то хотел стать большим, а может даже и стал, но потом упал, не удержавшись на слабых ногах.       В жёлтых бликах водят хороводы Моаи, не меняясь в своём безразличном лице. Вечно им нет дела — думает Ёнджун, словно говорит о давних знакомых.       Всё казалось правильным. Настоящим.       Но ничего из этого не было реальным.       Ну, пора — Ёнджун разгибается, делает шаг за пристань, а следующий — в воду. Слышит строгое совсем в ухо:       — Убей Будду.       Чужой голос остро рвёт грёзу. Проморгавшись, Ёнджун обнаруживает себя на пустой улице.       Рядом кто-то стоит.       — Мне почудилось на секунду, что я умер, — говорит он.       — Так ты и умер, — отвечают ему.       — Что? — он оглядывается. От его ног расползаются земляные тропинки, и у них нет конца. Они уходят в небо, сливаясь с плотными облаками. — Когда я успел?       Всю жизнь Ёнджун был обычным. Не простым, нет. Сложным, запутанным — усложняющим и запутывающим — и всё же обычным. Пророчащим себе Будущее!, которое всё не наступало. Хотелось думать, что томящиеся в ожидании амбиции запрятаны где-то в клетке внутри него, и её ещё можно отпереть, а неисполненные надежды лишь временно потеряны в грусти и усталости. Но, очевидно, он не успел ничего в себе починить. И умер — обычно.       — Совсем недавно. Кажется, прошло не больше нескольких минут.       — Ох. Вот как, — жил расплывчато, а умер, даже не заметив. — Вот как…       Его блуждания здесь ничем не отличаются от тех, что были при жизни.       — Я сам это сделал, да? Я, пожалуй, мог. Чёрт, я ведь мог, — вздыхает он разочарованно и несчастно. — А моя семья? У меня была семья. Они уже знают?       Ёнджун присаживается на бордюр, который формируется из ничего прямо под ним. Пыль и грязь, потревоженные, поднимаются в воздух, как если бы дождь пошёл наоборот. Закручиваются в вихрь и мечутся. Мучаются, наверное, тоже. Всё здесь отражает его нутро.       Он сам поступил так с собой? Он сам поступил так с другими?       — Надо выяснить, — чужой голос немного баюкает и опасно нагоняет негу. — У нас есть время.       — Надо? — Ёнджун поднимает голову к говорящему. Тот закрывает собой солнце, и тень от его спины мешает разглядеть лицо. — Так мне и умерев что-то надо?       — Ёнджун, пожалуйста.       Он протягивает руки вверх, желая отогнать ими лишний свет, и песчинки ластятся к нему, забираясь под кожу и в ней пропадая. Забавно.       — Я умер. Умер, понимаешь? Могу себе позволить побыть драматичным, — Ёнджун недовольно кривит лицо. — Я тебя вообще знаю? Не могу разглядеть, подойди.       Призрачный собеседник покорно присаживается на корточки перед ним. Яркий ореол опускается вслед за ним — так дело было в нём, не в солнце.       — Посмотрим, — Ёнджун тянется близко, насколько может. — Обычный, — вырывается у него. — Обычный, — шепчет он в чужой нос.       — Спасибо.       Тёмные волосы неуклюже растрёпаны, футболка — слишком короткая, а домашние серые штаны исполосованы краской и масляными пятнами от готовки. Незнакомец такой весь обаятельно дурацкий, что Ёнджун слегка задыхается.       — Да разве это комплимент?       — Ну, ты кажешься довольным.       Хочется вздохнуть и откашлять тревожный ком из горла, как он привык, но ничего такого в себе не находит. Волнение (ох, этот странный парень?) и горечь (ох, эта странная смерть?) царапают грудь, но не боль. Ёнджун прикладывает обе руки к сердцу, прислушиваясь к себе.       Живот не крутит. И мысли слышно. Нормально слышно. Не слишком громко, чтобы пугаться, не слишком тихо, чтобы беспокоиться, не слишком много, чтобы сходить с ума.       Пальцы не сводит и не трясёт. Он складывает ладони чашей и поднимает перед собой, разглядывая. Нет мозолей и заусенцев, ногти — ровные, розовые. Как у обычного человека.       Ох, точно, сердце. Ощупывает его, вдавливая ногти в тело. Вот бы вырвать и разглядеть. Там же что-то осталось? Ему так долго — всю жизнь — было больно, почему же сейчас — нет?       Он… опустел? Наверное, разбил свою оболочку, и всё просто вытекло. Вообще всё?       — А мы очень торопимся? То есть, можно ещё будет побыть вот так? Вот таким… таким…       — Ёнджун, — мягко, но твёрдо зовут его. — Ты думаешь слишком быстро.       — Что?       — Начни с начала, — голос чужака дрожит и немного срывается. — Не несись.       — Живи быстро, умри медленно, так? — усмехается Ёнджун. — Что ж, ладно.       Он встаёт, оперевшись кулаками на колени, отряхивается.       — Мне тебя почему-то хочется слушаться, — добавляет ворчливо.       Потягивается, готовя себя к последнему приключению — он, пожалуй, может побыть немного свободным, немного никем, раз выдалась редкая возможность. Смерть — повод лучше не придумаешь.       — Поднимись. Дай-ка я на тебя ещё посмотрю, — Ёнджун наклоняет голову в разные стороны, так и сяк, продолжая разминаться, и оглядывает своего спутника. Тот смотрит как-то грустно в ответ. — Как тебя зовут?       — Спроси что-нибудь другое, пожалуйста.       — Не помнишь? Какая жалость, — Ёнджун раскидывает руки расстроенно. — Блин, и я что-то тоже. То есть… ох? — он хватается за затылок, совсем растерянный. — Мне кажется, я будто бы помнил раньше, как тебя зовут.       — М, — кивают ему с полным пониманием. — Тогда я надеюсь, что ты вспомнишь, чтобы рассказать и мне.       Его взгляд смягчается. Морщинки вокруг глаз похожи на крылышки, а кривая улыбка запечатывается рамкой из ямочек.       — Я тогда пока буду звать тебя… Ёнмоном. Ты похож на щеночка.       Лицо Ёнмона кажется таким мягким, полным смешных милых складочек, и Ёнджун, не думая, тянет к нему пальцы, чтобы потрогать.       Но они лишь проваливаются сквозь чужой подбородок.       — Почему? — тупо смотрит Ёнджун на свои руки. — Почему?! — вдруг сердится, будто не может получить своё.       Хочется по-ребячьи брыкаться и ныть, и Ёнджун бессознательно пячит губы и машет ладонями по Ёнмону, раззадориваясь всё сильнее.       — Да мало того, что я сдох! — вопит он, метя собственной головой в чужое плечо. — Нет, да это просто срань!       Ему требуется время, чтобы обнаружить себя взлохмаченным, а Ёнмона — мутным, как размешанный цветной напиток. Он весь рябит, как потревоженная водная гладь, и смеётся — мягко и дурашливо, как...       — Что со мной? Я какой-то странный, — Ёнджун крутится, как юла. Красное солнце вращается вместе с ним, так быстро, что его становится бессчётно. Небо переливается всем временем, что у него было. — Смерть на всех так влияет? Я будто отупел, — он останавливается. — Боже, а с тобой что?       Ёнмон утыкается в сгиб локтя, пряча лицо. Он выглядит жалко и глупо. Весь такой, чёрт побери, милый.       — Да чего ты? А ну покажи, — требует Ёнджун, подходя. — Эй, быстро! Ты там ревёшь что ли? — пытается отнять чужие руки, но собственные пальцы снова тонут. — Это мне тут плакать стоит! Да почему я так хочу тебя коснуться? Всё, отвали.       Он бьёт кулаком в чужое плечо, но попасть не может. Отворачивается, скрестив руки. Надо держать их покрепче, вот так, не давая им самовольничать. В этом месте, где бы он ни был, он какой-то не такой.       — Ты меня доведёшь, — бубнит Ёнмон, вытирая глаза. — И пяти минут не прошло. Это место реагирует так чувствительно, когда ты несёшь полную чушь.       — Да ты просто мелкий паршивец! Ладно, гони свои условия, — решает игнорировать его причитания Ёнджун. — Я ведь этому месту что-то должен?       Ёнмон кивает.       — Конечно. Как же иначе. Ты знаешь, где мы?       — Не уверен.       — Боже, да ты бесполезен!       — Я очень надеюсь, что нет.       Они смотрят друг на друга, не моргая. Ёнджун — с вызовом, недовольный, но заинтересованный. Ему весело и как-то возбуждённо. Всё идёт не как было бы надо, но ему нравится кривляться перед Ёнмоном, будто это и есть его последнее желание. Вести себя, как дитя, а думать только — нет, об этом совсем и не думает — о том, что мягкие щёки Ёнмона недоступны для его неуёмных мёртвых рук.       — Думаю, — решается высказаться Ёнмон, осматриваясь. Видимо, начинает жалеть этого полоумного. — Мы где-то за пределом.       — За пределом?       Ёнджун вертит пальцами, и песчинки закручиваются в вихрь. Они похожи на бабочек — и становятся бабочками, стоит об этом подумать.       — Видел? Прямо как осознанный сон, — насекомые облепляют его плечи.       Ёнмон пытается поймать их, но они пролетают через него. Он молча отступает.       — Ты такой крутой, — как неискренне!       — Что ж, знаешь, я был на пределе всю жизнь. Приятно, наконец, перейти на следующую ступень. Быть всегда на пороге — просто невыносимо.       Бабочки высыхают прямо на лету, рассыпаясь в воздухе. У Ёнджуна на лбу выступает морщина, похожая на толстую гусеницу.       — Ну и жесть.       — Почему ты так спокоен? — спрашивает Ёнмон. — Разве ты не только что узнал, что умер?       — А ты? — Ёнджун ждёт пару секунд, соблюдая приличия, но быстро бросает надежды. — Что ж, мне явно пора перестать задавать тебе вопросы, раз ты на них не отвечаешь. Ладно, говорить буду я, — он кивает сам себе. — Ты похож на того, кто мог бы просто потеряться тут. И умер небось тоже случайно. Я тебе помогу, Мон-мон.       Ямочки опять врезаются в чужие щёки, и Ёнджуну так хочется узнать, поместятся ли в них его мизинцы. А, может, кончик языка?       — А тебе кто поможет? Ты пока ничего не сделал.       — Думаю, я — просто ужасный сын и брат, — с неба падает первая крупная капля. Она чёрная, как чернила. — Думаю, я — просто мерзавец, — скоро набежит небольшое озеро. Это чернила и есть. — Думаю, я думал слишком много. Так много, что умер, — а, может, и целый океан. — Но, Ёнмон-и.       — М?       — Мы ведь уже не вернёмся?       Его плечи летят вверх, падают. Не знает. Не хочет говорить?       — А увидеть родных можно?       Снова вверх. Вниз.       — Жаль, — вздыхает Ёнджун.       И в узел этого жаль скручиваются стыд и гнев на себя за такую идиотскую смерть. Как посмел, как решил, почему не стерпел? Надо было до конца. Так ли сложно было подождать ещё немного? Ещё год, ещё десять, ещё…       — И мне, Ёнджун. — воздушный пузырь ёнджуновых мыслей лопается под невесомым касанием. Мыло попадает ему на лицо. Это слёзы.       — Что ты сказал? — он наплакал Ёнмону уже целые ладошки. Тот их держит, словно собирается запустить в них кораблик, словно хочет их выпить или ими умыться. И так отчего-то приятно — его горе тешат и нежат, его горе кто-то заметил.       — Может, ты чего-то хочешь? — спрашивает Ёнмон, словно принимает заказ в кафетерии.       — На море, наверное? Не был там лет сто. Это-то можно?       И в ответ усмехаются — так по-детски. Бормочут «хорошо, господин, как скажете».       С неба льётся по-настоящему, и мир топит. Ёнджун проваливается глубоко в синюю воронку, захлёбываясь морской водой.       Машет по-пингвиньи руками, пока волны схлопываются над его головой. Он её тянет вверх, воздуха глотнуть хоть немного, и видит, заворожённый, — солнце плещется над ним так мягко и спокойно, пробивая лучами бесконечную синеву под ногами. Тянет к Ёнджуну ладони и гладит по волосам.       Оно не боится, ну а ему — смысл?       Он слышит музыку.       — Я тебя убью, дьявол Ёнмон! — из всего выбирает кричать Ёнджун и плюхается боком на горячий песок, потому что странная сила вытащила его за шкирку.       — Там воды-то было по колено, — приседает возле него Мон. Тянется обтереть ему лицо, но вспоминает, что не может, и противно щёлкает пальцами возле ёнджуновых ушей. Хихикает.       — Нет же, там воды — целых три океана! — зачарованно делится Ёнджун. — И вообще! Признавайся! — вопит капризно. — Тебя послали помучать меня, потому что у администрации в аду обед?       — Уверен, ты бы им подошёл больше, — бросает спокойно Ёнмон в удаляющуюся спину. — Можешь попробовать оставить заявку, как доберёшься.       Ёнджун уже ползёт на четвереньках обратно.       — Ещё хочу. Пойдём скорее купаться.       — Там шторм.       Он замирает и оборачивается.       Хмурится. Снова видит за горизонтом маяк — свет рассеивается. Да что эта башня всё не отстанет?       — А что, я смогу умереть ещё раз?       Играться с водой весело, особенно — громко хлопать по ней и петь. Волны шумно пенятся у ног, а мокрый песок проседает под пятками, лишая равновесия. Хочется прыгать и строить замки, и Ёнджун прыгает и строит. Ныряет, разбегаясь, и соль веснушками оседает на его щеках.       В голове цветные пятна и незнакомые картинки наслаиваются на их запредельный мир. Кто-то зовёт его и, кутая в полотенце, бубнит в мокрый висок:       — Ты же совсем замёрз, давай поваляемся и поедим.       И Ёнджун отвечает вслух, обнаруживая себя в кольце собственных рук, вторя другому себе:       — Ты ведь меня всегда согреешь, чего мне бояться?       — Я тут не могу к тебе прикоснуться.       Ёнджун не замечает, когда к нему подходит Ёнмон. Оборачивается на голос, и ему хочется забрать этот голос с собой, куда бы он дальше ни пошёл.       — А где-то мог?       Ураганный ветер играется с его волосами и пробирается под рубашку. Капли лижут лицо до подбородка, а потом капают, образовывая кратеры на земле. Они издают звуки.       Время тут течёт наоборот. Молнии расчерчивают небо, вырастая из земли, подползая, как змеи, всё ближе к ним. Ещё немного — и они попадут Ёнджуну в макушку. Он съёживается от этих мыслей. Такой трусиха, да как он смог себя убить?       — Куда дальше, Ёнджун?       — Ты знаешь моё имя. Почему же я не знаю твоё?       — Просто ты похож на Ёнджуна.       — А ты — на придурка. Мне тебя так теперь звать?       Мир расслабляется, и молнии рассыпаются на нарисованные звёзды. Если цена его спокойствия — моральное давление на Ёнмона, он сможет сделать из этого места рай.       — Мне нужно что-то вспомнить, — понимает он. — Я ведь какой-то совсем другой. Умираю, как хочу вспомнить, — он тараторит и хнычет. — Впрочем… Я и так умер. Как дурак. Это я тут — придурок.       — Что за ребёнок, — вздыхает Ёнмон, смотря себе на прозрачные ладони, сквозь которые видно цветы на земле.       Волна поднимается высоко, так высоко, что вырастает в огромный дом. Ёнджун видит себя и ещё кого-то в каждом окне, но вот он уже стоит на крыше. Подходит к краю и смотрит вниз. Зыбь бьётся о первый этаж, заливая внутрь. Дом тонет.       — Повернись ко мне, — требует Ёнмон. — Закрой глаза.       Толкает его в плечи. И хоть руки проходят насквозь, Ёнджун откидывается и падает спиной. Летит вниз, мимо сотен этажей. Мимо тысяч.       Летит снова и снова, снова и снова, жмуря глаза — так, наверное, хочет Ёнмон.       Летит, задыхаясь, ломая о ветер свой дух — так, наверное, хочет он сам.       Так привык.       Всегда, он помнит, всегда он был будто бы где-то между днями. Свободное падение сердца, что вечно в несвободе.       — Хочешь, я подержу твоё сердце у себя? Я буду беречь его до конца жизни. Обещаю тебе.       Разве нельзя просто раскинуть руки и взлететь? Он уже отдал всю надежду, что имел. Уже убил себя однажды.       Разве теперь есть время на это?       Ёнджун прорезает пальцами ветер, чтобы укротить его, и тело падает в детский сухой бассейн. Цветные шарики наваливаются горой, и он еле различает через них призрачную улыбку.       — Так вопишь, будто с крыши прыгал, — наклоняется над ним кто-то. Лениво разгребает завал из мячиков, освобождая Ёнджуна. Никак не получается разглядеть лицо. — Трусишка.       — Йа, Бини, я тебе их сейчас в рот запихаю! — вылетает неосознанно изо рта. Он и здесь, и смотрит на них из-за угла, и знает — они все у него в голове.       — Напугал, там и не такое из-за тебя было, — раздаётся хрюкающий смех. Под футболку тянутся руки.       — Ты не можешь меня коснуться, — хнычет Ёнджун, путаясь в прошлом и настоящем, а сам тянет руки в ответ.       — С чего бы? Я тебя буду трогать, где захочу, понятно? — на него валятся сверху, целуя и кусая шею. — Покажем этим детишкам настоящую любовь?       Ёнджун смаргивает щекоточные слёзы, и детский парк исчезает. Крошечный бассейн одиноко дрейфует в пустыне. В горизонт поднимаются барханы, перетекая в солнце.       — Меня этот песок уже бесит.       — Пойдём вон там скатимся? — предлагает Ёнмон, появляясь из ниоткуда и хватая надувной бортик. Он тащит бассейн по скользкому песку прямо с Ёнджуном в нём, пока тот кидается пластиковыми мячиками.       — А Бини — это ты?       Шарики попадают тому в спину, отскакивая. Понятно, значит, можно касаться его вот так.       Ёнмон не отвечает.       Они скатываются много раз с дюн, используя бассейн, как ледянку. Песчинки преломляют солнечные лучи, и по всему небу разливается радужная акварель.       — Отличное место, чтобы умереть, — мечтательно заявляет Ёнджун, заваливаясь на спину. Возится и делает ангела.       Его засасывает так быстро, что песок заливает горло. Земля прорезается трещинами, и их растаскивает в разные стороны.       — Ты не здесь умер. Ясно тебе? — кричит через пропасть Ёнмон, и свет пробивается сквозь него. — Пожалуйста, включи уже мозг!       Мир обращается пеплом. Сереет, даже как-то буднично — словно собирается дождь.       — Я думал, он остался где-нибудь на асфальте, — бросает Ёнджун естественно. Ему нравится препираться с Ёнмоном. Это похоже на флирт. — Почему ты начинаешь исчезать, стоит мне открыть рот?       — Пытаюсь от тебя сбежать, наверное!       — Ну же, почему ты исчезаешь?! — почему Ёнджун не обращал на это должного внимания? Он совсем расслабился. — Я ведь… управляю этим местом!       — Разве? — раздаётся тоскливый смех. — Мне показалось, ты всё только рушишь.       Ему-то не показалось. Это Ёнджуну показалось, что он сможет об этом ненадолго забыть.       — Неужели… я и тебя убил?       А что хуже — оставить семью? Или забрать кого-то с собой? Но кто же в здравом рассудке захотел бы идти с ним по жизни? Что уж говорить о смерти…       — Хватит. Только и говоришь об одном.       — У меня больше ничего нет! — он ползёт ближе к Ёнмону, и их запределье расходится на куски. — Да то, что я помер, просто событие века для меня!       — А что, если мир никогда не был плохим? Что, если твоя клетка — сладкий пряничный домик, и я его на завтрак съем? Что, если любовь…       — Какая мне любовь, я же полый, как белый лист, — как взрывная воронка. Как допитый слюнявый бокал. — Посмотри на этот мир. Тут ничего нет. Он пустой.       — Ты никогда не был пустым, — почему он такой отчаянный? Почему ему хочется верить? Ёнмон стоит, будто ничего не боится.       — Откуда тебе знать?       — Невозможный, капризный ребёнок, — долетает уже издалека. — Да всё это место списано с тебя точь-в-точь.       Они оба проваливаются в пропасть.       — Ты тоже слышишь? Реки поют.       — Мне кажется, они фальшивят. Лучше ты спой мне.       — Я до девятого круга падать буду, блин, что ли.       В пещере никого, и выхода тоже нет. Свет процеживается через сотни отверстий в стенах. В них войны кидали копья, а может — их расцарапал кот. Или это не пещера, а сердце. Ёнджун его себе распорол сам, а сшить не смог.       — Что-то я от себя уже устал.       Щели заинтересованно моргают, и ничего не остаётся, кроме как заколдованно приблизиться к ним.       Но куда смотреть — внутрь или за предел?       Ёнджун сцепляет трясущиеся руки и прикрывает один глаз.       Уши щекочет журчание.       Он видит — течёт ночная река сил и безмятежности Уата-Рике. Яркое солнце сушит её, и в русле можно потоптаться, как в засохшей глине. Дно пойдёт трещинами и не излечится без вод покоя. Он крепко вздыхает, и русло оживает, втекая внутрь, в него.       Ёнджун оборачивается за потоком — по стенкам сердца текут реки памяти и смыслов Вади. Ливни любви и воли (а, может, и боли?) наполняют их.       А что, если жизнь в его реки успела вернуться?       А что, если они даже вышли из берегов?       Ёнджун гладит своё сердце изнутри, согревая, и стенки мнутся, как пластилин. Ему бы вырыть выход, вернуться за свой предел, но он неспешно ровняет раны, пока они смотрят с любопытством на него в ответ.       — Я слышу, Ёнджун.       — Правда? — отвечает он Ёнмону так, будто тот не пропадал. Он весь в глине собственной жизни.       Строит, строит, строит.       — Теперь я слышу, как поют реки.       Ёнджун поворачивается — грязный, спокойный.       — Коснись меня, — умоляет. — Коснись меня, Бини.       Руки Ёнмона легко проваливаются в стенки пещеры — сердце принимает его, как своего, ластясь в ответ. Пальцы мягко проминают, гладят, любят, и Ёнджуну кажется, что он слышит собственное мурчание.       Высокая трава громко шелестится. Ветер разгоняет пыльцу и листья по небу. Похоже на фейерверк. Ёнджун лежит на спине, дирижируя ему в такт.       — Я тебя знаю, — шепчет он. — И ты меня знаешь. Ты меня знаешь лучше всех.       Ёнмон опускается рядом на колени, подбираясь ближе. Их тела просачиваются друг в друга, переливаясь на свету.       — А ещё? — глаза в глаза.       Что случится, если они полностью сольются? Ёнджун поднимает руки и перекрывает лицо Ёнмона в разных местах, пытаясь углядеть схожесть с призрачными воспоминаниями.       — Я себя таким никогда не знал, — делать вид, что он поправляет Ёнмону волосы, даже забавно. — Покажи мне ещё что-нибудь. Я завидую тому себе, который всё это испытал. Не хочу уходить, не вспомнив.       — Ты всегда был жадным, — шепчет Ёнмон близко-близко. Не ощущать его касания, когда он протыкает пальцем щёку — просто кошмарно. — Требуешь, забираешь всё, что хочешь.       — Значит и ты — мой? Я тебя себе очень, очень хочу.       Чувствовать, чувствовать, чувствоватьчувствоватьчувствовать.       Значить, любить, быть.       Жить.       — Всё тебе скажи.       Травинки танцуют под музыку, что им напевает мир. Щекотные, мягкие, словно пальцы. Ёнмон водит листочком по ёнджуновой переносице, и тот щурится и смеётся. Можно касаться так.       — Я будто смотрю на всё в первый раз. Я будто видел всё уже тысячи.       — Ёнджун, здесь отличное место, чтобы…       —... жить. Я видел твои глаза уже…       —... тысячи раз?       Тысячи, тысячи.       Сколько же дней он забыл? Сколько их дней?       — Тебя зовут Субин. Ты — мой. И я — твой. Тогда как же я мог?       Кровь дракона стекает по вспотевшему лбу. Битва была сложной.       — Я убил его?       — Ты защитил его. Кровь — твоя.       Небо расштриховано зарницами. Оно так подаёт сигнал бедствия — эти двое его уже утомили.       — Давай я угадаю, что ты прячешь за спиной, — шутит Ёнджун хрипло. — Бини, почему ты почти прозрачный? Я для тебя опасен?       — Я всё жду, когда смогу ударить тебя.       — Я тоже хочу тебя коснуться, просто с ума схожу.       Почти все этажи бесконечного дома с воспоминаниями обхожены и изучены.       Разбивать зеркала было страшно, собирать осколки — до слёз. Над ними хотелось реветь, их и себя — жалеть. Но в каждом отражается Субин, обнимая и защищая Ёнджуна, как крепость. Его тени множатся, их сотни и сотни, он стал частью всех комнат, и Ёнджун целует их, прижимая губы к стене.       Подушки порваны. Летать над кроватью вместе с перьями — пожалуй, самое весёлое. Плотные шторы сдёрнуты — им ведь лучше быть частью шалашей из одеял и матрасов, а не закрывать обзор на мир. В открытые окна можно, разбежавшись, нырнуть, заплывая на первый этаж вместе с волной.       И они ныряли. Падая вместе, сливаясь и разделяясь.       — Люби меня. Покажи мне, как ты любил бы меня, — клянчит Ёнджун.       Звёзды беззаботно подмигивают ему, Субин тоже — и ноги подкашиваются.       — Ты краснеешь, когда я целую тебя. Плачешь, когда хвалю. Я люблю тебя давно и всерьёз. Но ты меня даже больше.       — Разве меня было за что любить, когда ты меня нашёл?       — Я бы тебя любил, будь ты ветром и птицей, морем или землёй, — Ёнджун ступает след в субиновый след по рассыпчатому песку, считая песчинки под ногами. — Поэтому любить тебя, такого непослушного плаксу — самое простое и правильное, что я делал в жизни.       Сквозь Субина проступает закат. Сквозь Субина плещется океан. Сквозь него видно целый мир, и Ёнджуну хочется туда. Хочется домой.       — Как ты сюда попал, Бини, любимый?       — Я тоже умер.       — Скажи мне, как? — умоляет. Плачет. Колени снова подгибаются.       — Тебя ведь не было.       Нет.       Нет, нет, нет.       Падать на землю больно, словно он ещё жив.       — Я бы построил лестницу в небо, чтобы забрать тебя.       — А ты с неё свалился и помер?       Последняя комната заперта. Этажи ещё строятся, но Ёнджун не понимает, зачем.       Они цветные и бесцветные, цельные и разрушенные. Ёнджун с Субином собрал себя заново, но пересобирать — ещё бесконечно, люди так могут. Могут делать и переделывать, решать и перерешивать.       — Джуни, хочешь на маяк?       — Я, наверное, сделал это там? Не помню.       — Здесь есть причал. С него немного видно наш мир. Давай посмотрим?       — Боюсь. Как же так? Мы с тобой уже куда старше, чем я думал. Так долго вместе. Всё же было… хорошо? Мы же всё… починили?       — Всё было просто чудесно.       На причале пусто, но громко. В облаках кричат кучерявые чайки, под ногами чёрные камни блестят и складываются в бакланов. Море пенится десятками голосов. Щебечущий ветер разносит смех. На причале кипит невидимая жизнь.       — Я с тобой себя вспомнил. Я с тобой — годами себя вспоминал.       Подходить к краю не страшно.       — Моя лестница — вон. Собирай манатки. И посмотри, наконец, на себя.       И если Субин мерцает, то Ёнджун — сияет, как бесплотный луч.       — Что со мной?       — Нас здесь никогда не было. Дай мне руку. Идём.       — Куда?       — Пора возвращаться.       — Разве можно? Разве нам... можно?       — Конечно, — Субин плачет, зарываясь в собственные ладони. — Конечно, можно. Я пришёл забрать тебя.       — Ты похож на море, когда плачешь вот так. Я собираюсь поцеловать тебя прямо сейчас.       Свет маяка заполняет небо, выкрашивая его в белый цвет. На нём можно рисовать всё. Всё, что захочется.       Пальцы переплетаются, будто могли так всегда.       Пора возвращаться.       — Встретимся через секунду, плакса.       — Мне снился долгий, долгий сон, который меня совсем не испугал.       — О чём он был?       — Когда-то я стану ветром. А может — птицей. И морем побывать можно. Землёй — обязательно. Я буду миром, как мир был мной. И тобой. Только тобой.       — Я буду любить тебя, даже если ты будешь…       — Знаю. Я тоже. Тоже.