Грейнджер: Кодекс Основателя

Весна в Хогвартс пришла без объявления. Снег сошёл с тренировочного поля, обнажив жухлую, примятую траву. На склонах у Запретного леса проклюнулись первые крокусы — бледные, дрожащие на холодном ветру. В гостиных запахло влажной землёй и чем-то сладковатым, как будто сам воздух обещал тепло, которое пока не решалось прийти. Гермиона не замечала этих перемен. Она сидела в своём углу библиотеки, склонившись над пергаментами, и пыталась понять, что убивает мирт. После январского эксперимента прошло три месяца. Резонанс был достигнут — свет вспыхнул ярче, чем она ожидала, и магия на мгновение обернулась к ней, древняя и внимательная. А потом в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, ритмичные — они приближались, и в их ритме ей почудилось что-то неестественное. Не звук, а биение. Как пульс огромного сердца, бьющегося в стенах замка. Шаги замерли прямо за дверью, и магия дрогнула. Как струна, которую тронули слишком сильно. С тех пор мирт начал угасать. Не сразу — день за днём, медленно, как гаснет уголёк, вынутый из камина. К середине апреля его свечение стало едва заметным. Невилл, заходивший проведать свой росток каждый вечер, молча садился рядом с горшочком и подпирал щёку ладонью. Он ничего не говорил, но его молчание было хуже любых слов. Гермиона пробовала переставлять горшочек в разные места, сверялась с лунными фазами, проверяла, не влияет ли на него близость определённых заклинаний — ничего не помогало. А потом, однажды ночью, сидя над картой аномалий, она вдруг увидела закономерность. Все всплески, все затухания, все странные пульсации ложились на карту неровной дугой. И эта дуга упиралась в одну точку. Третий этаж. Тот самый, куда Дамблдор в начале года просил не соваться, если кому-то дорога жизнь. Она подошла к Гарри на следующий день. Тот сидел в гостиной, рассеянно перелистывая учебник по Защите, и лицо у него было отсутствующее. — Ты всё ещё слышишь шаги? — спросила она, опускаясь в кресло рядом. Гарри поднял голову и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. После Рождества между ними установилось что-то вроде молчаливого понимания. Не дружба, а скорее признание того, что каждый идёт своим путём, но иногда эти пути пересекаются. — Да, — ответил он. — Почти каждую ночь. Они стали громче. И тяжелее. — Мирт умирает, — сказала она. — Он реагирует на что-то в замке, и все его реакции указывают на запретный коридор. Если мирт умрёт, я потеряю единственный инструмент, который у меня есть. Я иду туда сегодня ночью. Гарри не стал выяснять подробности и отговаривать. Он просто кивнул и сказал: — Я тоже иду. Но у меня своя причина. — Я понимаю. Рон, сидевший неподалёку и делавший вид, что не слушает, нахмурился и отложил журнал. Он перевёл взгляд с Гарри на Гермиону и обратно, и в его веснушчатом лице мелькнуло сложное выражение. — Если Гарри идёт, я тоже иду, — сказал он наконец. И, помолчав, добавил: — Не из-за тебя, заучка. — Я и не просила. Невилл ждал их в коридоре перед входом в запретное крыло. Он стоял, прижимая к груди горшочек с миртом, и лицо его в дрожащем свете факелов казалось одновременно испуганным и решительным. Он ничего не сказал. Просто встал рядом. Гермиона взглянула на него и поняла, что спорить бесполезно. Это его растение. И он пойдёт за ним до конца. За дверью, на люке, разлёгся Пушок — огромный трёхглавый пёс. Гарри поднёс к губам флейту, и тихая мелодия поплыла по коридору. Пёс зевнул, уронил головы на лапы и затих. Из темноты под люком тянуло сырым камнем и чем-то ещё — тем самым запахом, который Гермиона научилась узнавать за этот год. Запахом древней магии, потревоженной и неспокойной. Они спустились. Ступени были скользкими от влаги, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Дьявольские силки напали из темноты — липкие, удушающие побеги. Гермиона уже открыла рот, чтобы крикнуть остальным, когда услышала голос Невилла — спокойный и ясный, каким он никогда не говорил на уроках: — Не шевелитесь. Это силкус леталис. Если замереть и представить свет, он ослабнет. Тёплый свет. Как в оранжерее. Гермиона замерла и представила, как сквозь листву пробивается солнечный луч. Побеги разжались. Выбравшись, она посмотрела на Невилла. Тот стоял, прижимая горшочек к груди, и на его лице не было ни торжества, ни гордости. Только спокойная уверенность человека, который оказался на своём месте. Крылатые ключи метались под потолком. Гермиона заметила бронзовый отлив на крыле одного из них, и Гарри, схватив метлу, поймал его без труда. Гигантские шахматы высились в последнем зале перед комнатой с зельями. Фигуры замерли на доске в неестественной неподвижности. Рон долго смотрел на расстановку, и лицо его стало сосредоточенным. — Нужно занять места, — сказал он. — Я буду конём. Гарри — слон. Гермиона — ладья. Невилл — пешка. Ты нужен, чтобы завершить расстановку. — Я справлюсь, — тихо сказал Невилл. Они заняли свои места. Камень под ногами дрожал при каждом движении фигур. Рон вёл партию — спокойно, без бравады, и Гермиона впервые видела его таким. Не мальчишкой, который вечно жалуется, а человеком, который нашёл то, что у него получается лучше всех. Партия шла трудно. Когда фигур на доске осталось совсем немного, Рон замолчал и долго смотрел на позицию. Потом повернулся к Гарри: — Если я сделаю этот ход, король возьмёт меня. Но это откроет тебе путь к мату. Другого способа нет. — Рон... — Я вижу ход. Идите. Он шагнул вперёд. Каменный король развернулся, меч описал дугу, и Рон рухнул на пол — без крика, без сознания, но живой. Путь был открыт. В комнате с зельями было тихо. Семь флаконов стояли на столе, и перед ними лежал пергамент с загадкой. Гермиона прочла её дважды. Это была логика — чистая, ясная. Она выбрала флакон и протянула его Гарри. — Дальше ты один. Зелье на одного. Гарри взял флакон, взвесил в ладони и посмотрел на неё. — А ты? Гермиона помолчала. Она думала о том, что привело её сюда: карта аномалий, умирающий мирт, желание докопаться до сути. Но сейчас, стоя у чёрного пламени, она чувствовала, что её поиски и его поиски, начавшись в одной точке, здесь расходятся. Ей нужны были данные. Ему нужно было что-то другое, чему она пока не знала названия. — Я шла за аномалией, — сказала она наконец. — Но то, что впереди — это больше не аномалия. И мне кажется, оно ждало тебя, а не меня. Гарри сосредоточенно смотрел. Потом кивнул — не ей, а скорее самому себе — и шагнул в чёрное пламя. Гермиона села на холодный пол. Невилл опустился рядом, прижимая горшочек к груди. Свечение мирта было слабым, но ровным. Пока ровным. Они не разговаривали. Тишина тянулась, а в глубине замка что-то происходило. Мирт вспыхнул. Ярко, ослепительно — так, как не светился никогда раньше, — а потом погас. Гермиона вскочила на ноги, и в тот же миг что-то прошло сквозь стены. Волна. Горячая и ледяная одновременно. Крик — или два крика, слившихся в один. И тишина. Из чёрного пламени вышел Гарри. Он был бледен, мантия на плече обгорела, на ладонях краснели свежие ожоги. Он не говорил. Просто опустился на пол рядом с ней и уставился в стену. Гермиона не торопила. Она смотрела на мирт — растение снова светилось, слабо, но ровно. Оно больше не угасало. — Там был Квиррелл, — сказал Гарри. Голос его звучал глухо, как будто он говорил сквозь сон. — Я думал, это Снейп. А это был он. И... и у него на затылке... там было лицо. Волдеморт. Он говорил со мной. Он хотел камень. Сказал, что камень может его вернуть. Гермиона слушала, не перебивая. — Я не знаю, что случилось, — продолжал Гарри. — Я просто схватил Квиррелла, а он... он начал рассыпаться. Как песок. Как будто я... сжёг его. — Он посмотрел на свои обожжённые ладони. — А потом Дамблдор. Он был там. Сказал, что камень уничтожат. Что всё позади. Гермиона перевела взгляд на мирт. Растение светилось ровно, спокойно. Как будто ничего не произошло. — Не всё, — тихо сказала она. — Но это — кончено. Она поднялась и помогла Гарри встать. На следующее утро её вызвал Дамблдор. В круглом кабинете пахло пылью и старым пергаментом. Директор сидел за столом, и лицо его было спокойным и серьёзным. — Мисс Грейнджер, — произнёс он. — Я знаю, где вы были этой ночью. — Да, сэр. — Вы пытаетесь понять то, что большинство волшебников принимает как данность, — сказал он. — Связи. Нарушения. Договоры, которые старше этой школы. Вы задаёте вопросы, на которые многие не ищут ответов всю жизнь. — Он помолчал. — Я не могу идти за вас. И не могу вас остановить. Но я могу предупредить: магия — это не просто сила. Это договор. И она помнит каждую клятву. Каждое нарушение. Каждую попытку что-то изменить. Гермиона молчала. — Чем дальше вы продвинетесь, тем серьёзнее будут препятствия, — продолжал он. — Не все из них можно будет обойти. Помните об этом. — Я буду помнить, — ответила она. Она поднялась, чтобы уйти, но у двери остановилась. — Профессор... то, что было там, внизу, — философский камень. Он был разрывом? Дамблдор долго молчал. Потом произнёс: — Это был один из разрывов. Есть другие. И ничего не добавил. Вечером, на прощальном пиру, Большой зал сиял алыми знамёнами Гриффиндора. После ужина Нотт ждал её у лестницы. — Ты жива. — Жива. — И что ты узнала? Она помолчала. Слова Дамблдора всё ещё звучали в ушах. — Что есть разрывы. И что с ними можно работать. Нотт долго смотрел на неё. В его серых глазах, обычно ничего не выражавших, мелькнул огонёк. — Тогда у нас много работы на второй курс. — Да. — Она встретила его взгляд. — Сделка в силе? — Сделка в силе. Она поднялась в гриффиндорскую башню. В пустой гостиной, на подоконнике, стоял горшочек с миртом. Растение светилось ровным, спокойным светом. Живое. Она села рядом, достала блокнот и открыла его на чистой странице. Перо на мгновение зависло в воздухе, а потом она вывела два слова. Есть другие. И поставила точку.