Тихая дрожь разломов

После того как Небо треснуло, время в долине Ильвон больше не имело вкуса. Оно стекало медленно, как застывающий мёд, тягучее и липкое, и Чхве Бомгю давно перестал различать дни. Солнце всходило багровым, опускалось синим, а порой луна застревала в зените на трое суток, и тогда из трещин в земле выползал туман, пахнущий озоном и забытыми снами. Катастрофа случилась три года назад. Или четыре. Или семь — Бомгю сбился со счёта где-то между второй и третьей зимой, когда снег пошёл фиолетовый и не растаял до середины лета. Магический выброс на южном руднике расколол реальность, как неумелый ювелир раскалывает алмаз, и сквозь щепки мира хлынуло нечто, не имевшее имени в человеческом языке. Теперь в долине жили только те, кому некуда было идти. Бомгю шёл по бывшей главной улице Ыйджонбу — сейчас это была просто тропа между остовов автомобилей, поросших светящимся мхом. Его ботинки хрустели по спекшейся земле, смешанной с битым стеклом и чешуёй — неизвестно чьей. Ветер доносил запах горелой магмы и цветущей сакуры одновременно. Так пахли разломы. Их становилось всё больше. Впереди, у сгоревшего книжного магазина, кто-то сидел на корточках. Бомгю остановился. За три года он выучил правило: если фигура не двигается слишком долго, это не человек. Люди в долине были нервными, вечно оглядывающимися, вечно дрожащими. Люди не могли позволить себе неподвижность. Фигура была неподвижна, как камень. — Енджун? — спросил Бомгю в пустоту. Слово повисло в воздухе слишком тяжёлым, слишком реальным, и на мгновение Бомгю пожалел, что произнёс его вслух. Имя брата было как ключ к замку, который лучше не открывать. Фигура повернулась. Это был не Енджун. Во всяком случае, не тот Енджун, которого Бомгю помнил по фотографиям на лестничной клетке их старой квартиры. Этот Енджун — если это был он — выглядел так, будто его собрали из обрывков чужой памяти. Кожа бледная, почти прозрачная, с голубоватым отливом глубоководной рыбы. Глаза — два расколотых янтаря, и зрачки в них не круглые, а щелевидные, как у змеи, когда та линяет. — Бомгю, — сказало существо его голосом. Но голос шёл не из горла — откуда-то из груди, будто говорили сами рёбра. — Ты пришёл. Бомгю не убежал. Возможно, ему следовало. Возможно, несколько лет назад он бы сорвался с места, пробиваясь сквозь светящийся мох и клубы иномирного тумана, лишь бы не слышать этого голоса, который звучал одновременно и как голос брата, и как скрежет двух камней, трущихся друг о друга. Но сейчас он просто стоял и смотрел. — Ты не Енджун, — сказал Бомгю. Не спросил — утвердил. Существо наклонило голову под углом, который человеческая шея не выдержала бы. Хрустнули позвонки — или то, что их заменяло. В разломе за его спиной что-то полыхнуло синим, и свет упал на лицо существа так, что Бомгю увидел под кожей не кровеносные сосуды, а медленно пульсирующие нити тусклого золота. — Я — то, что осталось, — ответило оно. — Я — память о нём. Я — щепка, застрявшая между вашим миром и нашим. Я не лгу, Бомгю. Енджун мёртв. Он умер в первый день, когда Небо раскололось. Его тело разобрали на части четыре ветра из-за предела. Но его желание — оно осталось. Оно было очень сильным. Оно прилепилось ко мне, когда я проползал сквозь трещину. Бомгю молчал. Внутри у него что-то замерло и одновременно разлилось теплом — отвратительным, непрошеным теплом, похожим на лихорадку. — И чего хочет его желание? — спросил он наконец. Существо поднялось. Оно было выше, чем помнился Енджун, и двигалось с текучестью воды — плавно, без рывков, без той человеческой неловкости, которая делает нас живыми. Оно сделало шаг к Бомгю, и воздух между ними задрожал. Бомгю почувствовал, как волосы на руках встают дыбом от статического электричества — или от чего-то более древнего, чему люди так и не придумали названия. — Тебя, — сказало существо. — Его желание хотело найти тебя. Обнять. Сказать, что он не виноват, что он не знал, что катастрофа случится именно в тот день, когда он решил остаться на руднике подменным оператором. Ты ненавидел его за это три года. Он знает. И он просит прощения. Моими губами. — Перестань, — выдохнул Бомгю. — Я не могу, — голос существа стал тише, почти нежным, и в этом было что-то чудовищное — нечеловеческая сущность, пытающаяся имитировать нежность. — Потому что я — не просто память. Я — это он, перелитый в иную форму. Вы называете это одержимостью. Мы называем это — возвращением. Бомгю сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки, и Бомгю увидел, как на щеке существа — той самой, где у Енджуна была родинка — медленно проступает серебристая чешуя. Не кожа, нет. Настоящая чешуя, переливающаяся, как нефть на воде. — Дотронься до меня, — попросило существо. Это было неправильно. Всё было неправильно. За их спинами дышали разломы, выбрасывая вверх снопы холодного фиолетового пламени. Где-то в руинах бывшего универмага завыло — то ли животное, то ли ещё одна щепка чужого мира, застрявшая в реальности. Воздух пах грозой и папоротником. Бомгю поднял руку. Пальцы дрожали. — Если я дотронусь, я получу брата? — спросил он. — Ты получишь меня, — ответило существо. — А я буду пахнуть им. Думать его мыслями. Хранить его сны. Этого недостаточно. Но больше никто не предлагает. Бомгю коснулся его щеки. Чешуя оказалась тёплой. Не холодной, как ожидалось, не липкой, не отвратительной. Тёплой и гладкой, как полированный камень, который долго лежал на солнце. Существо прикрыло глаза — щелевидные зрачки сузились в нити — и медленно, бесконечно медленно повернуло голову, вжимаясь щекой в ладонь Бомгю. И в этот момент Бомгю понял. Он не ненавидел брата. Никогда не ненавидел. Три года он ненавидел пустоту, которую тот оставил. Три года он ненавидел тишину в квартире на девятом этаже, где до катастрофы всегда играла музыка, а после — только ветер гулял по выбитым стёклам. А теперь в пустоту вошло нечто, что умело улыбаться улыбкой Енджуна — чуть кривой, чуть застенчивой — и смотреть на Бомгю так, будто видит его насквозь, будто помнит, как в детстве они прятались от грозы под одним одеялом, и Енджун шептал: «Не бойся, Бом-а, я с тобой, гром тебя не тронет». — Не плачь, — сказало существо. Его большой палец — длиннее человеческого, с чуть заострённым ногтем — провёл по скуле Бомгю, стирая слезу, которую тот не заметил. — Он не хотел, чтобы ты плакал. — А ты? — спросил Бомгю хрипло. — Чего хочешь ты? Без его желания. Ты-то сам чего хочешь? Существо замерло. На его лице — лице, которое было и чужим, и до боли родным одновременно — промелькнуло что-то неуловимое. Удивление? Растерянность? Сущности из разломов обычно не задавали таких вопросов. Им не нужно было хотеть. Они просто плыли сквозь трещины, впитывая обрывки чужих жизней, как губка впитывает воду, и никогда не задумывались — что останется, когда вода испарится. — Я хочу остаться, — сказало существо после долгой паузы. Голос его звучал тихо, почти испуганно — впервые с момента их встречи. — Я прополз через три разлома, чтобы найти тебя. Я нёс память твоего брата сквозь места, где у времени нет направления. Я видел такие вещи, Бомгю, от которых ваши космонавты поседели бы за секунду. И всё это время я думал только об одном: как твоё имя звучит на твоём языке. Чхве Бомгю. Бомгю. Четыре звука, которые сложились в самый красивый узор из всех, что я встречал. Я хочу остаться. Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя. У меня нет имени, Бомгю. Но, может быть, ты дашь мне одно. Бомгю стоял среди руин, держа за щеку существо, которое было его мёртвым братом и одновременно чем-то совершенно иным. За их спинами медленно угасал разлом, выпустив напоследок облачко сияющей пыльцы, осевшей на волосы и плечи серебряной изморозью. Где-то далеко, на краю долины, завыли псы — те, что мутировали после катастрофы и теперь охотились стаями по ночам. Скоро сядет солнце — багровое, неправильное, но всё ещё тёплое. — Тэхён, — сказал Бомгю. — Так звали нашего щенка, когда мы были маленькими. Он потерялся в день, когда Енджун впервые ушёл на рудник. Мы искали его три дня, но так и не нашли. Енджун плакал неделю. А потом сказал: «В следующий раз, когда я кого-то полюблю, я назову его Тэхёном, чтобы не потерять снова». Существо — Тэхён — улыбнулось. Улыбка была кривой, слишком широкой для человеческого лица, и Бомгю видел за ней два ряда острых, как иглы, зубов, которые не должны были помещаться во рту, похожем на рот Енджуна. Но глаза — янтарные, щелевидные — смотрели с такой благодарностью, что Бомгю вдруг понял: он не против. Он не против острых зубов. Не против чешуи на скулах. Не против голоса, идущего из груди. Он против только одного — что это случилось слишком поздно. И слишком рано. И что теперь ему предстоит полюбить чудовище, которое говорит голосом брата и хочет остаться в мире, где само его существование — катастрофа. — Пойдём, — сказал Бомгю, убирая руку. Ладонь всё ещё хранила тепло чешуи. — До заката нужно дойти до убежища. Там есть крыша, и я вчера заварил чай из корня болиголова. Он горький, но согревает. — Я помню, — сказало существо, делая шаг рядом. Их тени — одна обычная, вторая чересчур длинная и мерцающая на краях — слились на спекшейся земле в одно пятно. — Енджун ненавидел горький чай. Он всегда добавлял мёд. Целых три ложки. А потом говорил, что вкус всё равно не перебить, но пить приятнее. Бомгю остановился. — Ты правда помнишь? — спросил он шёпотом. — Или просто читаешь мои мысли и выдаёшь за память? Существо — Тэхён — посмотрело на него с выражением, которое на человеческом лице означало бы боль. На его — Бомгю не знал. Может быть, боль. Может быть, что-то другое, для чего в человеческом языке не придумали слова, потому что люди не умеют чувствовать так глубоко и так чуждо одновременно. — Каждый раз, когда ты сомневаешься, я буду терять кусочек себя, — сказало оно. — Не потому что ты жесток. А потому что реальность так устроена. Сомнение — это трещина. А я — существо из трещин. Я знаю, как они растут. Пожалуйста. Бомгю. Просто поверь мне. Хотя бы на один вечер. А завтра — я приму всё, что ты решишь. Даже если ты решишь уйти. Бомгю смотрел в эти янтарные глаза, щелевидные, нечеловеческие, и видел в них отражение собственного лица — уставшего, заросшего щетиной, с синяками под глазами от бессонницы. И в этом отражении, глубоко-глубоко, там, где зрачок сужался до нити, мерцало что-то ещё. Что-то тёплое и знакомое. Что-то похожее на три ложки мёда в горьком чае. — Идём, Тэхён, — сказал Бомгю. — Сегодня я добавлю в чай мёд. Целых три ложки. Они пошли вдоль улицы, мимо остовов машин, мимо вывески сгоревшего кафе, мимо забора, на котором всё ещё висело чьё-то забытое бельё, выбеленное магической пылью до цвета слоновой кости. Солнце клонилось к закату — багровое, большое, похожее на глаз гигантского существа, которое тоже, возможно, когда-то кого-то любило и потеряло. А в разломах за их спинами тихо звенело — так звенят колокольчики на ветру, так звенят струны, до которых никто не дотрагивался много лет. И этот звон был похож на имя, произнесённое впервые, на обещание, данное в сумерках, на мёд, растворённый в горьком чае. Чхве Бомгю шёл домой, ведя за собой чудовище, и впервые за три года ему не казалось, что он идёт один. Они шли медленно. Бомгю больше не смотрел под ноги — не обходил трещины в асфальте, не переступал через светящиеся лужи, оставленные ночным дождём. Он шёл и чувствовал присутствие слева и чуть сзади — тёплое, тяжеловатое, как одеяло, в которое кутаешься в зимнюю стужу. Существо не касалось его, но воздух между ними густел, становясь почти осязаемым. — Ты изменился, — сказал Тэхён. Не вопрос — наблюдение. — Три года назад ты двигался иначе. Быстрее. Злее. — Три года назад я верил, что если дойду до южного рудника, то найду его тело и смогу похоронить по-человечески, — ответил Бомгю, не оборачиваясь. — Я шёл туда семь раз. С каждым разом всё дальше. На седьмой раз я увидел, что осталось от рудника. Это была не земля. Это был... рот. Огромный, уходящий вниз, и из него шёл звук, которого не бывает в природе. Как будто кто-то очень большой пережёвывал горы. — Ты подошёл близко, — голос Тэхёна дрогнул. Или это только показалось? — Я чувствовал тебя. Прямо перед тем, как разлом схлопнулся, я почувствовал запах твоего пота и страха. Енджун внутри меня закричал. Он хотел, чтобы я вылез и обнял тебя. Но я не мог. У меня ещё не было формы. Бомгю остановился перед покосившейся аркой, когда-то бывшей входом в жилой комплекс. Сейчас от него остались три этажа из двенадцати, и на пятом, если верить памяти, жила старая госпожа Кан, которая до катастрофы варила лучшее кимчи в районе. Теперь её окна зияли чёрными провалами, и за одним из них, в комнате с обвалившимся потолком, Бомгю устроил себе убежище. Туда вела шаткая лестница, которую он укрепил досками от разобранной кровати. — Поднимайся осторожно, — сказал он существу. — Ты тяжёлый. — Я вешу не больше, чем твой брат в день своей смерти, — возразил Тэхён, но ступил на ступень с неестественной грацией, перетекая вверх, будто у него не было твёрдых костей, а только мышцы и хрящи. В убежище пахло сушёными травами, старой бумагой и чем-то сладковато-горьким — болиголов заваривался с утра, и Бомгю забыл вылить остатки. Комната была маленькой, но он умудрился организовать пространство так, чтобы было почти уютно: матрас в углу, застеленный пледом, найденным в уцелевшем магазине постельного белья; полка с консервами и банками; на подоконнике — три засохших кактуса, которые каким-то чудом выжили после катастрофы и теперь тянули свои колючки к светящемуся мху за окном. — Садись, — Бомгю кивнул на матрас. Тэхён опустился, и матрас прогнулся сильнее, чем следовало от его видимой массы. Существо поджало длинные ноги, обхватило колени руками и уставилось на Бомгю глазами, в которых зрачки постепенно расширялись, становясь почти круглыми — более человечными, что ли. — Ты боишься? — спросил Тэхён. — Нет, — ответил Бомгю и понял, что это правда. Он не боялся. Он чувствовал странное оцепенение, как перед самой страшной битвой, когда адреналин уже отпустил, а страх ещё не пришёл, и остаётся только холодная ясность. Он разжёг керосиновую лампу — электричества в долине не было уже давно, но старый керосин ещё можно было найти в подвалах. Свет лёг на лицо Тэхёна, и Бомгю впервые рассмотрел его по-настоящему. Кожа — да, голубовато-бледная, почти фарфоровая. Под ней пульсировали золотые нити — не вены, а что-то другое, мерцающее в такт дыханию. Чешуя на скулах и на шее, мелкая, плотно прилегающая, отливающая серебром и латунью. Глаза — как два драгоценных камня, вставленных в неумелую оправу. И уши — чуть заострённые, как у эльфов из старых книг, но не изящные, а хищные, с дополнительным суставом, позволяющим им шевелиться независимо друг от друга. Существо ждало. Оно не отводило взгляда, не суетилось, не пыталось казаться тем, кем не было. Просто сидело на матрасе в руинах жилого комплекса и смотрело, как Бомгю ставит на жестяную печку помятый чайник. — Мёд в банке, на полке, — сказал Бомгю, не оборачиваясь. — Ложка рядом. Он услышал, как существо поднялось, сделало шаг — бесшумный, но отчего-то с лёгким шелестом, будто по полу волочили шёлк — и замерло у полки. — Здесь три банки, — сказал Тэхён. — В одной мёд. В одной, кажется, варенье из одуванчиков. В третьей — я не знаю, что это. — Это горчица, — Бомгю усмехнулся. — Не пробуй. Тэхён взял банку с мёдом и ложку. Вернулся на матрас. Открутил крышку — у него это вышло странно, он крутил не кистью, а всей рукой от плеча, будто сустав работал иначе. Зачерпнул мёда. Поднёс ко рту. — Ты же не собираешься есть просто так? — обернулся Бомгю. — А почему нет? — Тэхён лизнул ложку. Его язык был длиннее человеческого, раздвоенный на кончике, и Бомгю на мгновение отвел взгляд — не от отвращения, а от слишком сильной, неуместной нежности, которую это зрелище вызвало. — Сладко, — сказал существо задумчиво. — Енджун любил сладкое. Но у него никогда не было столько мёда, сколько он хотел. Он экономил. Думал, что завтра будет труднее, чем сегодня. — Таким он и был, — тихо сказал Бомгю. — Всё копил на чёрный день. А чёрный день пришёл, и ему уже не нужны были его запасы. Чайник закипел. Бомгю заварил чай — щепотку сушёных листьев болиголова, щепотку какой-то другой травы, название которой он забыл, но помнил, что она добавляет горечи и тепла. Разлил по двум кружкам. В одну положил три ложки мёда — туда, где чай был для Тэхёна. Во вторую — только половину ложки, для себя. Они пили молча. За окном опускалась ночь, и с ней приходили звуки, которых не было днём: далёкий плач, похожий на человеческий, но слишком чистый, без хрипотцы; шорох тысяч мелких лапок по стеклу — насекомые, мутировавшие после катастрофы, размером с мышь, покрытые панцирями, светящиеся изнутри; иногда — гул, глубокий, идущий из земли, как будто планета вздыхала во сне. — Расскажи мне, — попросил Тэхён. — Что ты делал эти три года? Енджун видел твои сны, но сны — это только отражения. Он знал, что ты грустишь. Что ты злишься. Что иногда ты смеёшься, просыпаясь, и через минуту забываешь, над чем смеялся. Но он не знал деталей. Расскажи. Бомгю поставил кружку на подоконник, рядом с кактусами. Взял паузу. Неторопливо — это слово подходило к его жизни после катастрофы лучше всего. Время больше не гнало его вперёд, не щипало за пятки дедлайнами и обещаниями. Время просто текло, и Бомгю научился плыть по течению, не цепляясь за берега. — Первые полгода я искал выживших, — начал он. — Обходил дома, звал, прислушивался. Нашёл троих. Старуха Кан с пятого этажа — она пряталась в ванной, думала, что это война. Её сын — он был младше меня, работал в пекарне, знаешь, на углу? — он вылез из подвала на третий день и наступил в разлом. Просто шагнул не туда. Я нашёл только его кроссовок. Тэхён слушал, не перебивая. Его зрачки снова стали щелевидными — Бомгю заметил, что форма зрачка менялась в зависимости от освещения и, кажется, от эмоций. В темноте они расширялись, становясь круглыми и почти нормальными. При свете лампы сужались до вертикальных нитей. — Потом старуха Кан умерла, — продолжил Бомгю. — Естественной смертью, насколько это слово вообще применимо здесь. Сердце. Я закопал её в сквере у фонтана. Фонтан теперь не работает, но земля там мягкая. Ты, наверное, проходил мимо. — Я видел холмик с камнем, — кивнул Тэхён. — Енджун подумал, что это чья-то могила. Он обрадовался, что кто-то ещё соблюдает ритуалы. Сказал: «Бомгю не потерял человечность». — Я потерял её, — возразил Бомгю. — Просто иногда нахожу обратно. Как в тот раз. Он замолчал. Тэхён допил свой чай и поставил кружку на пол, потому что на подоконнике не было места — там стояли кактусы и банка с горчицей. Существо обхватило колени руками и положило подбородок на одно из них. В позе было что-то детское, беззащитное, и Бомгю снова почувствовал то странное, тянущее под рёбрами — не жалость, нет, что-то более сложное. — А потом? — тихо спросил Тэхён. — Потом я жил, — сказал Бомгю. — Ходил за водой к источнику в восточной части — там вода чистая, не светится. Собирал травы. Чинил крышу. Один раз спустился в подземный паркинг и нашёл ящик консервов — они не испортились, хоть и были просрочены на два года. Я сидел в этом паркинге полдня, перебирая банки, и плакал. Не от радости. От того, что это всё, что от нас осталось. Консервы и молчание. — Енджун тоже плакал, — сказал Тэхён. — В разломе. Когда понял, что не выберется. Он сидел в темноте и плакал, потому что знал: ты будешь ждать. Ты всегда ждал его с работы, даже когда он задерживался до полуночи. Ты оставлял свет на кухне и засыпал на диване. И он каждый раз перешагивал через тебя, чтобы не разбудить, и укрывал пледом. Бомгю закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла кухня — старая, с облупившейся краской на шкафах, с вечно капающим краном, который Енджун обещал починить, но всё не было времени. Жёлтый свет лампы. Плед вязаный, бабушкин, с дырами. И запах — кофе, дешёвый стиральный порошок, немного пота. — Почему ты пришёл именно сейчас? — спросил он, открывая глаза. — Почему не раньше? Не через год, не через два? Тэхён поднял голову. В его взгляде было что-то древнее — не возраст, а сама природа памяти, которая не подчиняется линейному времени. — Потому что я не знал, кто ты, — сказал он. — Когда Енджун умер, его желание вплелось в меня, но я не понимал, кому оно адресовано. Я чувствовал только смутный образ: человек, который ждёт. Но образ был размытым. Я искал. Я прополз через три разлома, и в каждом из них терял кусок себя. В первом разломе я забыл, что такое любовь. Во втором — что такое время. В третьем — что такое страх. А потом я вышел в ваш мир и увидел тебя. Ты стоял на коленях у фонтана, закапывал банку с чем-то — я не разглядел — и плакал. И в тот момент желание Енджуна стало ясным, как стекло. «Это он. Иди к нему». — Ты видел меня у фонтана? — Бомгю нахмурился. — Это было полгода назад. Я закапывал осколок зеркала. Думал, что если похоронить отражение, то катастрофа отступит. Глупость. — Не глупость, — Тэхён покачал головой. — Ритуал. У нас в разломах тоже есть ритуалы. Мы закапываем воспоминания, которые стали слишком тяжёлыми. Чтобы они перегнили и стали удобрением для новых. — У вас есть земля? В разломах? — У нас есть всё, что вы туда бросили, — Тэхён улыбнулся своей страшноватой улыбкой с игольчатыми зубами. — Страхи, надежды, забытые обещания, недописанные письма. Всё это растёт там. Иногда — цветами. Чаще — колючками. Бомгю поднялся, подошёл к окну. Ночь была тёмной — луна спряталась за облаками, и только разломы светились вдалеке, как гниющие раны на теле земли. Фиолетовый, синий, иногда — холодный зелёный. Красиво, если не знать, что скрывается за этим свечением. — Ты останешься до утра? — спросил он, не оборачиваясь. — Если ты позволишь, — ответил Тэхён. — Я могу спать. Или не спать. Мне не нужно, но я могу. Енджун любил спать на правом боку, поджав колени к груди. Я помню это. Я могу лечь так, если тебе будет легче. — Ложись как хочешь, — Бомгю повернулся. — Ты — не он. Я не хочу, чтобы ты притворялся. Я уже понял, что он не вернётся. Ты — это ты. Тэхён. Существо из разлома, которое пьёт чай с тремя ложками мёда и умеет улыбаться зубами иглы. — Ты не боишься моих зубов? — спросил Тэхён с искренним любопытством. — Боюсь, — честно сказал Бомгю. — Но не настолько, чтобы выгнать тебя в ночь. За стенами — псы. Они светятся в темноте и охотятся стаями. Один человек против стаи — не жилец. А вдвоём... не знаю, может быть, и выживем. — Мы выживем, — сказал Тэхён. И в его голосе впервые прозвучала уверенность, не заимствованная у Енджуна, а своя собственная — глубокая, как разлом, и тёмная, как его зрачки. — Я не дам тебя в обиду, Бомгю. Потому что если ты умрёшь, то куда мне идти? Я уже нашёл своё имя. Я не хочу искать его снова. Бомгю лёг на матрас первым — левый край, лицом к стене. Слышал, как Тэхён задул лампу, как тьма сгустилась, и как существо легло рядом, не касаясь, но так близко, что Бомгю чувствовал исходящее от него тепло — необычное, сухое, похожее на жар от печи, в которую только что закинули дрова. Золотые нити под кожей Тэхёна слабо светились в темноте, создавая призрачное сияние, в котором можно было разглядеть узор на старом пледе. — Спокойной ночи, — сказал Тэхён. — Спокойной ночи, — ответил Бомгю и закрыл глаза. Он не спал долго. Лежал и слушал дыхание существа — ровное, глубокое, с лёгким присвистом, которого не было у Енджуна. Иногда Тэхён шевелился во сне — или в своём подобии сна — и издавал тихие звуки, похожие на мурлыканье крупной кошки. Бомгю думал о том, что завтра ему нужно будет сходить к источнику, проверить ловушки на мелкую дичь, починить дыру в крыше, которую пробил вчерашний ветер. И ещё — найти для Тэхёна тёплую одежду, потому что в одной рубашке, пусть даже под ней и светятся золотые вены, существо замёрзнет. Или не замёрзнет. Бомгю не знал. Но хотел, чтобы ему было тепло. Под утро он провалился в сон без сновидений — впервые за много месяцев. И когда проснулся, Тэхён всё ещё лежал рядом, но теперь они соприкасались плечами, и чешуя на щеке существа была тёплой, как живой уголь, и пахла мёдом и чем-то далёким, солёным — возможно, морем, которого Бомгю никогда не видел, но которое Енджун обещал показать. «В следующем году, Бом-а, поедем на море. Я накоплю денег. Честное слово». — Он не накопил, — прошептал Бомгю в пустоту. — Я накоплю, — ответил Тэхён, не открывая глаз. — Для тебя. Море — это просто много воды. У нас в разломах есть океаны, которые плачут. Я тебе их покажу. Когда-нибудь. Когда ты будешь готов. Бомгю улыбнулся — в первый раз за три года настоящей улыбкой, не кривой, не горькой, а той самой, которая живёт где-то между рёбрами и выходит наружу без спроса. — Договорились, — сказал он. За окном занимался рассвет — бледно-розовый, почти нормальный, и даже разломы на горизонте казались просто утренней дымкой, а не знаками конца всего, что он знал. Псы утихли. Ветер принёс запах цветущей сакуры — неистребимой, глупой, прекрасной. Мир треснул, но не разбился окончательно. И в этих трещинах теперь жило кое-что новое — существо без имени, которое назвали Тэхёном, и человек, который научился не бояться. Дни потянулись медленные, как капли смолы по стволу сосны. Бомгю просыпался с ощущением, что ночь была слишком короткой, и находил Тэхёна рядом — иногда спящим, иногда просто лежащим с открытыми глазами, следящим за тенями на потолке. Существо не нуждалось во сне в человеческом понимании, но ложилось каждую ночь, потому что, как объяснило однажды, «так я чувствую себя ближе к тебе. Ближе к нему. Ко всем вам». Они разработали ритуал. Утро начиналось с чая — обязательно с мёдом для Тэхёна, без для Бомгю. Потом — обход ловушек. Потом — починка крыши или сбор трав. Потом — долгое сидение на подоконнике, когда солнце зависало в зените и отказывалось двигаться дальше. В такие часы Бомгю рассказывал. О детстве. О том, как они с Енджуном бегали к заброшенной стройке, хотя мать запрещала. О том, как Енджун научился готовить яичницу раньше, чем читать. О том, как однажды Бомгю разбил мамину вазу, и Енджун взял вину на себя, а потом всю неделю мыл посуду в местной забегаловке, чтобы отработать стоимость. — Он всегда защищал тебя, — сказал Тэхён, когда Бомгю замолчал. Это было не вопросом. — Всегда, — подтвердил Бомгю. — Иногда мне казалось, что он защищает меня от мира, который даже не собирался нападать. А потом мир напал. И я остался один. — Ты не один, — возразил Тэхён, и его змеиный зрачок расширился, став почти круглым. За те дни, что они прожили вместе, Бомгю научился читать эти изменения. Круглый зрачок — спокойствие, интерес. Щелевидный — напряжение, охота, опасность. Полумесяц — печаль, воспоминания. Сейчас зрачок был круглым, но на грани, слегка вытянутым, будто существо сдерживало себя, чтобы не броситься обнимать. — Я здесь, Бомгю. Я не он, но я здесь. И я никуда не уйду. — Ты не можешь этого обещать, — тихо сказал Бомгю. — Ты — существо из разлома. Разломы схлопываются, меняются, дышат. Что, если однажды ты проснёшься и тебя потянет назад? Что, если память Енджуна выгорит, как старая лампа? Тэхён замер. Чешуя на его скулах потемнела — Бомгю заметил, что цвет чешуи меняется в зависимости от настроения: серебристая в покое, голубоватая в радости, почти чёрная в гневе или страхе. Сейчас она была тёмно-серой, с металлическим отливом, как свинец. — Тогда ты дашь мне новую память, — сказал Тэхён. — Ты. Твои рассказы. Твой чай. Твоё молчание. Я — губка, Бомгю. Я впитываю то, чем меня наполняют. Ты можешь наполнить меня собой. И тогда даже если память Енджуна уйдёт — а она уйдёт, когда-нибудь, она уже начала выцветать на краях — я останусь. Я буду Тэхёном, которого создал ты. Разве этого недостаточно? Бомгю не ответил. Он смотрел в окно, где над разломами поднимались спирали фиолетового тумана, и думал о том, что не выбирал эту жизнь. Не выбирал катастрофу, не выбирал одиночество, не выбирал существо с чешуёй и золотыми венами, которое смотрело на него так, будто он был единственным источником света в потухшей вселенной. Но если бы он мог выбирать — он бы выбрал именно так. На десятый день случилось нечто. Бомгю чинил крышу — очередную дыру, пробитую осколком какой-то магической шрапнели. Он уже привык к этим осколкам: они падали с неба после сильных выбросов из разломов, были горячими и светились слабым зелёным, а через пару часов остывали до обычного камня, оставляя на месте падения воронку, прожжённую до черноты. Он услышал крик Тэхёна не ушами — скорее, спиной, позвоночником. Тот звук прошёл сквозь него, как электрический разряд, и Бомгю спустился с крыши быстрее, чем когда-либо прежде, едва не сорвавшись с шаткой лестницы. Тэхён стоял в центре комнаты, выгнувшись дугой. Его рот был открыт в беззвучном крике, но звук шёл не оттуда — он рождался в груди, вибрировал сквозь рёбра, и от этого вибрации дрожали стены, и с подоконника упал один из кактусов. Золотые нити под кожей существа вспыхнули ярко-белым, почти ослепительным, и сквозь полупрозрачную кожу Бомгю увидел, как они пульсируют — быстро, как сердце колибри. — Тэхён! — крикнул он, подбегая. Существо повернуло голову. Его глаза были полностью чёрными — не осталось ни янтарной радужки, ни зрачка. Только две бездны, и в них, глубоко-глубоко, Бомгю увидел отражение чего-то огромного, многорукого, с глазами на каждом суставе, и оно смотрело на него оттуда, из-за пределов, и улыбалось сотней ртов. — Оно пришло, — прошептал Тэхён голосом, в котором смешались его собственные ноты и глухой, каменный бас из разлома. — То, что создало катастрофу. Оно ищет меня. Оно хочет вернуть. — Что «оно»? — Бомгю схватил Тэхёна за плечи. Чешуя обжигала — горячая, как накалённая сковорода, но Бомгю не отпустил. — Тэхён, говори со мной. Кто тебя зовёт? — Память, — выдохнуло существо. — Память самого первого разлома. Я был частью его, когда только выполз. Я был крошечной искрой в его огромном теле. А потом Енджун умер, и его желание откололо меня. Я стал отдельным. Но оно меня помнит. Оно зовёт всех своих детей обратно. Скоро — скоро оно позовёт сильнее. И я не знаю, смогу ли сопротивляться. Бомгю притянул Тэхёна к себе. Существо было горячим, почти невыносимо горячим — таким, от которого на коже останутся волдыри, если не отпустить. Но Бомгю не отпустил. Он обнял его так, как обнимал Енджуна в детстве, когда тому снились кошмары о падении с высоты. Крепко, до хруста в рёбрах, до ощущения, что они стали одним существом. — Ты не пойдёшь, — сказал Бомгю в чешую на шее Тэхёна. — Ты обещал. Ты сказал, что никуда не уйдёшь. — Я не хочу уходить, — голос Тэхёна дрожал, вибрировал, и Бомгю чувствовал эти вибрации всем телом. — Но я не знаю, насколько сильна моя воля. Я — маленький. Оно — огромное. Оно — целый мир, свернутый в точку. А я — только щепка, в которую вцепилась мёртвая душа. — Тогда я пойду с тобой, — сказал Бомгю. Он не думал об этом, когда говорил. Слова вырвались сами, из того места, где живёт отчаянная, бессмысленная храбрость. — Если оно позовёт — я прыгну в разлом следом. И буду держать тебя за руку, пока ты не вспомнишь, как тебя зовут. Тэхён замер. Жар спал, чешуя потускнела, стала снова серебристой. Из его груди вырвался звук, похожий на всхлип — но существа из разломов не плачут, по крайней мере, так считалось. Однако по щеке Тэхёна, там, где у Енджуна была родинка, потекла одна единственная слеза. Она была не солёной, а сладкой, пахла мёдом, и когда упала на руку Бомгю, то оставила след, светящийся мягким золотым светом. — Ты не понимаешь, что говоришь, — прошептал Тэхён. — Разломы — это не просто трещины в земле. Это трещины в реальности. Если ты войдёшь туда, ты можешь перестать быть. Твоё тело останется здесь, но ты — ты рассеешься, как дым. Ты станешь воспоминанием, которое никто не вспомнит. — Енджун тоже стал воспоминанием, — сказал Бомгю. — Но ты его помнишь. Ты пришёл ко мне и рассказал. Значит, даже воспоминания имеют силу. Достаточную, чтобы пройти сквозь три разлома и назвать чужое имя. Они стояли в центре комнаты, обнявшись, пока солнце медленно ползло по небу, не желая ни садиться, ни подниматься — просто висело на месте, поджаривая землю бледным жаром. Тени от кактусов на подоконнике вытянулись и застыли. Время снова потеряло вкус. — Обещай мне, — сказал наконец Тэхён. — Обещай, что не полезешь в разлом без меня. Если я уйду — если оно утащит меня — не следуй за мной. Живи. Пей чай. Рассказывай истории. Найди кого-нибудь ещё. — Не могу обещать, — ответил Бомгю. — Я не умею обещать то, что не смогу сдержать. Тэхён отстранился, посмотрел в глаза Бомгю своими янтарными глазами — зрачки снова стали щелевидными, но не от напряжения, а от чего-то другого, от чувства, для которого у существ из разломов нет названия, потому что они редко чувствуют что-то, кроме голода и страха. Но Тэхён не был обычным существом. В него вплелась человеческая душа, и эта душа научила его чему-то, что не передать словами. — Тогда я не уйду, — сказал Тэхён. — Буду бороться. Буду царапаться зубами о края разлома, если придётся. Буду кричать твоё имя, пока оно не забудет мой голос. Я не уйду, Бомгю. Я не хочу, чтобы ты прыгал за мной в бездну. Я не хочу быть причиной твоей смерти. Енджун уже был ею — неосознанно, невольно, но был. Я не повторю его ошибку. — Это была не ошибка, — мягко сказал Бомгю. — Он не знал. Он просто пошёл на работу. Как делал тысячи раз. Никто не знал, что в тот день Небо треснет. Это не его вина. Я понял это. Не сразу, но понял. Тэхён моргнул. Медленно, по-кошачьи, и когда его веки поднялись, глаза снова стали человеческими — насколько это было возможно. В них стояла благодарность, такая огромная, что Бомгю стало тесно в собственной груди. — Спасибо, — сказал Тэхён. — За эти слова. Енджун слышит их. Он плачет. Но теперь — от облегчения. Они снова обнялись, и на этот раз чешуя была прохладной, как речная вода в июльский полдень, и золотые нити под кожей пульсировали медленно, успокаивающе, как биение сердца самого мира. После того дня что-то изменилось. Бомгю не мог объяснить, что именно — но воздух стал плотнее, и иногда ему казалось, что за ним следят. Не Тэхён — тот был рядом, всегда на расстоянии вытянутой руки. Нет, кто-то другой. Кто-то, кто стоял за краем зрения, в той области, куда глаз не фокусируется, но периферия улавливает движение. Однажды, когда они сидели на крыше убежища и смотрели на закат — сегодня он был не багровым, а глубоким фиолетовым, как синяк — Бомгю заметил вдалеке фигуру. Человеческую. Она стояла на краю разлома, не двигаясь, и смотрела в их сторону. — Ты видишь? — спросил он Тэхёна. Существо прищурилось — его зрачки сузились в тончайшие щели. — Вижу, — ответил он после долгой паузы. — Это не человек. Это посланец. — Посланец чего? — Того самого. Памяти первого разлома. Оно прислало гонца, чтобы наблюдать. Или, может быть, чтобы передать сообщение. Фигура не приближалась. Она просто стояла, и даже на таком расстоянии Бомгю различал, что её очертания неправильные — слишком длинные руки, слишком тонкая шея, и голова повёрнута под неестественным углом, будто смотрела не глазами (если они у неё были), а всей поверхностью лица. — Что нам делать? — спросил Бомгю. — Ничего, — сказал Тэхён. — Ждать. Оно не нападёт сегодня. И завтра. У него другой ритм. Оно медленное, как рост кристаллов. Но оно терпеливое. Оно будет ждать, пока я ослабею. Или пока ты допустишь ошибку. — Какую ошибку? — Например, полюбишь меня по-настоящему, — Тэхён произнёс это просто, без драмы, как констатацию факта. — Тогда у меня появится уязвимое место. Тогда я стану человеком — в той мере, в какой это возможно. И тогда оно сможет ударить не в меня, а в тебя. А я не переживу, если ты пострадаешь из-за меня. Бомгю посмотрел на существо, сидящее рядом. На его чешую, переливающуюся в фиолетовом свете заката. На золотые вены, пульсирующие в такт дыханию. На раздвоенный язык, который иногда высовывался, когда Тэхён задумывался. На длинные пальцы с заострёнными ногтями, которыми он сейчас рассеянно чертил узоры на ржавой крыше. — Слишком поздно, — сказал Бомгю. — Что — слишком поздно? — Тэхён повернул голову. — Я уже полюбил тебя. Не как Енджуна. Не как замену. Как тебя. Существо из разлома, которое пьёт чай с тремя ложками мёда и спит на моём матрасе, поджав колени к груди. Которое боится потерять меня, но ещё больше боится, что я прыгну за ним в бездну. Тэхён. Я уже совершил эту ошибку. И не жалею. Фигура на горизонте исчезла. Растворилась в сумерках, оставив после себя только дрожание воздуха, как в жаркий день над асфальтом. Но Бомгю знал — она вернётся. Они все вернутся. Память первого разлома не отпускает своих детей так просто. Тэхён сжал его руку. Пальцы были длинными, чуть шершавыми, с чешуйками на тыльной стороне ладони. Но тепло — то же самое тепло, которое Бомгю чувствовал в первую ночь, тепло печи и старого пледа, и чьей-то неумирающей любви. — Тогда будем ошибаться вместе, — прошептал Тэхён. — И если это ошибка — пусть она станет самой красивой ошибкой в истории этого треснувшего мира. А в разломах за их спинами тихо запело. Не угрожающе, не зовуще — скорее, печально, как поют киты в океане, когда теряют свою стаю. Песня длилась всю ночь, и Бомгю не сомкнул глаз, слушая её. Тэхён лежал рядом, его чешуя светилась в темноте, и этот свет был единственным маяком в мире, который забыл, что такое надежда. Но надежда, как оказалось, умеет прятаться в самых неподходящих местах. В трещинах. В разломах. В чудовищах, которые носят имена умерших и пьют чай с мёдом.