Innocent jokes

Квартира Сынмина пахла корицей и чем-то цитрусовым из диффузора, стоявшего на полке в прихожей, и Минхо, переступив порог и услышав тихую музыку из глубины квартиры, уже открыл рот, чтобы сказать что-то приветственное, как вдруг осознал, что входная дверь даже не была заперта, просто прикрыта, и любой желающий мог бы толкнуть её и войти, не встретив никакого сопротивления. — Почему у тебя дверь открыта? — спросил он, стягивая кроссовки в тесном коридорчике и вешая куртку на пустой крючок, потому что остальные были заняты чужими рюкзаками и худи. — Такой бесстрашный или просто надоело жить? Из спальни, дверь в которую была распахнута настежь, сквозь музыку послышался голос Сынмина, спокойный, чуть рассеянный, будто он одновременно и разговаривал, и продолжал делать что-то очень важное, требующие концентрации. — Нет, просто не хотел подрываться, когда ты придёшь, — ответил тот, и Минхо, пройдя по короткому коридору, увидел его сидящим за письменным столом у окна. Сынмин, в растянутой футболке и домашних штанах, склонился над толстой тетрадью в твёрдой обложке, и его правая рука быстро двигалась по странице, оставляя за собой цепочку чёрных символов. — Иди на кухню, я сделаю сегодняшнюю запись, и можем готовить. Минхо замер в дверном проёме, опершись плечом о косяк, и принялся наблюдать за тем, как сосредоточенно Сынмин выводит буквы, как иногда останавливается, грызёт колпачок ручки, а потом снова пишет быстро, почти лихорадочно, словно боясь забыть что-то важное. — Что пишешь? — спросил он небрежно, хотя на самом деле ему было любопытно, о чём можно писать так увлечённо. Сынмин, не поднимая головы, пожал плечом, и в его голосе проскользнула лёгкая нотка, которую Минхо научился распознавать как «не лезь не в своё дело, но я не хочу быть грубым». — Да так, ничего особенного, — его рука на секунду замерла, а потом продолжила писать с удвоенной скоростью. — Правда? — переспросил Минхо, прищурившись, потому что этот слишком быстрый ответ и слишком поспешное возвращение к письму пахли чем-то, что Сынмин явно не хотел выносить на свет. — Да, закончу через минутку или две, — отозвался тот, и Минхо, вздохнув с видом человека, который готов подождать, но не привык к долгому безделью, отлепился от косяка и направился на кухню, где на столе уже дожидалась разделочная доска, миска с мясом и баночки со специями, расставленные в идеальном порядке — паприка, куркума, молотый перец, кориандр. — Всё в порядке, не торопись, — крикнул он из кухни, открывая ящик с ножами и пробегая взглядом по рукояткам. — Я пока нарежу и замариную мясо. Какой у тебя самый острый нож? — С коричневой ручкой! — донеслось из спальни, и Минхо, перерыв ящик, наконец обнаружил его в подставке на столешнице, неприметный, с потемневшим от времени лезвием, но явно наточенный до опасной остроты. Он принялся за работу, ловко отделяя мясо от жил и нарезая его тонкими полосками, и звуки ритмичных ударов ножа о доску смешивались с тихим скрипом стула из спальни. На какое-то время в квартире воцарилась уютная тишина, характерная для действительно хороших друзей, которым нет необходимости заполнять неловкую пустоту. Но когда мясо было нарезано, залито соевым соусом, посыпано специями и перемешано, а Сынмин всё ещё не появлялся, Минхо вытер руки о кухонное полотенце и, не дождавшись его, сам направился к спальне, намереваясь поторопить друга или хотя бы посмотреть, что за запись может длиться так долго. — Ну что, идёшь? — спросил он, заглядывая в комнату, но Сынмин уже поднимался из-за стола, с громким звуком захлопывая тетрадь и убирая ручку в стакан с канцелярскими принадлежностями. — Иду, — сказал Сынмин, потягиваясь и зевая. — Только руки вымою. Он скользнул мимо Минхо в коридор, и через секунду в ванной зашумела вода, а Минхо остался стоять в спальне, глядя на закрытую тетрадь, которая лежала на столе почти что под самым носом. Минхо знал, что читать чужое — нехорошо. Он знал это так же твёрдо, как то, что огонь жжётся, а вода мокрая, и всё же его рука, словно живущая собственной жизнью, потянулась к тетради, пальцы сами нащупали край обложки и приподняли её, открывая последнюю исписанную страницу, на которой Сынмин поставил точку всего минуту назад, и чернила ещё не успели высохнуть до конца, блестя влажными полосами в свете настольной лампы. Он прочитал первую строчку и замер, потому что там, ровным, чуть округлым почерком Сынмина, который Минхо видел тысячи раз в списках покупок и коротких записках на холодильнике, было написано нечто несвойственное весьма скромному Сынмину. «Я хочу, чтобы Минхо вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и посмотрел на меня так, будто я — единственное, что существует в этом мире. Чтобы он не говорил ни слова, потому что слова тут не нужны, только его руки, тяжёлые и горячие, ложащиеся мне на затылок, когда он наклоняется к моему лицу, и его дыхание, обжигающее губы за секунду до поцелуя. Я хочу, чтобы он целовал меня медленно сначала, изучающе, проводя языком по моей нижней губе и покусывая её так, чтобы у меня перехватывало дыхание, а потом — жёстче, настойчивее, почти грубо, вкладывая в этот поцелуй всё то, о чём мы молчали годами. Я хочу чувствовать его пальцы, расстёгивающие пуговицы на моей рубашке одну за другой, не торопясь, будто он распаковывает подарок, и каждый щелчок расходящейся ткани бы отдавался у меня где-то в животе горячей волной. Хочу, чтобы он провёл ладонями по моей груди, по ключицам, по плечам, стаскивая с меня рубашку и отбрасывая её в сторону, и чтобы его взгляд при этом был тяжёлым, таким тяжёлым, что я чувствовал бы его кожей, ещё до того, как он прикоснётся. Я хочу, чтобы Минхо толкнул меня на кровать, не спрашивая, не проверяя, хочу ли я, потому что ответ очевиден, и навис сверху, уперевшись локтями по бокам от моей головы, так чтобы я видел только его лицо и потолок за его спиной. Чтобы он провёл носом по моей шее, вдыхая запах моего парфюма и моей кожи, и тихо, одними губами, проговорил: «Как же я тебя хочу», и чтобы от этих слов у меня свело живот, потому что его голос, низкий и чуть хриплый, всегда действовал на меня как спусковой крючок. Я хочу, чтобы он спустился губами к моему горлу, к ямочке у основания, где бьётся пульс, и лизнул это место, а потом прикусил, оставляя след, от которого у меня темнело бы в глазах, и чтобы я застонал громко, не сдерживаясь, потому что рядом с ним я не хочу ничего сдерживать. Чтобы он в ответ усмехнулся довольно и двинулся ниже по груди, покусывая сосок так, чтобы я выгибался дугой, по животу, оставляя влажную дорожку, по рёбрам, где я наиболее чувствительный, и чтобы его руки в это время расстёгивали мои штаны, стягивали их вместе с бельём, освобождая меня от ткани, которая уже стала невыносимо тесной. Я хочу, чтобы он взял меня в рот медленно, с неприличным удовольствием, обводя языком головку и погружаясь всё глубже, пока я не начну задыхаться от этого влажного жара и не вцеплюсь пальцами в его волосы, то ли отталкивая, то ли прижимая ближе, я сам не знаю, что именно, я знаю только, что в этот момент я существую только там, где его губы смыкаются вокруг меня. Хочу, чтобы он поднял на меня глаза снизу вверх, из-под чёлки, с этим своим выражением, от которого у меня подкашиваются колени даже в моих собственных фантазиях, и не останавливался, пока я не начну умолять его прекратить или не прекращать, какая разница, когда мозг уже плавится и единственное, что я могу выдать, это его имя, раз за разом, сбивчиво, как молитву. Но я хочу не только этого. Я хочу, чтобы он потом поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня сверху вниз, такого, разложенного, мокрого, дрожащего, с покрасневшими глазами и прикушенной губой, и сказал: «Ты не представляешь, как давно я хотел это сделать». А потом перевернул меня на живот, приподнял мои бёдра и вошёл в меня медленно, до отказа, давая привыкнуть к своей ширине и длине, от которой у меня перехватывает бы в горле, и слёзы выступали на глазах, но это хорошие слёзы, потому что это он, потому что я наконец-то чувствую его внутри себя, горячего, живого, настоящего. И когда он начнёт двигаться сначала плавно, раскачиваясь, как на волнах, а потом быстрее, жёстче, сбивая мне дыхание каждым толчком, я буду кусать подушку, чтобы не кричать слишком громко, но он схватит меня за шею, оттянет голову назад и прошепчет в самое ухо: «Кричи, я хочу слышать». И я закричу его имя, смешанное с бессвязными просьбами не останавливаться, ударить сильнее, ещё, ещё, пока мир не взорвётся белым светом за закрытыми веками и я не кончу под ним, вместе с ним, от одного лишь понимания, что он кончает в меня, наполняя меня собой, и это самое интимное, что может случиться между двумя людьми. А потом мы будем лежать в темноте, переплетённые, липкие от пота и горячего дыхания, он будет гладить меня по спине широкими кругами, молча, успокаивающе, и я почувствую, что наконец-то дома. Не в этой квартире, не в этом городе, а в нём. В руках Минхо. В его запахе. В тишине, которая наступает после того, как слова становятся не нужны». Минхо дочитал до конца, и его пальцы, державшие край обложки, мелко задрожали, а в груди разлилось что-то горячее и тяжёлое, похожее на расплавленный свинец, который медленно растекался по рёбрам, заставляя сердце биться где-то в горле. Он стоял, уставившись в последнюю строчку, и чувствовал, как уши становятся пунцовыми, а ладони, наоборот, ледяными, и как в голове проносится вихрь из обрывков воспоминаний тех строчек, что он успевал выцепить, но никогда не подозревал, что они о нём. Он перечитал абзац про поцелуй, про язык, про руки, про то, как Сынмин кричит его имя, и где-то глубоко внутри него что-то щёлкнуло, как спичка, которую наконец чиркнули о коробок после сотни бесполезных попыток. Медленно, стараясь не шуметь, он закрыл тетрадь, убрал её ровно на то же место, где она лежала, и, бросив быстрый взгляд на дверь, откуда по-прежнему доносился шум воды и лёгкое насвистывание, подошёл к кровати Сынмина, застеленной пледом с милым орнаментом. Тумбочка справа, сделанная из тёмного дерева, стояла настолько близко к изголовью, что до неё можно было дотянуться, не наклоняясь, и Минхо, задержав дыхание, выдвинул верхний ящик. Внутри, среди нескольких упаковок бумажных платков, старого телефона без батареи и запасной зарядки, лежала упаковка презервативов, раскрытая, из которой не хватало по меньшей мере половины, и тюбик смазки, тоже наполовину пустой, закрученный кое-как, с остатками липкой жидкости на резьбе крышки. — Минхо? — послышалось с кухни. Сынмин, видимо, уже закончил мыть руки и ждал его, стоя у разделочной доски. — Ты идёшь? Мясо уже замариновал? Минхо, закрывая ящик тумбочки с той же осторожностью, с какой сапёр обезвреживает бомбу, выпрямился, одёрнул свою футболку, провёл ладонью по волосам и усмехнулся с таким выражением, будто только что выиграл главный приз в лотерее, о существовании которой даже не подозревал. — Иду, — ответил он, направляясь к двери спальни, и его голос прозвучал настолько ровно, что сам Минхо себе удивился, потому что внутри него всё кипело и бурлило, как вода в перегретом чайнике, который вот-вот засвистит. Он вышел в коридор, свернул на кухню и, остановившись в дверях, посмотрел на Сынмина, который стоял у раковины, вытирая руки о кухонное полотенце, на его запястья, на пальцы с обкусанными ногтями, на капельку воды, застрявшую в ложбинке между ключицами, и подумал о том, что сегодняшний вечер обещает быть гораздо интереснее, чем они оба планировали, когда договаривались просто приготовить ужин.