Отражение порочных желаний

      Занка просыпается так резко, как не просыпался никогда в жизни — сердце грохочет где-то в горле, а лёгкие обжигает спёртым, тошнотворным воздухом. И первым делом после этого шокового пробуждения парень чётко чувствует пробирающий до костей озноб и невыносимую вонь, которой не было, когда он ложился спать.       Кашляя не своим голосом, надсадно и хрипло, Занка вслепую тянется за маской, которую он всегда держал на прикроватной тумбочке, но пальцы хватают лишь пустоту. Оглянувшись, он не видит ни привычной тумбы, ни своей руки — лишь тёмную, грубую кисть, застывшую в воздухе, пока Ниджику смотрит на неё широко раскрытыми, неверящими глазами. Пара металлических браслетов бренчит друг о друга, и звон их ощущается как насмешка судьбы — издевательская, звонкая, отрезвляющая. Кольца на каждом пальце заставляют сердце дрогнуть и пропустить удар.       «Не может быть...» — мысль бьётся в висках.       Но, осмотрев себя — ощупав чужие плечи, проведя ладонями по незнакомой груди, — Занка действительно видит то, чего так сильно опасался. Он застрял в теле ненавидимого им всем сердцем Джаббера Вонгера, и от этого осознания мир переворачивается и стремительно рушится, крошится на куски, погребая под собой остатки самообладания.       Еле-еле заставив себя собраться с мыслями, судорожно вдохнув и выдохнув, брезгливый Ниджику сначала с облегчением устанавливает, что воняет в комнате именно от него, — значит, помывшись, можно избавиться хотя бы от одной проблемы, и плевать, что там скажет на это настоящий Вонгер.       А настоящий дредоголовый тем временем еле-еле раскрывает глаза, окутанный полупрозрачной предрассветной дымкой. Под спиной неожиданно мягко и горячо, а в помещении чрезмерно светло и пахнет чем-то сладким, древесным — так пахнет сам Занка, и от этого открытия Джаббер медленно, смакуя момент, вдыхает глубже.       Он неспешно оглядывает этот стерильный порядок вокруг — взгляд лениво скользит по маске, покоящейся на тумбочке у изголовья кровати, а потом неожиданно цепляется за знакомый дзинки, после чего парень наконец додумывается оглядеть себя самого. Точнее, тело, в котором он оказался. Славное и, несмотря на кажущуюся хрупкость, сильное. Такое, что Джаббер первым делом решает дотронуться до него кончиками пальцев — едва касаясь, он ведёт щекочущую дорожку от шеи до низа живота, напоследок царапнув ногтями резинку боксёров и прикусив губу от понимания: это безумно весело — трогать, по сути, чужое тело, когда в нём твой разум. Он усмехается, и его чужая улыбка в отражении зеркала выглядит до жути непривычно.       Вода льётся по лицу, заливается в рот, который Занка активно полощет, словно это как-то поможет ему вернуться в своё любимое тело. Потом парень открывает глаза и тяжело вздыхает, наблюдая пару мгновений за тем, как в тазу с грязной одеждой лопаются разноцветные мыльные пузыри. Ниджику точно знает: скоро его терпение лопнет точно таким же образом, словно его никогда и не существовало.       Вновь обречённо выдохнув, парень ныряет лицом в водный поток, принимаясь неумело распутывать колтуны чужих, но теперь своих, волос, и именно в этот момент он наконец переступает через себя, через свою брезгливость и страх, и смотрит на тело, в котором оказался. Невольно его мозг сам начинает считать чужие шрамы, придумывая, при каких обстоятельствах они могли появиться — пальцы замирают в миллиметре от уродливого рубца на боку, а в голове вспыхивают картинки жестоких драк и заживо гниющей плоти. Очень в духе Вонгера.       Окончательно Ниджику теряется, когда начинает тянуться пальцами к одному из самых глубоких шрамов на правом ребре, — его пугает собственное прикосновение, заставляющее вздрогнуть и отдёрнуть руку.       — Чертовщина какая-то, — недовольно бубнит он и хватает с полки почти пустой гель для душа, молясь, чтобы это точно был гель, а не какая-нибудь ядовитая мерзость. Тем временем ему в голову лезут мысли о том, как с его телом обходится этот грёбаный псих Вонгер, — Занка с силой сжимает флакон, так что пластик жалобно хрустит в ладони.       — Занка, ты, оказывается, такой охуенный, — с улыбкой воркует парень, как будто настоящий владелец тела его услышит, встав напротив зеркала и осматривая себя со всех сторон по несколько раз. Джаббер медленно поворачивается то одним боком, то другим, заводит руку за спину, чтобы проследить за игрой мышц, и тихо, восхищённо цокает языком. Такое невероятное зрелище хочется непременно запомнить, насладиться вдоль и поперёк.       Вылезая из ванной, Занка бросает мимолётный взгляд на отражение в зеркале и словно теряет связь с реальностью на долю секунды — его оглушает, перед глазами всё стремительно темнеет, и парень чувствует, что вот-вот упадёт. Он успевает ухватится за край раковины, так что ему всё-таки удаётся устоять на месте: реальность перестаёт плыть, и парень находит себя стоящим посреди своей любимой комнаты перед зеркалом в одних трусах.       — Что за?..       Вонгеру же повезло меньше — мало того что он весь мокрый, он ещё и фактически остался без одежды, ведь беспощадный Ниджику всё застирал. Джаббер, ругнувшись сквозь зубы, додумывается поменять воду, смыв остатки порошка, а потом, за неимением нормальной сушилки, по максимуму отжимает воду вручную, надевая влажные вещи прямо так и надеясь, что ткань от тепла тела быстрее высохнет. Мокрая кофта противно липнет к коже, заставляя его ёжиться, придумывая «план мести».       Они встречаются вечером того же дня в любимом кафе уборщиков. Занка ловит на себе пристальный взгляд из-под капюшона и неожиданно чувствует, как к щекам зачем-то приливает кровь.       Очень странно видеть как будто сквозь одежду, ведь мозг нарочно показывает утреннее воспоминание, заставляющее парня резко отвернуться, судорожно потереть шею, а после и вовсе уйти в туалет. Очень хочется подышать свежим воздухом и сполоснуть горячее лицо холодной водой — ледяные капли стекают по подбородку, но жар от щёк не уходит.       — Так нравится рассматривать чужие тела в зеркале? — вкрадчивый шёпот раздаётся за спиной, и Занка вздрагивает, вскидывая взгляд к отражению.       — Было бы что рассматривать, — раздражённо бросает Ниджику, наблюдая в отражении за своим собеседником, что подошёл почти вплотную. — Что это, чёрт возьми, такое было?       Джаббер лишь пожимает плечами и в упор прижимается к парню сзади, буквально не оставляя ему пути отступления. Жар двух тел, плевав на все выстроенные блондином запреты, сплетается, оставляя на душе какое-то оскверняющее пятно, и, как бы сильно Занке не хотелось отменить это, он лишь тяжело выдыхает в потяжелевший воздух и злобно косится на парня позади, что отражался в грязном зеркале, словно ночной кошмар. Он чувствует спиной чужое тепло, от которого становится противно.       — Отодвинься, идиот.       — Не-а. — Джаббер даже не улыбается — его стеклянный взгляд прикован к Занке, а ладони ложатся на чужие плечи, чуть сжимая.       — Знаешь, было бы клёво... — он не договаривает, ведь слова застревают в горле от осознания своих скрытых желаний.       Ниджику каждой клеточкой тела чувствует, что будет не клёво, что бы там этот придурок ни придумал.       — Я в последний раз тебе говорю: отойди от меня, — сквозь зубы произносит Занка, даже не надеясь быть услышанным.       — Или что?       Его рука нагло забирается под чужую кофту — Вонгер на всю жизнь запомнил чувствительные места Ниджику и сейчас методично их выискивает, невзирая на угрюмый, но какой-то подавленный протест блондина.       Низ рёбер слева — отправная точка, после которой следует место ровно на три сантиметра ниже соска, но до него, увы, Джаббер не добирается, ведь, резко развернувшись, Занка умудряется повалить парня на пол, впечатав его лопатками в грязный кафель и испачкав только-только постиранную одежду. Тот даже не пытается сопротивляться, лишь шумно выдыхает от удара и скалится.       — Да, всё-таки трахнуть тебя напротив зеркала будет охуенно, — как ни в чём не бывало сипит Вонгер и, кажется, даже наслаждается своим положением, закинув руки за голову. Редко когда удаётся столь удачно уложиться под вспыльчивого красавчика. Джекпот, прямо-таки.       Занка хочет его придушить, избить — сделать с ним что угодно, лишь бы заткнуть этот рот, но вместо этого он почему-то смотрит на чужие волосы, рассыпавшиеся по грязному полу, и искренне удивляется тому, насколько хорошо у него получилось собрать эти непослушные пряди. Потом он резко и совсем ни к месту вспоминает, как выглядит чужое тело.       В памяти живо восстают картинки крепкого тела, украшенного шрамами и ожогами. Ниджику, что вот-вот сгорит от стыда, ничего не остаётся, кроме как подняться, тяжело дыша, и молча уйти, оставив парня в гнетущем одиночестве.       Джаббер, удивлённо проводив соперника взглядом, ещё с минуту лежит на полу, утихомиривая свои разбушевавшиеся мысли, не в силах понять, что за чувство овладело обычно хладнокровным Занкой, что он так поспешно сменил готовность к бою на план отступления.       Ночью история с обменом телами повторяется, но на этот раз Ниджику, наученный горьким опытом, сразу хочет пойти в ванную, однако он обнаруживает себя в простеньком, но очевидно хорошем номере отеля, а не в той грязной комнатушке, что была в прошлый раз. Странно.       Прямо напротив кровати, занимая почти всю стену, было зеркало, в котором отражался невыспавшийся, помятый после сна юноша — ну, после такого зрелища ему определённо нужно пойти в ванную.       Плотно запирая дверь на всякий случай, дважды проверив замок, Занка умывается и нетерпеливо принимается ждать, когда Вонгер также окажется напротив зеркала. Проходит больше получаса, когда парень наконец устаёт просто ждать, начиная мерить шагами узкое пространство.       Занка, глядя на свои руки, неосознанно очерчивает глазами каждую выпирающую венку, играет в воздухе ловкими сильными пальцами и вдруг понимает, что он, по сути, может призвать Манкиру. Именно этим парень и начинает заниматься, однако дзинки в виде десяти острых когтей его не признаёт — кольца лишь насмешливо звякают в тишине.       — Что ты за мысли в них вложил вообще? — снова недовольно бубнит Занка, отставая наконец от светлых колец на пальцах и снова поднимая взгляд на себя в зеркале. — И почему не подходишь к зеркалу, идиот? Я устал ждать.       Джаббер уже десять минут лежит на спине и безотрывно глядит на поднятую к потолку руку — вроде свою, а вроде совсем чужую. Ему безумно нравится то, насколько у Занки нежная кожа: стоит раз с должным нажимом провести по ней ногтем, как молочная кожа спустя каких-то пару секунд краснеет и начинает печь, немея по всей длине расчёса. Он повторяет это движение снова и снова, заворожённо наблюдая за тем, как проступают алые полосы. Невероятно.       — Малыш Зан-Зан, оказывается, такой хрупкий, — непривычно тихо выдаёт Вонгер и сжимает ладонь в кулак, подолгу разглядывая напряжённую кисть, каждый сустав, каждую костяшку. — Но он такой сильный.       Джаббер не может знать наверняка, последний ли это его раз в чужом теле, но он почему-то старательно пытается запомнить всё, вплоть до мельчайших подробностей — как бьётся жилка на чужом запястье, как пахнет кожа. У Ниджику есть маленький, видимо, детский шрам на предплечье и красивая родинка, похожая на звезду, на груди — все эти детали Джабберу никогда в жизни не пригодятся, но их так весело знать. Это ощущается как грабёж чужой сокровищницы с секретами, за который тебя никто не уличит, ведь по факту виновна в краже этих знаний судьба и... здоровое, свойственное всем людям любопытство.       — В конце концов... он тоже, наверняка, не сидит в моём теле без дела, — в попытке успокоить себя выдаёт в тишину ночи Вонгер, но сам же криво усмехается своим словам.       Занке противно — и даже не от того, что он оказался в чужом теле посреди ночи, противно от того, что ему это действительно нравится; он, хоть и не признаётся, смотрит в зеркало с чуждым, глубоко порицаемым интересом и уговаривает себя, что делает это исключительно с целью вычисления слабых мест противника, но ему самому в эту наспех придуманную отговорку не верится. О каких слабых местах может идти речь, если взгляд не может оторваться от рельефной спины? Ниджику, затаив дыхание, через плечо наблюдает за тем, как мышцы плавно перекатываются под бронзовой кожей, смотрит на то, как красиво напрягаются мускулы, а потом возвращается в реальность и резко садится на пол, уронив голову в ладони и поняв, чем он тут вообще занимается.       В голове тотчас же всплывает усмешка Джаббера: «Так нравится рассматривать чужие тела в зеркале?» — и Занка прикусывает язык до острой боли, в надежде откусить его к чертям, чтобы больше никогда в жизни не слышать этот вечно пьяный дерзкий тон, которым его при каждой встрече одаривает Вонгер.       Замок двери еле слышно щёлкает, следом дверь открывается, и парень, прислонённый к ней спиной, кубарем вылетает в номер от неожиданности. Видеть себя со стороны — крайне пугающее мероприятие. Широко распахнув глаза, Занка садится, а затем и вовсе бодро вскакивает на ноги, выравниваясь с Джаббером и инстинктивно сжимая кулаки.       — Зачем ты притащил сюда моё тело, псих?       Вонгер тянет губы в усмешке — и от этого жеста в груди Ниджику растекается какая-то приторно-сладкая, мерзкая жижа, в которой успешно тонет здравый рассудок. Он делает шаг навстречу, сокращая расстояние до неприличного.       — Сейчас узнаешь.       Бесцеремонно хватая чужое запястье, парень затягивает Занку в просторную спальню, прямо к большому зеркалу. Ниджику пытается воспротивиться, хватает свободной рукой дверной косяк, но его легко перехватывают. Притянув его за талию, Джаббер пробно, совсем ни на что не надеясь, его целует, жадно сминая открывшиеся в немом возгласе губы. Вонгер, почувствовав чужую неохотную отдачу, одобрительно кивает и наконец отстраняется, хватая чужой подбородок в повелительном жесте и заставляя повернуть голову. Они одновременно смотрят в зеркало.       Мгновения растягиваются в вечность, перед глазами вновь всё чернеет, и Занка уж было теряет равновесие, заваливаясь назад, однако его снова обнимают чужие руки, прижимая к горячему телу, как к единственной доступной опоре.       — Ты только не дерись.       Джаббер, оказавшись в своём теле, выцеловывает чужую шею, кусает и посасывает кожу и с неподдельным удовольствием следит за тем, как багровые метки набирают краску, контрастируя с белоснежной кожей. Он ведёт языком по свежему засосу, слышит сдавленный выдох и улыбается прямо в горячую шею. От наслаждения он чуть ли не мурчит и тычет носом в плавный изгиб чужой шеи, подхватывая юношу под бёдра и прижимая к стене.       Сквозь дымку Занка глядит в зеркало и первым делом видит свои мокрые глаза — они громче любых слов кричат о том, как сильно Ниджику этого всего хотел с того самого мгновения, когда он, будучи в душе, в первый раз позволил себе взглянуть на тело, в котором оказался. Блондин наконец признаётся себе, что захотел он уже тогда. Возможно, если бы стыд им не овладел, он позволил бы себе лишнего ещё в туалете в кафе.       — Джаббер... — вырывается хриплое, сорванное.       — А?       Однако Занка не находит в себе смелости сказать — он лишь вытягивает руку перед собой, упираясь ладонью в чужую грудь и заставляя парня поставить его на пол и отстраниться, а потом самостоятельно снимает с себя одежду, аккуратно складывая её на углу ближайшего комода. Каждое движение даётся с трудом, пальцы заметно дрожат. До штанов он не доходит, ведь Вонгер, услужливо встав перед ним на колени, быстро разбирается с ремнём и ширинкой — так ещё и ластится щекой к бедру, трётся о ладонь, точно послушный щенок, требующий немедленной ласки от хозяина. Джаббер даже становится милым ровно на две секунды, ведь потом Занка во всей красе чувствует остроту чужих зубов, безжалостно впивающихся в основание большого пальца. Он сдавленно стонет, не найдя подходящего ругательства, и неосознанно вновь встречается взглядом с зеркальным двойником. Ему нравится, и он, вопреки своей вере в обратное, очень плохо это скрывает — грудь ходит ходуном, щёки предательски краснеют.       Опустив взгляд, Ниджику видит уже породнившиеся пурпурные глаза, в которых одновременно плещется и безумие, и какое-то совершенно неправильное, извращённое обожание, от которого кровь стынет в жилах. Занка боится, что парень увидит точно такое же чувство в его собственных глазах и всё поймёт, сорвав скрупулёзно созданную маску, обнажив истинные желания и мысли Ниджику.       — Испуган так, что не помнишь, как дерзить? Ну, это хорошо, — насмешка слетает с сухих губ, и Джаббер наконец поднимается, снова устраивая руки на чужих бёдрах. На этот раз ладони касаются светлой кожи напрямую, без преград, и это прикосновение выбивает из Занки тяжёлый рваный выдох, почти всхлип. Он запрокидывает голову и закрывает глаза, позволяя чужим губам гулять по открытой шее, выцеловывая каждый миллиметр, жадно кусая кожу до появления на ней красных следов.       Отель прекрасно подходит для того, чтобы, отпустив ситуацию, сжать пальцы на чужих плечах, простонав в потолок, когда сильные руки снова поднимают в воздух. Кольца впиваются в чувствительную кожу, пока ноги Занки инстинктивно обнимают чужой торс, скрещиваясь на пояснице. Ниджику бросает мимолётный взгляд на отражение в это чёртово зеркало на полстены, и резко отворачивается, зажмуриваясь, понимая, насколько он сейчас жалок и беспомощен после открывшейся правды. Джаббер выдыхает горячее облако в его ключицу и с неподдельным восторгом наслаждается тем, как вздрагивает, с каждой секундой прижимаясь всё ближе, чужое тело.       — Эй, тут зеркало не для того, чтобы ты жмурился, — выдыхает он, и его голос вибрирует где-то у основания шеи, вызывая мурашки.       Вонгер берёт чужое лицо, сжимая пальцами щёки, и заставляет парня раскрыть свои прелестные сапфировые очи, снова увидев эту порочную картину со стороны. Он по своей воле обнимает своего пожизненного соперника ногами, царапает его спину, оставляя алые дорожки, и самостоятельно ластится ближе, дразняще потираясь грудью о чужую, удерживаемый на весу одной рукой темноволосого.       Ниджику чувствует, как его заранее подготовленное нутро неохотно принимает Джаббера — медленно, мучительно, но одновременно с этим так, словно этот контакт — единственное, что действительно было нужно парню в жизни. Из груди Вонгера вырывается рык, низкий и утробный, когда чужие ногти вновь безжалостно проходятся по его плечам, минуя шрамы и оставляя на смуглой коже красные полосы. Блондин хочет грязно выругаться, но вместо этого он начинает поцелуй — отчаянный, сминающий. Джаббер охотно его продолжает и нагло ухмыляется прямиком в чужие влажные от слюны губы, напоследок оставляя на нежной коже укус.       — Сменим позу? — спрашивает Вонгер, сжимая пальцами мягкие бёдра, дабы ощутить под ладонями сводящий с ума жар светлой кожи.       Занка, плевав на присущую ему трезвую оценку обстановки, согласно кивает и наконец оказывается спущен на пол. Почувствовав твердь под ногами, он наконец возвращает себе самообладание — ровно до того момента, пока Джаббер не разворачивает его лицом к зеркалу, нагибая после, надавливая ладонью между лопаток.       Их взгляды — резвые, полные взаимного обожания и одновременно с этим странной, не обычной ненависти, а чего-то большего — пересекаются в зеркальной поверхности, пробирая до костей. Занка прогибается в спине от того, как чужие ладони скользят по его позвоночнику. Тёмные пальцы с серебряными кольцами бегут от лопаток, сведённых вместе в напряжении, ниже, неспешно пересчитывают позвонки, добираются до копчика и резко переходят на бока, заставляя Ниджику сжаться, рвано выдохнув чужое имя в прохладный воздух отельного номера.       Чужая рука ложится на губы, заглушая стоны и неосознанно заставляя снова посмотреть на себя в зеркало. Занка видит, как он дрожит, как его щёки заливаются румянцем, а глаза теряют всякий дерзкий запал. Взгляд становится чуть ли не умоляющим, мокрым, уставшим, но совсем не таким, каким его хотел бы видеть сам светловолосый. Вонгер придерживает его отяжелевшее тело одной рукой, не позволяя свалиться на пол, и двигает бёдрами нарочито медленно, осознанно выбивая из парня остатки сил своими резкими, глубокими проникновениями, от которых каждый раз на мгновение темнеет в глазах и сводит лёгкие в судорожных попытках сделать нормальный вдох, что сейчас просто необходим.       — Джаббер! — вскрикнув, Занка не успевает ничего сообразить, когда последняя ниточка связи с реальностью с треском рвётся, оставляя парня наедине с животным, необъяснимо диким наслаждением. Блондин мычит, закатывает глаза и чувствует, как тёплые капли стекают по члену, попав даже на грудь. Стыдоба.       — Погляди на себя, уже настолько привык, что даже кончаешь с моим именем на губах, — подмечает довольно ухмыляющийся темноволосый и, безотрывно глядя в отражение, которое во всей красе показывало выжатость этого прекрасного парнишки, собирает с его груди капли семени средним пальцем, чтобы затем всё слизать, ввергнув бедного Занку в ещё больший шок.       — Блять, отвали! — его попытки вырваться больше напоминают первые попытки атаки от беззащитного котёнка. Вонгеру достаточно лишь сильнее его обнять, прижав к себе и уткнувшись носом в макушку, чтобы отбить у него всё желание отстраниться.       — Ты прекрасно справляешься, Зан-Зан.       Тот издаёт странный долгий звук, переходящий в скулёж, и, закинув голову, упирается макушкой в чужое плечо, удивляясь тому, как у него до сих пор получается стоять. Джаббер, выходя из него, ещё пару раз ритмично трётся меж бёдер, с жадностью наблюдая за тем, как сперма Ниджику, стекающая по внутренней стороне бёдер на ура выполняет роль смазки, и с громким стоном смешивается с ней, заставляя ещё и Занку смотреть на то, как по его дрожащим бёдрам текут густые белые ручейки.       Ловя готового вот-вот упасть парня под колени, Вонгер несёт его в кровать и быстро удаляется в ванную, заботливо принося оттуда пару тёплых мокрых полотенец.       — Я даже не подозревал, что ты умеешь быть адекватным, — ядовито замечает Ниджику, упорно стирая с себя все следы этой безумной ночи и жалея, что засосы так просто не вывести. Хотя этого и не хочется...       — Не бойся, завтра, небось, снова драться будем, — успокаивает, передразнивая, Джаббер и садится перед парнем на корточки, помогая ему вытереть бёдра начисто. Его движения неожиданно аккуратные, почти нежные.       Занка цепляет его подбородок большим и указательным пальцами и наклоняется к его лицу, оставляя на полуоткрытых губах лёгкий поцелуй, который брюнет не желает разрывать так быстро. Его наглый язык устремляется в чужой рот, щекочет нёбо, пока сам Джаббер хмыкает и поднимается, в следующий момент уже нависая над блондином. Устроив ладонь на чужой шее, Занка слабо сжимает её, заставляя парня отстраниться. Сразу после он меняется с Вонгером местами, усаживаясь на нём сверху, и с завидным рвением принимается оставлять алые метки и следы зубов всюду, где они хоть немного будут видны из-под всех слоёв одежды.       Оставшись довольным своей работой, Ниджику встречается взглядом с чужими пылающими очами. Джаббер победно улыбается — ну ещё бы, его пакость удалась на славу.       — И что ты лыбу мне тут давишь? Мне как теперь на базу возвращаться?       — Тут недалеко совсем, даже я разобрался, ты и подавно дорогу найдёшь, как только выйдешь. Но... не хочешь остаться ещё на пять минуточек? — Джаббер тянется к его руке, едва касаясь пальцев.       — Ебал я такие минуточки, — съязвив, Занка поднимается с парня и идёт собирать свои вещи, натягивая кофту резкими, дёргаными движениями.       — А мог бы меня, — смеясь, кидает ему в спину Джаббер и валится на мягкий матрас, довольно прикрывая глаза, дабы не видеть чужого негодующе-заинтересованного выражения лица.       Занка замирает. В комнате повисает звенящая тишина — такая густая, что, кажется, можно услышать, как где-то внизу, в холле отеля, переговариваются ночные администраторы. Или это копошатся в голове мысли? Внутри у Ниджику что-то перещёлкивает. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что это плохая идея, что нужно просто уйти, оставив последнее слово за собой, но тело действует быстрее.       Блондин медленно поворачивает голову через плечо. Сапфировые глаза, ещё минуту назад затуманенные усталостью и чем-то похожим на нежность, теперь смотрят иначе — остро, хищно, с тем самым холодным пламенем, которое Вонгер привык видеть исключительно во время их драк.              — Что ты сейчас сказал? — его голос звучит ниже обычного, с той самой опасной бархатной интонацией, от которой у самого Вонгера обычно сносит крышу.       Джаббер облизывается, явно наслаждаясь тем, как быстро сработала его провокация, однако, даже не открывая глаз, он чувствует, как по его позвоночнику, предвкушая неладное, пробегает ледяная дорожка от скрытого под этой кажущейся нежностью вызова. Он слышит, как чужие босые ступни мягко ступают по ковру — но направляются не к двери, а обратно к кровати. Шаг. Ещё шаг. Матрас прогибается под чужим весом.       — Я говорю — мог бы, — повторяет он с улыбкой, закидывая руки за голову и наконец открывая глаза. — А ты что, переду...       Договорить ему не дают, — Занка оказывается сверху одним стремительным, отточенным движением — ни одного лишнего жеста, ни одной потерянной секунды. Его колени жёстко фиксируют чужие бёдра, а ладонь впечатывается в грудь, пригвождая Вонгера к матрасу с такой силой, что пружины под ними жалобно скрипят. Длинные пальцы обхватывают чужой подбородок, сжимают, заставляя посмотреть в глаза, — и Джаббер видит в них то самое выражение, от которого у него всегда сладко сводило живот во время их стычек. Опасное. Беспощадное.       — Ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь, Вонгер.       Ниджику наклоняется ближе, почти касаясь губами его уха, опаляя бронзовую кожу дыханием. Голос падает до шёпота, но от этого шёпота хочется вжаться в матрас и одновременно как будто податься навстречу, проверив границы дозволенного.       — Ты весь вечер лапал меня своими грязными руками. Кусался, как бешеная псина, — он делает паузу, и тишина между ними натягивается до предела. — А теперь ещё смеешь лежать и ухмыляться?       Джаббер, зачарованно кивнув, облизывает пересохшие губы и хочет уж было съязвить в ответ что-то в своём духе — про то, как Занке шёл его член, про то, как сладко тот стонал на нём, — но слова застревают в горле, а всё потому, что Занка смотрит так, будто действительно может его убить.       — Я не давал тебе разрешения улыбаться.       Ладонь с подбородка перемещается выше, сжимая щёки с такой силой, что Вонгер издаёт сдавленный, невольный стон, но не от боли, а от четкого осознания, в чьих руках он сейчас оказался и какую опасность на свою голову он накликал своими беспечными замечаниями.       Занка, ухмыльнувшись, отпускает его лицо и выпрямляется, сидя на чужих бёдрах с видом человека, который точно знает, чего он хочет и как это присвоить. Его пальцы неторопливо пробегаются по рельефу чужой груди, пересчитывая шрамы и застарелые ожоги, спускаются ниже, к животу, но останавливаются в миллиметре от того места, где тело онемевшего Вонгера требует немедленного продолжения.       — Ты ведь этого хотел, да? — Ниджику не торопится, склоняет голову набок, и в его голосе прорезается та самая ядовитая насмешка, которую Вонгер так привык слышать в свой адрес. — Чтобы я тебя трахнул, выбил из тебя всю твою поганую спесь. Ты ведь ради этого и притащил моё тело в этот номер, псих грёбаный?       Джаббер снова молчит. Впервые за долгое время он не находит в себе сил даже на колкость, хоть и может показаться, что он просто ждёт разрешения для того, чтобы что-нибудь сказать. Его сердце колотится где-то в висках, в кончиках пальцев, в паху, а чужие ладони уже деловито разводят его бёдра в стороны, и прикосновение обжигает сильнее любого открытого пламени.       — Отвечай, — требует Занка, поднимая синие глаза на чужое лицо, считывая все недосказанности, таящиеся в ответном взгляде. — Или мне остановиться?       — Нет, — выдыхает Джаббер раньше, чем успевает подумать. Слова вырываются из него помимо воли, жалкие и торопливые. — Нет, не надо... не останавливайся.       Занка удовлетворённо кивает, словно получил именно то, что хотел услышать. Он не тратит время на долгие подготовки — не считает нужным. Вонгер хотел жёстко? Вонгер это получит. Ниджику приподнимает его, заставляя прогнуться в пояснице, и, используя лишь естественную смазку, которой ощутимо мало, без колебаний входит одним резким, глубоким движением, которое выбивает из Джаббера сдавленный вскрик-ругательство. Тёмная голова запрокидывается, открывая беззащитную шею, и Занка, наклонившись, немедленно впивается в неё зубами — с той же безжалостностью, с какой Вонгер кусал его получасом ранее. Джаббер закусывает губу и чувствует, как намокают длинные тёмные ресницы от проступающих на полуприкрытых глазах слёз.       Занка двигается в нём так, как дерётся: резко, безжалостно, с идеальной точностью. Каждый его выверенный, глубокий толчок, бьёт ровно в ту точку, от которой перед глазами вспыхивают белые искры. Никакой пощады. Никакой нежности. Всё так, как любит Джаббер. Всегда такой громкий, такой наглый Вонгер сейчас способен лишь на сорванный, жалобный скулёж, который он пытается сдержать, кусая тыльную сторону ладони, но все попытки тщетны, ведь Занка даже не думает о том, чтобы замедлится, позволив передохнуть. Темные пальцы судорожно комкают простыню, оставляя на ткани влажные следы, а потом тянутся к чужой спине, царапают в забвении, оставляют длинные алые полосы, контрастирующие с белоснежной кожей — но Занка лишь довольно скалится в ответ. Ему чертовски нравится видеть этого самоуверенного мерзавца под собой совершенно в ином свете: раскрытого, дрожащего, растерявшего всю свою хвалёную дерзость.       — Посмотри на себя, — цедит он, передразнивая прежнюю издёвку темноволосого и наклоняясь к чужому уху. — Где твои шуточки? Где «малыш Зан-Зан»? Что же ты замолчал?       — Пошёл... ты... — сипит Джаббер, но голос предательски срывается на стон, когда очередной толчок заставляет его выгнуться дугой, зажмурившись от боли, что тотчас же сменяется пьянящим наслаждением.       Блондин молчит и устраивает руки на чужих боках, чувствуя дрожь, пробирающую парня под ним наскозь. Он ускоряет темп, до тех пор, пока кровать под ними начинает жалобно скрипеть, явно не готовая к таким постояльцам, а из горла Джаббера не начинают вырываться уже не стоны — почти рыдания. Вонгер, утопая в диком наслаждении и восторге хватается за плечи Занки и жмётся ближе, отчаянно, бесстыже, и это выглядит так жалко и одновременно так правильно, что у Ниджику перехватывает дыхание.       Парень чувствует, как чужое нутро начинает сжиматься вокруг него, как ногти впиваются в кожу до острой невыносимой боли, как Джаббер, зажмурившись до белых расплывчатых пятен перед глазами, беззвучно открывает рот в немом крике — и кончает, выгибаясь так сильно, что Ниджику замирает, глядя на него сверху. Горячие капли снова пачкают их обоих, но теперь всё иначе — теперь это Занка сверху, и это он смотрит на то, как мучительно, как сладко искажается лицо его «добычи».       — Хороший мальчик, — выдыхает Ниджику, и от этого тона, от этой снисходительной похвалы Вонгер, кажется, готов умереть прямо здесь и сейчас.       Занка выходит из него медленно, позволяя почувствовать каждую секунду этого движения, и заканчивает себе на ладонь — быстро, скупо, даже не пытаясь продлить удовольствие. Он, нахмурившись, вытирает испачканную руку о грудь Джаббера, оставляя на смуглой коже белые разводы, и поднимается с кровати с таким видом, будто только что закончил утреннюю тренировку. Размялся, приведя хаос мыслей в конечный порядок.       Вонгер же, застрявший где-то между небом и землёй, остаётся лежать на смятых, мокрых простынях, раскинув руки и тяжело дыша, порой судорожно вздрагивая всем телом и пытаясь выровнять дыхание. Его глаза полузакрыты, на губах еле заметная тень обессиленной, почти пьяной улыбки. Он пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь сиплый, сорванный смешок вместе с тяжёлым выдохом.       — Вот теперь... — голос Вонгера звучит глухо, надтреснуто. — Вот теперь я тебя действительно зауважал, Зан-Зан.       Ниджику, уже почти дошедший до ванной, замирает в дверях и бросает на него надменный взгляд через плечо, смотрит на этого жалкого, взъерошенного, искусанного и абсолютно счастливого придурка, раскинувшегося на гостиничной кровати.       — Я не разрешал тебе называть меня Зан-Заном, — отрезает он, но уголок губ всё-таки предательски ползёт вверх. Благо, Джаббер этого не видит, занятый тем, чтобы не сдаться под напором наступающего сна.       — А я разрешения и не спрашивал, — еле слышно хрипит Джаббер, прежде чем всё-таки провалиться в блаженное, вымотанное забытьё. Занка качает головой, прикрывает глаза и, прежде чем скрыться в ванной, тихо, почти неслышно роняет в предрассветную темноту номера:       — Идиот.