Hit the bull's-eye

Солнце стояло почти в зените, и его лучи, пробиваясь сквозь кроны старых лип, рассыпались по земле дрожащими золотыми пятнами, когда Минхо ступил на праздничную поляну. Воздух, раскалённый июньским полднем, дрожал над травой и пах одновременно свежескошенным сеном, жареным мясом с вертелов, медовым хмельным напитком из дубовых бочек и целым букетом запахов — чужих, горячих, живых, запахом нескольких десятков альф, собравшихся сюда ради главного события. Флажки, сшитые из выцветших лоскутов, натянутые между вкопанными в землю столбами, колыхались на ветру, который изредка набегал с реки, принося с собой долгожданную прохладу и запах тины и кувшинок, а деревянные скамьи, сколоченные на скорую руку и расставленные полукругом, ломились от зрителей — омег в пёстрых нарядах, бет, пришедших поглазеть на состязания, и даже нескольких альф постарше, которые уже не участвовали, но с ностальгией провожали взглядом каждого стрелка, прикидывая в уме, попали бы они сами сейчас или нет.  Раз в полгода этот шумный праздник собирал всех, кому было что доказывать, и трое лучших стрелков, которым предстояло определить свою меткость на дистанции в двадцать метров получали право войти в шатёр из козьей шерсти, разбитый в тени дубов, где их уже ждали омеги — тихие, надушенные лавандой, с опущенными глазами и надеждой на союз, который мог изменить их жизнь. Но Минхо, замерший в очереди к мишеням с луком в левой руке и с тетивой из бычьей жилы, которую он натягивал медленнее, чем требовала техника, понятия не имел, зачем ему омеги, когда прямо за верёвочным ограждением, облокотившись на деревянный столбик и приставив ладонь козырьком к глазам, стоял Сынмин — бета в льняной рубахе, расстёгнутой на две пуговицы, с маленькими родинками, рассыпанными по скулам, и с вечно насмешливым изгибом губ, который Минхо знал наизусть. Он промахивался намеренно уже пятый праздник подряд, растягивая эту традицию на два с половиной года, и сегодняшнее летнее пекло не было исключением. Каждый раз, поднимая лук, он чуть смещал локоть в последний момент на волосок, на неуловимую дрожь в запястье, чтобы стрела с глухим шлепком уходила в соседнюю секцию мишени, сбивала соломенное чучело с подставки или, как сейчас, вовсе втыкалась в землю, поднимая маленькое облачко пыли и сухой травы. Толпа вздыхала с разочарованием, какой-то мальчишка-омега на скамье тонко засмеялся, а Сынмин, конечно, не упустил своего шанса. Отлепившись от столбика, он подошёл к ограждению вплотную и крикнул так звонко, что его крик точно долетел до ушей альфы. — Ли Минхо снова продемонстрировал стабильность! В его голосе, чистом и чуть хрипловатом от того, что он целый час подбадривал стрелков на солнцепёке, не было ни капли злости, только радость охотника, загнавшего добычу в угол, и предвкушение новой порции насмешек. Когда Минхо опустил лук и вытер пот со лба, Сынмин уже перегнулся через верёвку, и его тёмная чёлка, мокрая у корней, упала на глаза, пока он делал вид, что считает промахи на пальцах. — Чем ты занимаешься целый год, если уже пятый праздник подряд промахиваешься, а? — спросил он, и в его тоне смешались искреннее недоумение и привычное ехидство. — Ты вообще тренируешься на стрельбище или только ешь и спишь? Я, знаешь ли, начинаю подозревать, что ты приходишь на фестиваль исключительно ради жареного мяса. Минхо опустил лук, чувствуя, как солнце печёт макушку даже сквозь волосы, и как противное жжение разливается по предплечьям от долгого удержания тетивы в натянутом состоянии. Он не смотрел на Сынмина, потому что знал: достаточно одного взгляда на его лицо, на родинку под левым глазом, и он сорвётся в улыбку, слишком тёплую, слишком нежную, которая выдаст всё с потрохами. Поэтому он изо всех сил изобразил равнодушие, почти лень, как человек, который уже смирился со своей неудачей. — Наверное, мне очень не везёт, Сынмин-щи. — Не везёт? — переспросил тот и так искренне закатил глаза к небу, что стало ясно, он не купился на это равнодушие ни на секунду. — Ты должен быть старательнее, чтобы достигнуть цели, а не надеяться на удачу, которая явно от тебя отвернулась ещё при рождении. Старание, Минхо-щи, усердие и ежедневная практика. Может, попросишь старосту научить тебя правильно держать лук?  Он улыбнулся своей шутке, сверкнув белыми зубами, и в этот момент Минхо наконец повернул голову и посмотрел на него в упор, не пряча взгляда, медленно обводя его лицо так, будто видел впервые. Летний ветер трепал рукава льняной рубахи Сынмина, где-то за спиной у них какой-то альфа с громким криком выбил девяносто очков, вызвав одобрительный гул, а Минхо думал только о том, что этот бета, не имеющий никакого права быть таким ярким посреди шумной толпы, тем не менее сиял, словно кто-то зажёг внутри него свечу и забыл задуть. — Моя цель не на этой мишени, — Минхо улыбнулся и снова отвернулся от беты. Сынмин перестал улыбаться. Он замер с полуоткрытым ртом, с рукой, застывшей на верёвке ограждения, и в его глазах, обычно насмешливых, колючих, быстрых как ртуть, на целую секунду промелькнуло что-то похожее на растерянность, даже на испуг, будто он только что понял, что всё это время играл в игру, правила которой ему не объяснили. — Что? — переспросил он тише, и в этом тихом «что» не было обычной издевки, там было что-то новое, неуверенное, почти детское. Но ответить Минхо не успел, потому что распорядитель фестиваля, пожилой альфа в жилете из грубой кожи, с повязкой судьи на рукаве, уже объявил имена трёх победителей, набравших наибольшее количество очков, и те, под одобрительные крики толпы, направились к шатру, где за пологом угадывались силуэты ожидающих омег. Остальных участников, включая Минхо, вежливо, но настойчиво выгоняли за пределы стрельбища, и какой-то альфа преклонных лет похлопал его по плечу с отеческим сочувствием, принимая за неудачника, которому просто не везёт. Минхо отошёл к пустым скамьям в тени старого клёна, сел на нагретое за день дерево и принялся разматывать защитную обмотку с пальцев, слушая, как Сынмин, который каким-то чудом просочился сквозь расходящуюся толпу, встал рядом и демонстративно вздохнул с таким видом, будто это он только что проиграл пятый раз подряд, и будто все эти омеги в шатре могли бы достаться ему, если бы он только чуть лучше стрелял. — Знаешь, — протянул Сынмин, когда последние зрители потянулись к выходу с поляны. — Я, конечно, не альфа и в стрельбе ничего не понимаю, но, кажется, даже я попал бы хоть раз за два с половиной года. С закрытыми глазами и связанными за спиной руками.  — Наверное, — Минхо, заканчивая сматывать тугую тканевую ленту, улыбнулся краешком губ и, чтобы Сынмин не заметил, отвернулся к клёну, делая вид, что рассматривает трещину на коре. Ушли они с праздничной поляны, когда солнце уже начало клониться к западу, и длинные летние тени потянулись от каждого дерева и каждой телеги, оставленной на обочине, раскрашивая траву в полосы тёмно-зелёного и ярко-жёлтого. Воздух наконец потерял дневную духоту, и от реки потянуло влажной свежестью, смешанной с запахом нагретой за день воды и кувшинок. Вокруг ещё бродили запоздалые компании, но основная толпа уже разошлась по домам, и тишина, наступающая после шумного праздника, казалась почти осязаемой, как одеяло, накинутое на плечи. Сынмин, не умолкая ни на секунду, шагал рядом по пыльной дороге, которая вела в деревню, и его голос, негромкий и доверительный теперь, без необходимости перекрикивать шум, звенел в воздухе как надоевшая, но до боли любимая мелодия. Он то задевал Минхо плечом, то отскакивал в сторону, чтобы не наступить в лужу, оставшуюся после вчерашнего ливня, и всё это время его рубаха хлопала на ветру, открывая ключицы, на которые Минхо старался не смотреть, но смотрел украдкой, как вор, который тащит драгоценности из сокровищницы и знает, что его поймают. — Я серьёзно, Минхо-щи, тебе стоит взять пару уроков, — говорил Сынмин, размахивая руками. — Даже я, бета, который последний раз держал лук в детстве, когда пугал ворон на огороде, попал бы в мишень с тридцати метров. С тридцати, Минхо! А ты промахиваешься с двадцати! Как так можно? Это даже не невезение. Ты что, смотришь не на мишень, а на облака? Минхо шёл молча, опустив руки в карманы широких полотняных штанов, и только иногда кивал, иногда издавал короткое «угу», давая понять, что слушает, хотя на самом деле он не слушал слова, он слушал голос, смотрел, как Сынмин заправляет выбившуюся чёлку за ухо, как морщит нос, когда наступает на особо крупного кузнечика. Минхо внимательно наблюдает за ним, делая вид, что это не так, и улыбается так беззащитно, как не позволял себе улыбаться ни при ком другом, ни дома, ни на тренировках с другими альфами, где любое проявление мягкости сочли бы слабостью, недостойной охотника. — И вообще, — продолжал Сынмин, когда они свернули на главную улицу деревни, и крайнее солнце осветило его лицо, высветив всё ту же вечную усмешку в уголках губ. — Я начинаю подозревать нечто очень нехорошее. Ты специально промахиваешься, чтобы выставить себя шутом, да? Ты что, из тех, кто получает удовольствие от чужих насмешек? Он рассмеялся собственной шутке, запрокинув голову, и заходящее солнце упало на его горло, открытое, незащищённое, с бьющейся под тонкой кожей жилкой, и в этот самый момент, когда Сынмин стоял в трёх шагах от своего дома, повернувшись к Минхо боком, и смеялся, не подозревая, что его сейчас уничтожат одним движением, Минхо наконец перестал сдерживаться. Он сократил расстояние за один шаг, бесшумный и плавный как хищник, который ждал своего часа пять праздников подряд, наклонился, чувствуя, как от Сынмина пахнет солнцем, травой, чем-то сладким, вроде мёда, и поцеловал его в щёку. Коротко, сухо, почти по-дружески, если бы не то, с какой тщательностью его губы задержались на выступающей скуле на долю секунды дольше необходимого, и не то, как его пальцы коснулись локтя Сынмина, чтобы удержать его на месте, хотя тот и не собирался никуда уходить. А потом, не сказав ни слова, не обернувшись, не пожелав даже доброй ночи, Минхо развернулся и зашагал дальше по улице, в сгущающиеся сумерки, где у крайних домов уже зажигали масляные лампы и где его фигура быстро растворилась в летних потёмках, полных стрекота кузнечиков, далёкого лая собак и запаха ночных цветов, распускающихся только к вечеру. Сынмин остался стоять с открытым ртом и рукой, застывшей на полпути к щеке, туда, где ещё горело тепло чужого прикосновения, где, казалось, отпечаталась каждая складочка губ, и смотрел вслед уходящему альфе с таким выражением, будто тот только что, наконец, выстрелил по-настоящему и попал прямо в яблочко, но мишенью был вовсе не деревянный щит с нарисованными кругами, а кое-что гораздо более важное, о чём Сынмин догадался только сейчас, когда стрела уже достигла цели.