Правила приличия

Чонгук пропал. Не в прямом смысле — он ходил на другие пары, его видели в столовой, в библиотеке. Но на лекциях Тэхена его не было. Тэхен проверял список каждый раз — машинально, не признаваясь себе, зачем. Пусто. Пусто. Пусто. Эссе Чонгук сдал вовремя — на высший балл. Прислал по электронной почте, не явившись лично. Тэхен прочитал его три раза. Оно было блестящим — о том, как экзистенциализм Сартра на самом деле не про свободу, а про бегство от свободы. «Человек осужден быть свободным, — писал Чонгук, — и именно эта неизбежность выбора делает его самым несчастным существом на свете. Мы выбираем не то, что хотим. Мы выбираем то, что не можем не выбрать». Тэхен долго смотрел на эти строчки, потом поставил «A» и закрыл ноутбук. «Мы выбираем то, что не можем не выбрать». Он не спал. Почти не ел. На третью неделю его ассистентка, милая девушка по имени Джиа, робко спросила, не хочет ли он взять больничный. — У меня всё в порядке, — ответил Тэхен, хотя его руки дрожали, когда он наливал кофе в термокружку. — Вы похудели, профессор Ким, — сказала Джиа. — И у вас дрожат пальцы. — Спасибо за наблюдение, — отрезал он. — Займитесь работой. Вечером того же дня он напился. Один, в своей идеально чистой квартире, с бутылкой виски, которую открыл, когда уехал к матери. Сидел на полу, прислонившись к дивану, и смотрел на то место, где в прошлый раз лежал Чонгук. Он достал телефон. Набрал сообщение: «Как ты?» Стереть. Не отправлять. Через десять минут: «Мне плевать, что ты делаешь. Просто подтверди, что не умер». Стереть. Еще через двадцать: «Я не могу спать. Это из-за тебя. Ты доволен?» Отправить? Нет. Стереть. Стереть. Стереть. Тэхен закинул телефон на диван, допил остатки виски и лег на пол, глядя в потолок. В голове шумело. В груди болело. В паху было пусто и тоскливо. «Я не могу так», — подумал он. — «Я не могу превратиться в это. В тряпку, которая сохнет по студенту. В жалкого, больного мудака, который разрушил свою жизнь один раз и теперь делает это снова». Он закрыл глаза. И в темноте под веками увидел Чонгука — улыбающегося, наглого, с этим его «вы дерьмо, но лучшее дерьмо в моей жизни». — Иди нахуй, — прошептал Тэхен в пустоту. — Иди нахуй, Чон Чонгук. Телефон завибрировал. Тэхен дернулся, как ужаленный, схватил его, чуть не уронил. На экране высветилось: «Чон Чонгук». Сообщение было коротким: «Жив. У тебя тоже дрожат пальцы, когда пишешь мне в голове?» Тэхен смотрел на экран. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы и правда дрожали. Он набрал: «Откуда ты знаешь, о чем я думаю?» Ответ пришел через три секунды: «Потому что я думаю о тебе 24/7. Это взаимно, профессор. Вы просто не хотите признавать». Тэхен зажмурился. Сделал глубокий вдох. Еще один. Потом открыл глаза и написал: «Завтра. Пять вечера. Кабинет 307. Приходи, когда все уйдут. Это не приглашение — это приказ». Чонгук ответил одним словом: «Явлюсь». Тэхен выключил телефон, бросил его на пол и просидел до утра, глядя в одну точку. Он знал, что делает ошибку. Он знал, что это разрушит его окончательно. Но отказываться от этой ошибки он тоже не мог. «Выбираем то, что не можем не выбрать», — всплыли в голове слова Чонгука из эссе. — Умный сукин сын, — сказал Тэхен вслух и впервые за три недели улыбнулся.

Кабинет 307.

Тэхен пришел за час. Навел порядок на столе, хотя стол был идеально чист. Переставил книги на полке. Вытер пыль с монитора. Выглянул в коридор — пусто. В 16:50 он сел за стол, надел очки для чтения (хотя не собирался читать), и замер в позе ожидания. Сердце стучало как бешеное. Ладони вспотели. В 17:03 раздался стук. Не громкий, не наглый — вежливый, почти робкий. Тэхен нахмурился. Чонгук никогда не стучал. Он всегда входил без спроса, как к себе домой. — Войдите, — сказал Тэхен. Дверь открылась, и на пороге стоял… не тот Чонгук, которого он ожидал. Чонгук был бледным. Не в смысле «не выспался», а в смысле «не ел и не спал неделями». Под глазами синяки глубже, чем у Тэхена. Волосы не уложены, торчат в разные стороны. Футболка мятая, джинсы те же самые, что были в прошлый раз, со следами от его пальцев на поясе, которые он, кажется, не стирал. — Ты… — начал Тэхен и замолк. — Выгляжу как дерьмо, знаю, — сказал Чонгук. Он не вошел, стоял на пороге, держась за косяк. — Можно войти или вы передумали? — Входи. И закрой дверь. Чонгук вошел, закрыл дверь, прислонился к стене рядом с входом — не приближаясь. — Ты не приходил на лекции, — сказал Тэхен. — Вы меня выгнали. — Я не выгонял. Я сказал, что та ночь была ошибкой. — Ага. И что я расходный материал. — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла кривой, неживой. — Знаете, профессор, я думал, у меня толстая кожа. Думал, мне похуй, что вы скажете. Но когда вы это сказали — вот прям эти слова, «расходный материал», — у меня внутри что-то сломалось. Не знаю что. Наверное, та маленькая часть меня, которая надеялась, что вы тоже это чувствуете. Тэхен молчал. Каждое слово Чонгука било наотмашь. — Я не спал, — продолжал Чонгук. — Не ел. Перестал ходить на ваши лекции, потому что не мог смотреть на вас. Потому что если бы я пришел, я бы либо заплакал, либо врезал вам. А я не плачу. И вам врезать не могу — вы старше, и вы мой препод, так что это было бы странно. Тэхен снял очки. Положил их на стол. Посмотрел на Чонгука — на этого наглого, уверенного, всегда собранного парня, который сейчас стоял у стены, разваливаясь на части. — Зачем ты пришел? — спросил Тэхен тихо. Чонгук поднял на него глаза — красные, воспаленные, но сухие. — Я пришел, чтобы вы сказали мне правду. Не ту, которую должны сказать, не ту, которой требует ваш дурацкий преподавательский этикет. А правду, которую вы думаете, когда остаетесь один. — Какую правду? — Что я для вас не расходный материал. Что вы тоже не спали. Что я вам нужен — не для секса, а просто нужен. Что вы скучали по мне. Тэхен встал из-за стола. Медленно, как будто боялся спугнуть зверя. Подошел к Чонгуку. Остановился в шаге. Чонгук смотрел на него снизу вверх — сейчас, когда он не улыбался и не провоцировал, он выглядел на свои двадцать. Молодым, испуганным, отчаянным. — Я скучал, — сказал Тэхен. Одно слово. Простое. Русское — в смысле, корейское, но настолько простое, что язык не поворачивался его произнести. Но он произнес. — Ты не расходный материал. Ты — проблема. Ты — зависимость. Ты — то, от чего я не могу отказаться, даже зная, что это меня убьет. Я скучал по тебе так, что перестал есть. Я не спал. Я напился в одиночестве и писал тебе сообщения, которые стирал, потому что боялся показаться слабым. Чонгук молчал. Его глаза блестели — нет, не слезы, просто блестели, отражая свет лампы. — А я думал, вы робот, профессор Ким. Думал, у вас вместо сердца — процессор. — Был процессор. Ты его сломал. Чонгук шагнул вперед. Теперь между ними не было расстояния. Тэхен слышал его дыхание — частое, рваное. Чувствовал тепло его тела. — Что теперь? — спросил Чонгук шепотом. — Теперь, — Тэхен поднял руку и коснулся его щеки — впервые в жизни нежно, почти боязливо, — теперь мы делаем это по-человечески. Без игр. Без «расходного материала». Если ты согласен. — А если не согласен? Тэхен убрал руку. — Тогда уходи. И больше не приходи. Потому что я не выдержу второго раунда этой игры. Чонгук схватил его за запястье — так же, как тогда в библиотеке, но на этот раз не сильно, не требовательно. Держал, как что-то хрупкое. — Я согласен, — сказал он. — Я согласен на всё. Только не говорите больше, что я расходный материал. Не надо. Я это не переживу. — Не буду, — пообещал Тэхен. — И перестань мне выкать. Мы делили постель, Чонгук. Неловко уже. Чонгук рассмеялся — первый раз за три недели. Звонко, неожиданно, по-мальчишески. — Тэхен, — сказал он, пробуя имя на вкус. — Ким Тэхен. А я — Чон Чонгук. Очень приятно познакомиться. — Взаимно. Они стояли в кабинете 307, в свете дешевой лампы, и оба улыбались, как идиоты. И оба знали, что это — не конец истории. Даже не середина. Просто начало чего-то нового, такого же опасного, как и раньше, но хотя бы честного.