Daddy issues

***

У кого-то утро начиналось с редких лучей лондонского солнца, что пробивались сквозь закопчённые стёкла, у кого-то — с дребезжания колёс уличных повозок по брусчатке. У Шерлока и Джона, по давней традиции, утро разворачивалось в совсем иных местах. На этот раз в самом неблагополучном районе города — в Ист-Энде, куда их выдернули по срочному вызову. Подобное случалось нечасто: обычно Холмс сам выбирал себе дело, руководствуясь простым принципом «скучно — не скучно» и неизменным «Джон, ты со мной?». После второй фразы они уже мчались на очередное раскрытие — туда, где тайны сворачивались в узлы, а Шерлок развязывал их с хищным удовольствием. Сегодня же их потребовали на место без объяснения деталей, без сути происшествия и даже без внятной причины для спешки. Лейстред передал лишь одно: обо всём расскажет на месте. Такая недомолвка — редкость для инспектора, который обычно не скупился на факты. Но именно она и заинтриговала Шерлока Холмса. Нынче Лейстред никогда не был столь обеспокоен из-за обычных преступлений — кражи или мелкие хулиганства его не выбивали из колеи. Значит, случилось нечто, ради чего действительно стоило вырваться из дома в воскресенье. И вот они на месте. Рядом Джордж Лейстред и пара идиотов из Скотланд-Ярда, которых инспектор прихватил с собой для массовки. Те стояли, курили и вполголоса, с ленивыми смешками, обсуждали то, что видели вокруг. Джон оглянулся — и в самом деле было о чём поговорить. На дорогах — спёкшаяся грязь и горы мусора. Местные хамили прохожим, орали, делали замечания не только своим, но и приезжим, словно агрессия была единственным доступным развлечением. Дома выглядели разваленными — окна выбиты в большинстве из них, кое-где затянуты картоном, а в паре метров прямо сейчас двое мужчин сцепились в драке из-за горсти украденных монет. — И ради этого ты меня выдернул с Бейкер-стрит? — холодно осведомился Шерлок, не удостоив Лейстреда даже полноценным взглядом. Он нахмурился и едва заметно закатил глаза — жест чистого сожаления о потраченном времени. — Дослушай же, Холмс! — Лейстред шагнул ближе, пытаясь из последних сил удержать внимание детектива. — Женщину повесили. Отрезали руки и ноги. Мужчине нанесли десять ножевых ранений и вырвали глаза. Интерес Шерлока вспыхнул моментально — в глазах загорелся тот самый голодный блеск, который Джон научился распознавать с первой минуты знакомства. — Мерзость какая, — Джон поёжился, передёрнув плечами. Описание ударило по нему сильнее, чем он ожидал. — Какой зверь способен на такое? — Звери на подобное не способны, — тихо поправил инспектор. — Только чудовища. Те, кто когда-то были людьми. — Лейстред вздохнул, покачал головой и махнул рукой в сторону подъезда. — Осмотрите квартиру, прошу. Вам я доверяю больше, чем этим двум болванам. Он кивнул в сторону своих коллег — те продолжали курить, стоя спиной к разговору, и бурно обсуждали уличную потасовку, не проявляя ни капли профессионального любопытства к тому, что ждало их внутри. Шерлок молча направился вперёд. Джон — следом. Уотсон не горел желанием смотреть на изуродованные тела, но позволить Холмсу идти одному в такое место не мог. Он видел вещи и похуже, когда служил военным хирургом в горячих точках — там кровь была привычным фоном, а крики раненых — белым шумом. Но от подобных картин, которые только что описал Лейстред, он давно отвык. Порой Джону не верилось, что человек способен на такую дикость. И не хотелось верить. Хотелось продолжать доверять людям, а не бояться, что однажды один из них вырежет тебе глаза или нанесёт ножевые ранения — или повесит, а после отрубит руки и ноги. Шерлок к такому привык. Он видел вещи и пострашнее — тела и уродливее, и вживую, и в протоколах. Будучи студентом, он часто пропадал в морге при кафедре судебной медицины, часами стоял над секционными столами. Видел и детей, и взрослых, и стариков — и ни разу не вздрогнул. У Холмса давно сформировался тот самый внутренний стержень, который позволял не отворачиваться от смерти, какой бы отвратительной она ни была. Они переступили порог квартиры, и запах ударил сразу — тяжёлый, сладковато-гнилостный, вязкий, как патока. Тела до сих пор не вынесли, что было странно. По словам Лейстреда, трупы пролежали здесь уже пару дней — давно пора было отправить их в морг, но почему-то никто не торопился. К запаху гнили и запёкшейся крови примешивался ещё один — затхлый, горьковатый, аромат человеческой неопрятности, запустения и давно не мытых полов. Чистоты здесь не было и в помине. Как, вероятно, не было и порядка в собственной жизни хозяев — судя по количеству пустых бутылок в мусорном ведре и на кухонном столе, спиртное здесь было главным гостем. — Когда инспектор узнал о них? — спросил Джон, прикрывая нос ладонью и оглядывая захламлённую кухню. — Сегодня утром, — Шерлок уже скользил взглядом по комнатам. — В квартиру никто не заходил — коллекторы выбили дверь и подняли панику. Тела нашли случайно. Ничего не трогали. Лейстред распорядился оставить всё как есть до приезда Холмса. Шерлок опустился на корточки в гостиной — там, где висело тело женщины. Осмотрел верёвку: повесить себя она не могла. Узел был затянут чужими пальцами, слишком аккуратно и с нечеловеческим спокойствием. Её пытали долго — лишение конечностей явно произошло до того, как её затянули в петлю. Холмс подошёл ближе, невольно разглядывая жертву. Женщина выглядела болезненно — одутловатое лицо, жёлтые белки, синяк под глазом, но этот синяк был старым, не от убийцы. Мужской. Домашний. Такие оставляют те, кто должен защищать, а не калечить. Кожа — бледная, волосы тусклые, неухоженные. Она давно перестала за собой следить. Алкоголь, разрушенная печень, постоянный страх. А сам мужчина валялся на полу в нескольких шагах — грузный, с огромным раздутым животом. Шерлок узнал симптомы мгновенно: асцит. Скорее всего, на фоне цирроза. Он умирал задолго до того, как кто-то вырвал ему глаза. Холмс поднялся, отряхнул колени и уже собирался переключиться на что-то другое, как взгляд зацепился за маленькую, растрёпанную куклу. Она валялась в углу гостиной — одна рука оторвана, платье в грязных разводах. Холмс замер. Внутри что-то щёлкнуло, сложилось — тихо, но отчётливо. Он резко перевёл взгляд на трупы, потом снова на куклу. В квартире есть ребёнок. — Шерлок, я нашёл… — начал Джон, заходя в комнату, но не договорил. Холмс уже летел мимо, задев плечом ошеломлённого Уотсона, быстрым шагом направляясь в спальню. Джон вопросительно вскинул бровь — он видел это выражение лица сотни раз. Что-то напугало Шерлока. Или заинтересовало. Или встревожило настолько, что обычная холодная маска дала трещину. Уотсон поспешил следом, готовый, как всегда, прикрывать спину. Шерлок ворвался в дальнюю комнату и замер. Беспорядок, впрочем, как и везде. Дырявое корыто у стены. Разбитое окно — стекла нет, вместо него тряпка, прибитая парой гвоздей. Шкаф с распахнутыми дверцами — внутри пусто, только запах старого тряпья и мышей. Расстеленная кровать, сбитое одеяло, подушка в желтоватых пятнах. Холмс опустился на пол, не боясь испачкать дорогое пальто, и заглянул под кровать. Там, в темноте, в клубке пыли и страха, сжавшись в комок, сидела девочка. — Шерлок, что ты узнал? — Джон стоял в дверях, не понимая, что происходит. — Ты понял, кто преступник? Пауза. — Шерлок? — Твоя кукла в гостиной? — спросил Холмс, не оборачиваясь. Голос звучал тише обычного — незнакомо, осторожно. Он присел на колени, заглядывая в глаза девочке. — Твоя? Мы нашли её. Она цела. Девочка выползла сама. Маленькая, не старше пяти лет. Волосы — тёмно-синие, растрёпанные, сбившиеся в колтуны, такие же, на удивление, как у Холмса. Глаза — янтарные, кукольные, огромные на опухшем от слёз лице, покрасневшие до такой степени, что казалось, слёзы никогда не кончатся. Нос — острый, бледный, дыхание тяжёлое, с влажным присвистом: успела простыть за те дни, что провела взаперти в этой ледяной комнате с выбитым окном. Крошечная. Хрупкая до прозрачности. Одежда — старая, потрёпанная, вся в дырках и затяжках, бывшая когда-то розовой, а теперь выцветшая до серого. Девочка посмотрела на Шерлока, и её лицо сморщилось. Она расплакалась — не всхлипнула даже, а разрыдалась тем страшным, беззвучным плачем, когда голос пропадает, остаётся только воздух. А потом бросилась вперёд — вцепилась ему в шею, прижалась к груди так отчаянно, будто он был единственным тёплым предметом в ледяной вселенной. Она не говорила. Только плакала, тыкаясь лицом в его пальто, и мелко, мелко тряслась. Шерлок застыл. Он сидел на грязном полу, держа на руках чужого напуганного ребёнка, и совершенно не знал, что делать. Его собственные руки — привыкшие к микроскопам, скрипкам и пистолетам — сейчас казались чужими, неподъёмными. Он бросил короткий взгляд на Джона — тот стоял в дверях, скрестив руки на груди, и в его глазах не было и тени сомнения. Одобрения не требовалось. Джон уже всё решил за двоих. — Как тебя зовут? — мягко спросил Уотсон, делая шаг вперёд. Его голос — тёплый, обволакивающий — таким он разговаривал с самыми тяжелыми пациентами после контузий. — Мы не сделаем тебе больно. Обещаю. Девочка не ответила. Только сильнее вжалась лицом в плечо Холмса, прячась от незнакомца. Боялась она именно Джона — самого искреннего, доброго и надёжного человека из всех, кого Шерлок когда-либо знал. А вот его самого — высокомерного, бессердечного, холодного — нет. Не боялась. Шерлок почувствовал, как внутри что-то сместилось, сдвинулось с мёртвой точки. Дети, должно быть, и правда видят во взрослых то, что скрыто от других. Они умеют находить доброту даже в тех, кто сам в неё давно не верит. Даже в таких, как он.

***

— Ты случаем роман с этой алкоголичкой не имел? — Лейстред кивнул в сторону квартиры, криво усмехаясь. — Плохая шутка, инспектор, — отрезал Шерлок. Он стоял на улице, придерживая на руках девочку. Она наотрез отказывалась отпускать его — начинала плакать при любой попытке передать её кому-то другому, кричала тем тонким, надрывным голосом, который пробирал до костей. Сама она по-прежнему не говорила ни слова: то ли шок, то ли никогда не умела — пока было непонятно. Сейчас же она просто уснула, обессиленная, тихонько посапывая ему в плечо. — Ну и что мне с ней делать? — спросил Холмс, косясь на спящий комок. — Похоже, она единственный свидетель, который видел убийцу, — пожал плечами Лейстред. — Браво, как я сам не догадался! — Шерлок закатил глаза. — А я думал, это она их лично прикончила, а потом куклу потеряла. — Шерлок, тише! — Джон дёрнул его за рукав. — Разбудишь ведь. — Я намекаю на то, Холмс, — продолжил Лейстред, не обращая внимания на сарказм, — что некоторое время её было бы неплохо подержать на Бейкер-стрит. — Он выдержал паузу, давая словам осесть. — А потом пристроим в приют. Всё равно она пока тебя не отпустит. А следствию она будет полезна. Когда заговорит. Шерлок фыркнул. Представил: его квартира, вечный шум, пробирки на кухне, череп на каминной полке, мисс Хадсон с её причитаниями, а теперь ещё и ребёнок. Травмированный. Выросший в этой грязи и жестокости. Который, чего доброго, начнёт лазать по его вещам, портить редкие химические реактивы, а то и вовсе что-нибудь украдёт. Он не создан для отцовства. Не создан быть примером для подражания. Не создан дарить кому-то любовь и заботу. Он — детектив-консультант. Холодный, чёрствый, бессердечный. О семье Холмсов только и говорят, что сердца у них нет. И люди, вероятно, правы. Но выбора не было. — Только ради дела, — сказал Шерлок, глядя прямо на Лейстреда. — И без этих дурацких шуток про отцов и детей. Лейстред усмехнулся, переглянулся с Джоном. Оба думали об одном и том же: эта показная черствость у Холмса испарится быстрее, чем он сам ожидает. Осталось только дождаться.