Волосы

Чигири мажет взглядом по своему измученному отражению в зеркале ванной. Чигири не хочет туда смотреть. Не хочет замечать разрастающуюся синеву под глазами, мертвенно-бледную кожу, вспухшие веки и вусмерть искусанные губы. Сложно сказать, чего Чигири вообще сейчас хочет. Возможно, обратиться в прах, что рассеется над Гранд-Каньоном где-то в Аризоне, а может, хватит и обычного сообщения с незамысловатым «я скучаю, приезжай». Сложно думать, сохранять здравый рассудок, полагаться на инстинкт самосохранения. Тусклый свет в прокуренной ванной это умело помечает и рябит в унисон с неровным стуком сердца. Чигири, если по чесноку, дохуя всего терял: ключи от машины, папку с дипломной работой, здоровье коленной связки. Но это, тоже если по чесноку, полная брехня всё, по сравнению с тем, что он потерял около двух месяцев назад. Почему около? Потому что в башке сплошная каша — кушайте не обляпайтесь. Он просто не думает о том, сколько уже прошло, ибо в данной ситуации любые мыслительные процессы приравниваются к покорению Эвереста на инвалидной коляске. Чигири бы хоть из ванной выползти без происшествий, стоя на своих двоих, какой уж там, к чёртовой матери, Эверест. Но он даже не собирается этого делать. Вместо готовки ужина, просмотра сериала, прогулки (или чем там ещё предлагают заняться шарлатаны, чтобы «стало полегче»?), трясущаяся кисть импульсом тянется к садовым ножницам на краю раковины. Пора прощаться? Он глупо склоняет голову вбок, будто дежурный раз ахуевая с собственного положения. Иногда любить — не равно обладать, отпусти и забудь, братуха — сквозняком поддувает в дыру черепа. Чигири не проверял, но уверен, что там она есть. Одна в сердце, и одна в черепе. Холодной ладонью накрывает рукояти ножниц и первые секунд десять тупо водит пальцем от лезвия к кольцам и обратно. А надо ли, думает. А надо ли думать? Медно-рыжий волос струится по спине, обтянутой домашней растянутой футболкой, поблёскивает под тёплым светом сошедшей с ума лампы. Кунигами ёбаный подонок, самый что ни на есть дурак и последняя мразь, но много ли это сейчас изменит? Много ли изменит, если чувства на пару с воспоминаниями до сих циркулируют по кровеносной, а сердце нехотя продолжает их перекачивать и выбрасывать в лёгочный ствол? Немного. Совсем-совсем немного. Поэтому Чигири режет. Отрезает прядь за прядью притупленными сестринскими ножницами. Отрезает всё: и гложущие мысли, и трепыхающиеся чувства, и даже то, что поклялся хранить внутри себя до последнего вздоха. Пошло оно всё. Туда, откуда пришло. С концами. Копна постепенно укорачивается и редеет, потому что Чигири стрижёт наобум. Где болит сильнее — отрезает короче, и наоборот. Ему глубоко насрать, лишь бы больше не оседало горечью воспоминаний на корне языка. Впервые за много-много лет он видит собственные очертания заострившихся худощавых плеч, что ничем не отличаются от плеч покойника. Глаза застилают слёзы, хотя ныть в его планы не входило даже близко. Не ныл же недели три, а сейчас что началось, ну? Непослушные руки немеют, а лампа заискрившись гаснет, судя по всему заебавшись от этого жалкого зрелища. В темноте Чигири не видит ничего. Ни упавших на кафель локонов, ни выступивший на лбу пот. Поэтому он режет. Чигири режет всё: боль, страх, тревогу, и краем лезвия задевает даже любовь. Возможно, когда он включит фонарь, он придёт в ужас, а может и вздохнёт с облегчением и даже улыбнётся. Если не улыбкой радости, то хотя бы скорби. А что делать? Поздно пить Боржоми. Не поздно только писать в рабочий чат и просить у босса дополнительные смены на работе, потому что исправить появившийся на голове пиздец сможет только опытный мастер за немалую стоимость. Видно сильно много всякого дерьма хранила эта коса. Ёбаный ж ты Рёнске Кунигами.