Барельеф

Я испытывал время собой.

Время стёрлось и стало другим.

Податливый гипс простыни

сохранил твою форму тепла.

Но старый градусник лопнул,

как прекрасно, что ты ушла!

Эта музыка будет вечной,

если я заменю батарейки.

© Nautilus Pompilius

Секунды обращались вечностью. Радовид медленно провёл по ободку бокала. Одёрнул накидку. Закинул ноги на стол — и тут же, словно опомнившись, убрал их. Потянулся, размял шею… Нет. Нельзя. Это ожидание слишком бесценно, чтобы тратить его вот так. Эхо мысли царапнуло виски; Радовид рывком встал. Пить сейчас нельзя, лучше проверить бумаги, которые вчера… Мир покачнулся, как корабль, попавший в шторм; в голове зашумело. Радовид согнулся, цепляясь за книжную полку; грохот падающих фолиантов оглушил его — и вызвал слабую усмешку. Перестарался, не иначе. С вином — так точно… Но остаться трезвым после того, как впервые в истории пал Город, сердце Империи, не смог никто. Даже он сам. День победной вакханалии — то есть, нового реданского праздника — пролетел как одно мгновение. Мгновение, полное лучшего вина из запасов бывшего императора, счастливого рёва солдат и крепких объятий… Здесь. Там, за окнами, всё было совершенно иначе. Предсмертные крики нильфов. Площади, охваченные пламенем. Растерзанные тела пленников. Грохот падающих зданий, кровь, плач, и снова кровь… Обратная сторона медали. Обратная сторона человечности. Aut vincere.. Радовид выровнял дыхание и осторожно выпрямился. Прикрыл глаза. Провёл пальцами по краю накренившейся полки почти бережно: эти книги, должно быть, стоили вар Эмрейсу целое состояние. Как и резной письменный стол, украшенный руническим орнаментом. Как и чернильница с выгравированной надписью на мёртвом языке. Как и каждый проклятый кирпичик императорской резиденции. Разве может быть иначе?.. О Городе Золотых Башен в Редании говорили много, и всегда — шёпотом. Говорили о чёрных знамёнах над зданием амфитеатра. О витражах с невероятными сюжетами на стенах обычной таверны. О золотых лучах, пляшущих на шпилях таких же золотых башен… Разумеется, нищие деревенские жители ненавидели сияющую столицу захватчиков так же сильно, как и их самих; разумеется, публичное восхищение чёрно-золотым Городом вело на эшафот… Но Радовид, хладнокровно вырезавший это восхищение из чужих сердец, всё равно понимал его. И теперь, когда он сам оказался здесь… Проклятье. Он прерывисто выдохнул и поднял взгляд: из-за облаков как раз выглянула луна. Любимая легенда черни — в Городе никогда не заходит солнце — оказалась ложью. Но правда, доложенная разведчиками за месяц до победы, была не менее впечатляющей: ночь не превращала Город в заброшенное кладбище. Нильфы не закрывались в своих домах, плотно зашторив окна. Не шарахались от собственной тени. Не прятались под одеялом, пока за дверью рыскали чудовища и разбойники… Нет. Они бесстрашно сидели с вином у фонтанов на самой окраине Города и покупали друг другу безделушки у ночных торговцев на площадях. Они, такие же свободные и счастливые, как и днём, совсем не ждали своего Великого Солнца, чтобы продолжить выживать. Им, детям солнечной империи, и не приходилось выживать. Только жить. Раньше. Эта мысль отдавалась в груди глухой горечью. Радовид взял бокал со стола и отпил — ровно столько, чтобы глупое сожаление выцвело и поблёкло. На мгновение ему отчаянно захотелось распахнуть ставни, вдохнуть немного чужой жизни — из окон императорской резиденции открывался прекрасный вид на городскую площадь. Но площади больше не было. Только пепелище, заваленное телами свободных и счастливых. Мысль резанула неожиданно остро — так, что Радовид поморщился. Думать о поверженных врагах, едва не разрушивших его страну, в таком ключе совершенно незачем. Как и скорбеть по благородному городу благородного вар Эмрейса… Историки, разумеется, запишут обратное. Vae victis. Радовид сухо усмехнулся. Мир наконец обрёл чёткость, и виски больше не сдавливало. Вечность ожидания подходила к концу: с минуты на минуту должны были привести его. Соперника, обыграть которого стоило многого. Человека, которому он был обязан всеми бессонными ночами, всеми повешенными предателями, всеми выпитыми бутылками и бутылками разбитыми. Эмгыра вар Эмрейса.

~~~

Дверь открылась с негромким скрипом. Радовид не успел ничего сказать: стражники завели вар Эмрейса в кабинет — и все заранее заготовленные колкости Радовида распороли его собственное горло. Потому что вар Эмрейс оказался не таким, каким он его представлял. Потому что представить его таким, как оказалось, было невозможно. Портрет, который несколько лет назад добыл его начальник разведки, не отображал ничего. Конечно, на нём были и резкие черты скуластого лица, и тщательно уложенные волосы, и тяжёлый золотой медальон на чёрном дублете; и, конечно, этого было более чем достаточно, чтобы образ соперника ожил в сознании… Тогда. Сейчас, если бы этот портрет был здесь, Радовид бросил бы его прямо в императорский камин; за портретом, возможно, последовал бы и художник. Не за скудную технику и чересчур грубые мазки, нет — за то, что самонадеянно взялся рисовать человека, которого было невозможно изобразить. Искусство должно быть живым. Разумеется, вар Эмрейса переодели в обычную рубаху и крепко связали руки за спиной. Разумеется, спутанные волосы падали ему на лицо. Разумеется, в облике пленника не было и не могло быть ни унции эстетики… Но взгляд, которым вар Эмрейс окинул его, оказался тем самым живым искусством. В этом взгляде не было ни ненависти, ни гнева. Не было страха. Эта мысль вызывала где-то глубоко внутри необъяснимый трепет. Радовид поймал себя на том, что его руки подрагивают, и как можно непринуждённее сцепил пальцы. Откинулся на спинку кресла, пытаясь выглядеть спокойным и расслабленным. Конечно, ни успокоиться, ни расслабиться по-настоящему не получалось… Но вар Эмрейсу об этом знать было нельзя. Судя по всему, вар Эмрейс и не узнал: в его взгляде ничего не изменилось. Он смотрел прямо на Радовида, всё так же спокойно и несколько устало. Стражники переминались с ноги на ногу и старательно отводили глаза. Не хотят отвечать за такого ценного пленника? Боятся его? Или дело всё же в другом?.. Радовид осмотрел вар Эмрейса снова — на этот раз внимательнее. Простая мятая рубаха. Такие же простые штаны. Ботинки — на удивление прочные и хорошие… Нет, дело явно в другом. В чём же? Волосы отросли, слиплись от грязи, но это вполне объяснимо. А вот то, что они слиплись только с левой стороны, аккурат возле виска… Чёртовы дуболомы. — Напомните мне одну вещь, — начал Радовид мнимо ласково, переводя взгляд с одного стражника на другого; оба мгновенно выпрямились и уставились на него стеклянными глазами. — Какой приказ я вам отдал? — Доставить к вам в целости и сохранности! И ведь синхронно выпалили — ни запинки, ни замешательства… Какая прелесть. Глухое бешенство сдавило грудь — и Радовид улыбнулся так мягко, как только мог. — Молодцы. Что ж… Приказ не выполнен. Громила, стоявший слева от вар Эмрейса — как же его?.. — шагнул вперёд почти мгновенно. — Ваше Величество, — зачастил он прокуренным басом, — ну ударили мы его разочек, чтоб не артачился, ну и что с того… Радовид резко вскинул ладонь — и громила так же мгновенно заткнулся. — Он артачился? Он не позволил слабому интересу просочиться в голос — вар Эмрейс всё же здесь. Дуболомы всё расскажут и завтра. В пыточной сложно молчать. Радовид подавил усмешку. Левый громила почесал затылок. — Ну… — По существу, будь добр. — Нет, — признал он наконец. — Мы это… на всякий случай. Тупоголовое отребье. Вар Эмрейс дёрнул уголком губ. Неужели ему нравится это представление? Наверное, он тоже когда-то… Нет. Никаких когда-то. Только здесь и сейчас. — Стража! Голос почему-то прозвучал так, будто вот-вот сорвётся. К счастью, дверь открылась мгновенно. — Да, Ваше Величество? Лицо верного Губрехта было откровенно встревоженным, а из-за его спины выглядывал озадаченный Харди. Замечательно. — Этих двоих — в пыточные, — безразлично бросил Радовид. — Завтра проверю. В зависимости от того, насколько хорошо постарается Гэндо, я могу разрешить вам играть в карты на посту. — Да что вы, Ваше Величество, — засуетился Губрехт, — мы ни в жизнь… — Прошу, помилуйте! — Не отнимайте мое время, — прервал их Радовид холодно. — Вон. Один из провинившихся вышел первым, опустив голову — что ж, его можно оставить в живых. Если, конечно, Гэндо не проникнется любовью Губрехта к картам. Дверь закрылась беззвучно, и мысли мгновенно исчезли. Осталось только молчание. Вар Эмрейс по-прежнему смотрел на него, и хотя в этом взгляде не было ничего, кроме задумчивости, выдержать его почему-то оказалось сложно. С чего бы начать?.. — Я должен попросить прощения, — наконец сказал Радовид как можно ровнее. Интересно, что он ответит на это?.. Вар Эмрейс предсказуемо не ответил ничего. — Мой приказ был предельно чётким, — продолжил Радовид — так медленно, словно ступал на тонкий лёд. — Ни один волосок не должен был упасть с твоей головы. Вар Эмрейс вдруг усмехнулся. И разомкнул губы. — Волосок и не упал. Его голос оказался глухим и низким, и это открытие было приятным: в голове Радовида голос императора Нильфгаарда звучал именно так. Образ понемногу складывался. Но его слова… Радовид подавил желание облизнуть пересохшие губы — и нехотя пояснил: — Это была метафора. Наверняка он сейчас уязвится, начнёт спорить, доказывать что-то… Но усмешка вар Эмрейса, вопреки всем ожиданиям Радовида, не исчезла. — А это — сарказм. Несмотря на колкую фразу, голос вар Эмрейса звучал всё так же — глухо и несколько отстранённо, словно он был мыслями очень далеко отсюда. Далеко от него. Это резало сильнее любых колкостей. — Я мог приказать снять с тебя скальп, — Радовид выдавил усмешку; она наверняка вышла кривой. — Думаю, это понравилось бы тебе меньше, чем разбитая голова. Разговор уходил явно не туда — и так же явно становился неприятным для них обоих. Но как сделать его приятным, Радовид не знал. Метод проб и ошибок, самый действенный из возможных, едва ли способен помочь: этот разговор с этим человеком не повторится уже никогда. У него — у них — есть всего одна попытка. Усмешка вар Эмрейса стала шире; он склонил голову набок, и волосы упали ему на лицо. — Полагаю, здесь мне следует поблагодарить тебя? Теперь его сарказм был неприкрытым — настолько, что Радовид едва не улыбнулся. — Это шутка. Тебя бы не тронули. Вар Эмрейс спокойно кивнул. — У тебя весьма специфическое чувство юмора. Я наслышан. Не лесть — льстить этот человек явно не умел. Простая констатация факта. Хотелось улыбнуться в ответ, искренне и широко. Вместо этого Радовид только дёрнул уголком губ. — Благодарю. Пауза. — Присядешь? Радовид задал вопрос — и едва не поморщился от того, насколько глупо это прозвучало. Но вар Эмрейс остался невозмутимым. — Предложение крайне щедрое, — ответил он сдержанно. — Но я, пожалуй, постою. Радовид кивнул, принимая ответ. Ожидаемо. Не станет же бывший император просить развязать ему руки… Конечно, не станет. Он ведь не сломался. Радовид вдруг поймал себя на том, что хотел бы этого. Он не успел понять, чего именно: сломать вар Эмрейса или освободить его; мысль ускользнула почти мгновенно. — Я предпочитаю, чтобы лицо собеседника находилось на одном уровне с моим, — сказал Радовид наконец. — Так проще смотреть в глаза. Эти слова прозвучали как вызов. В переводе на язык войны это звучало бы как «достаточно ли у тебя смелости, чтобы смотреть в глаза тому, кто забрал у тебя всё?.» Глупый и бессмысленный вопрос — хотя бы потому, что ответ очевиден любому реданскому ребёнку. Вар Эмрейса можно было упрекнуть в чём угодно, но не в трусости. Раз он до сих пор здесь, живой и спокойный, он, должно быть… — Хорошо. Вар Эмрейс кивнул, и очередная мысль растворилась в пустоте. — Я сяду, если ты окажешь мне любезность и принесёшь стул. Я, по понятным причинам, этого сделать не могу. В низком голосе не было ни намёка на просьбу — вар Эмрейс говорил так обыденно, словно этот кабинет по-прежнему принадлежал ему. Но приказных ноток не было тоже. Удивительно… Удивительно — и невероятно. Радовид кивнул вар Эмрейсу и, не оставляя себе времени на сомнения, встал. Подошёл к резным стульям в углу кабинета. Поднял центральный. Наверное, со стороны это выглядело донельзя нелепо: король Редании, огнём и мечом объединивший Север и Юг, тащил стул через весь кабинет — и для чего? Расскажи кому — попросту не поверят… Но рассказывать было некому и незачем. Это принадлежало только ему. Только им. Радовид поставил стул ровно напротив своего кресла и, не скрываясь, рвано выдохнул. За пристрастие к вину всё же приходится платить. Платить приходится за всё. Вар Эмрейс усмехнулся — снова, — и на мгновение в его глазах мелькнуло сдержанное веселье. Но — на мгновение. Потом он подошёл к столу и медленно опустился на стул. Не хватало только шахматной доски. Они молча смотрели друг на друга — достаточно долго, чтобы Радовиду, не привыкшему к разговорам, стало неуютно молчать. Он не знал, что вар Эмрейс видит в его глазах, но он видел усталость целого мира. — Я собирался ужинать, — сказал Радовид наконец первое, что пришло в голову. — Буду рад, если ты разделишь со мной трапезу. Вар Эмрейс приподнял брови. — Сейчас далеко за полночь. — Верно, — Радовид через силу усмехнулся. — У меня… своеобразный режим дня. Вар Эмрейс тихо хмыкнул, но не ответил; раздражение царапнуло грудь. Как начать разговор теперь? О чём вообще говорить?.. Эти вопросы преследовали Радовида всю жизнь, и он так и не нашёл на них ответа. Он особо и не искал. Раньше. Сейчас же времени у них — всего до рассвета. — Мне не нравится молчание. Говори со мной. Слова вырвались сами — Радовид едва не поморщился: они звучали как просьба. Человек, который знал его достаточно хорошо — например, он сам — возразил бы: это и есть просьба. К счастью, вар Эмрейс его не знал абсолютно. К счастью ли?.. — Это приказ? — Нет, — Радовид тихо хмыкнул. — Я не стану приказывать тебе. — Почему же? — в бесцветном голосе вар Эмрейса впервые промелькнула тень интереса. — Я твой пленник. Ты король. Имеешь право. В переводе на язык войны это звучало бы как «ты победил меня — значит, можешь делать со мной всё, что захочешь». Радовиду ещё никогда не было так муторно от непрозвучавшего. — Я делаю это каждый день, — начал он медленно. — Отдаю приказы и жду, пока их выполнят. Но пешки всегда ходят лишь на одну клетку. Фигуры покрупнее — немного дальше, но этого недостаточно. Я хочу говорить с кем-то на равных. А кроме тебя таких людей нет. Ты меня не боишься. Эмгыр, явно не впечатлённый его откровением, тихо хмыкнул. — Именно поэтому я сейчас одет так. И руки мне связали по этой же причине. Радовид медленно кивнул. — Ты прав. Вар Эмрейс вскинул брови, но сказать ничего не успел — Радовид продолжил: — Я развяжу тебя. Даю слово. На костёр ты пойдёшь свободным. Свободным? На костёр?.. Как же глупо это должно звучать для него… Радовид жадно искал в глазах вар Эмрейса гнев — и не находил его. — Костёр? На этот раз в низком голосе не было ни малейшего интереса. — Я полагал, ты придумаешь мне какую-то особую смерть. Радовид покачал головой. — Нет. Это лучшая смерть. Самая чистая. Самая благородная. Он выдержал паузу, нервно облизнул губы и продолжил: — Огонь очистит тебя, и твоя душа станет лёгкой. Всё останется здесь, внизу, а ты… уйдёшь. Но не исчезнешь. Вар Эмрейс слушал внимательно. И, кажется, слышал. — Можешь считать это моей данью уважения тебе, — закончил Радовид как можно спокойнее. — Казнь состоится на рассвете. У нас есть ещё немного времени. Вар Эмрейс медленно кивнул. — Теперь я понимаю, — сказал он задумчиво, — почему ты так любишь отправлять на костёр. Что ж, в этом есть смысл. — Да, — ответил Радовид просто. — Я даю им шанс. Уголки губ вар Эмрейса дёрнулись. — Посмертно. Радовид не нашёл, что ответить, поэтому промолчал. Он мог бы поклясться: вар Эмрейсу это казалось диким, точно так же, как ему самому казалось диким казнить через повешение. Но, что бы они оба ни думали о методах друг друга, здесь и сейчас это не имело ни малейшего значения. Здесь и сейчас вар Эмрейс молча смотрел на него. И в его глазах не было ненависти.

~~~

— Я никогда не позволял себе есть здесь, — заметил вар Эмрейс, когда дверь за Губрехтом и Харди закрылась. Радовид пожал плечами, накалывая на вилку стейк. — Предпочитаю не выходить. — Почему же? Пальцы Радовида дрогнули — стейк едва не свалился с вилки обратно на тарелку. Хороший вопрос. Чертовски хороший. — Мир огромен. Он хотел ограничиться этим, но неожиданно для себя продолжил: — Когда-то я слишком боялся потеряться в нём и потерять всё, что приобрёл, поэтому создал собственный. Я называю его мир четырёх стен. Сначала это были стены оксенфуртской Академии, потом — корабельной каюты, а сейчас… Радовид осёкся. Нет. Этому «сейчас» лучше не звучать. Вар Эмрейс не торопил его и не перебивал — внимательно слушал, слегка склонив голову. Конечно же, он слышал непрозвучавшее. Конечно же, он понимал. Возможно, даже лучше, чем… — Здесь есть всё, что мне нужно, — быстро продолжил Радовид, вращая вилку в пальцах. — Вино, шахматная доска, море писем и доносов… И я не вижу смысла расширять его. — И в твоём мире нет людей. Голос вар Эмрейса снова звучал глухо. Радовид покачал головой и улыбнулся — впервые за весь разговор. — Ты же здесь. Продолжать было бессмысленно. Ничего более искреннего он не говорил никому и никогда. Эмгыр, явно не удивлённый, кивнул. — Я здесь только до рассвета. Радовид молча кивнул в ответ. Это молчание стоило ему многого.

~~~

Они не говорили ни о войне, ни о смерти. Ни о пьяных реданских солдатах, ни о сожжённом дотла Городе. Ни о том, что было раньше, когда вар Эмрейс был императором. Ни о том, что будет завтра, когда он умрёт. Вар Эмрейс уже был мёртв. Судя по отрешённому взгляду, он чувствовал это так же отчётливо, как и сам Радовид. И — Радовид не знал наверняка, но верил — больше не боялся смерти. Если вообще боялся хоть чего-то. Радовид отдал бы многое, чтобы узнать, о чём думает вар Эмрейс. Но отдавать было нечего и некому — и он просто смотрел на него. В трепещущем пламени свечей глаза вар Эмрейса казались матовыми, и Радовид мог бы поклясться: ни у кого больше не было таких глаз, безгранично мудрых и бесконечно уставших. Ни у кого в целом Нильфгаарде. И самого Нильфгаарда тоже больше не было. Остались только они. И то — до рассвета. Небо неумолимо серело. И, стоило на нём появиться нескольким бледно-розовым росчеркам, как вар Эмрейс глухо сказал: — Пора. Радовид встал, слегка пошатываясь — очередная бессонная ночь давала о себе знать. Нужно было следить за этим раньше: чёрт знает, когда он сможет лечь спать в следующий раз и не проснуться от очередного кошмара… Но здесь и сейчас это не имело значения. Радовид достал кинжал; верёвки упали на пол, и руки вар Эмрейса безвольно повисли вдоль тела. Он бросил на них недовольный взгляд и попробовал согнуть правую, но, конечно же, не смог. В груди необъяснимо засаднило. Радовид взял его запястья в ладони и принялся их растирать; руки вар Эмрейса ожидаемо оказались ледяными. Конечно. Губрехт наверняка выбрал самую тёмную и холодную камеру. Хотел выслужиться?.. Пусть. Это уже неважно. Важно, чтобы вар Эмрейс взошёл на костёр таким же, каким был всегда… Был. — Зачем? Радовид поднял голову и через силу улыбнулся. — Так нужно. Вар Эмрейс нахмурился, но ничего не сказал. Не страшно. Он поймёт. Там, где он окажется после, у него будет всё время мира… Дверь приоткрылась с негромким скрипом. — Ваше Величество, — Губрехт окинул их взглядом и, явно не удивлённый, серьёзно кивнул ему. — Рассвет. Радовид кивнул в ответ и, отпустив руки вар Эмрейса, отступил на шаг. Выдавил очередную улыбку и мнимо спокойно сказал: — Прощай, Эмгыр. Имя обожгло горло. — Ты был достойным противником. Я был рад узнать тебя. И снова — был. И снова — слова, слова-слова… И снова — не те. Лицо Эмгыра не дрогнуло. Не дрогнул и голос. — Прощай, Радовид. И больше — ничего. Дверь закрылась беззвучно. Радовид взял со стола забытый бокал и отпил немного. Замер. Прикрыл глаза, пытаясь расслышать, что происходит снаружи… Но и снаружи, и внутри была тишина. Сегодня. Завтра. Всегда. — Ты сожалеешь? Что?.. Его ведь увели… Радовид резко обернулся. И так же резко выронил бокал. Уродливые багровые пятна медленно расползались по ковру, касались носков сапог, но он не смотрел вниз. Он смотрел прямо — и не верил своим глазам. Этого не может быть. Он не мог за несколько минут сбежать от стражи и вернуться. И уж тем более он не мог вернуться таким. Тщательно уложенные волосы. Чёрный дублет. Золотой императорский медальон — тот самый, что уже неделю как лежит в письменном столе… Сон? Взгляд Эмгыра-с-портрета слегка смягчился. — Если хочешь, — сказал он медленно, — называй это так. Как это возможно? Как?.. Грудь сдавило; Радовид судорожно вдохнул — и вдруг понял, что не может выдохнуть. Эмгыр едва заметно дёрнул уголками губ. — Кажется, ты хотел сыграть со мной в шахматы? Радовид закричал — и мир разлетелся на осколки.

~~~

Секунды обращались вечностью. Воздуха не хватало. Радовид яростно тёр глаза, вцепившись в одеяло; пальцы сводило судорогой, но он не мог их разжать, сколько бы ни пытался. Что это было? Ночной кошмар? Или… магия? Нет, нет-нет-нет, кошмары не бывают настолько реальными. Конечно, это магия. Когда речь идёт о каком-то дерьме, это всегда оказывается она. Ему наверняка подмешали какое-то чёртово зелье — скорее всего, в вино; никому нельзя доверять; Губрехт и Харди отправятся на виселицу сразу, как… Как… Мрак окутывал его и пеленал собой; Радовид глубоко вдохнул и заставил себя зажмуриться. Медленно, через силу, разжал трясущиеся пальцы. Выпрямился. С каждым новым движением та самая истерика, вспыхнувшая в его груди после живой улыбки мёртвого вар Эмрейса, смазывалась и растворялась во тьме. Solve. Coagula. Solve et coagula… Он сидел с закрытыми глазами и шептал квазинаучную формулу, пока в голове наконец не стало тихо. Да, это определённо было зелье. Да, скорее всего в вине. Да, стражу пора менять. Ничего страшного. Ничего непривычного. Ничего, что нельзя было бы… Громкий треск из-под подушки разорвал тишину в клочья. Кошмар продолжается?.. Да. Конечно же, да. На то он и кошмар. Радовид сцепил зубы. Сжал кулаки. И, не оставляя себе времени на сомнения, сбросил подушку на пол. Что-то глухо бахнуло, и треск оборвался. Значит, всё же чудовище… Радовид громко хмыкнул и медленно спустил ноги с кровати. Осторожно, на пробу, шагнул в чернильную пустоту. Кто бы ни захотел его сожрать, ему придётся очень постараться. Нелепая, почти детская мысль неожиданно придала сил. Почему бы и нет? В конце концов, действие любой магии не бесконечно — и, если допустить хотя бы на миг, что Эйльхарт не лгала, этому действию можно противостоять. Понять бы только, как… Треск раздался снова, на этот раз прямо под ногами; Радовид с силой наступил на нечто, небольшое и металлическое — чешуя?.. Оглушительный хруст заставил его отшатнуться, и висок обожгло болью. Очередная книжная полка? Значит, он снова в кабинете вар Эмрейса?.. Грохот. Скрип. И снова грохот… Радовид откинулся на стену и резко провёл по лицу. Это закончится. Это обязательно закончится — скорее всего, с рассветом. А судя по кромешной тьме этого места, чем бы оно ни было, за окном сейчас ночь. Если время суток вообще имеет значение. Это ведь не реальность. Это — кошмар. Глубоко магическая срань… Вдалеке, за пределами его ловушки, послышались быстрые шаги — Радовид вскинул голову. Замер, напряжённо вглядываясь в темноту. А потом что-то глухо бахнуло снова, и комнату залило светом. Глаза обожгло; Радовид вскрикнул, зажмурился — и тут же проклял себя за это. — Ну вот, говорил же, — незнакомый хриплый голос звучал укоризненно. — Всё в порядке. Он просто опять обдолбался. А ты туда же — не отвечает, давай заедем… Радовид не вслушивался в грубые слова. Он отчаянно моргал, пытаясь привыкнуть к освещению — разъедающему, неестественно яркому, будто солнце светило не с неба, а прямо с потолка. Кислотная дрянь, того и гляди выест глаза… — Рэд? Ты слышишь меня вообще? Судя по звуку, кто-то пощёлкал пальцами прямо перед его носом. Рэд? Нет. Даже магический кошмар с чудовищами не заставит его, победителя Третьей Северной войны, терпеть унизительную кличку. Он заставил себя сосредоточиться — и белое пятно напротив наконец обрело человеческие черты. Хмурый мужчина, тучный и пожилой, с таким же хмурым взглядом, одетый в странные сине-чёрные доспехи с незнакомыми знаками. Из-за его спины выглядывал ещё один в таких же доспехах. На этом их сходство заканчивалось: пожилой мужчина ожидаемо был седым, а вот его спутник… Длинные красные волосы. Странные круглые дырки в ушах — не заострённых, как у эльфов, а вполне человеческих. Чёрная вязь на ладони… Радовид нахмурился. Маги. Маги, чёрт бы их побрал. — Рэд? — голос красноволосого почему-то прозвучал встревоженно. — Ты в порядке? И снова эта кличка… Радовид сцепил зубы и молча отступил на шаг, почти вслепую — в этом невыносимом свете очертания комнаты плыли, смазывались. Но, если это всё же его комната, кинжал должен быть там, где был всегда: в выемке дна кровати. Конечно, против магии он бессилен, но почему бы и не… Пожилой мужчина громко вздохнул. — Да бесполезно это, Люк. Он не здесь. И ни хрена не слышит. Ты что, забыл уже, как он принимает? Ответственно, мать его. С полной отдачей. Забей и поехали уже. Завтра смена, я спать хочу. Красноволосый покачал головой. И шагнул вперёд. — Рэд… Послушай, — на мгновение его голос дрогнул. — Где бы ты ни был, возвращайся. И не бойся нас. Мы не враги. Мы твои друзья, помнишь?.. — Ага. Только поэтому ты ещё не уволен. Принцип «не спрашивай — не говори» в действии… — Джош! — шикнул красноволосый. Пожилой хмыкнул, но промолчал. И почему-то они оба смотрели так, словно не лгали. Словно и правда были его друзьями. Радовид облизнул пересохшие губы. И медленно сказал: — Я вижу вас впервые в жизни. Кому вы служите? Пожилой хмыкнул и что-то пробормотал. Красноволосый остался спокоен. — Служим? — уточним он. — В каком плане? Радовид поджал губы. — Не делай вид, будто не понимаешь. Вы служите Ложе Чародеек? Вы здесь, чтобы убить меня? Пожилой зашёлся лающим хохотом. Красноволосый удивлённо вскинул брови. — Рэд, ты… о чём? Сколько ты принял? Радовид сцепил зубы и резко покачал головой; злость, глухая и мутная, обжигала грудь. Кем бы они ни были и сколько бы амулетов на себя ни навесили, они не имели ни малейшего права говорить с ним так, будто знают его… И просто — так. — Не смей мне лгать, — процедил он. — Ты ведь знаешь, кто я. Знаешь, что я могу сделать с вами. И я сделаю. А даже если вы убьёте меня сейчас, вы всё равно не измените ход войны. Вы… Шаги — тяжёлые и безумно знакомые — заставили его осечься. А потом дверь скрипнула снова. Кислотное солнце-на-потолке вспыхнуло ярче — и из его лучей соткался ещё один силуэт. И все слова вылетели из головы. Осталось только два. — Ты, — выдохнул Радовид едва слышно. — Как? Пожилой что-то вполголоса сказал красноволосому, и тот нервно улыбнулся. Радовид не слушал и не слышал. Они, какими бы живыми ни казались — просто декорации. По-настоящему живы здесь только он и человек, стоящий напротив него. Мёртвый император сгоревшего дотла чёрно-золотого Города. Эмгыр вар Эмрейс.