Грех, которого он не планировал

Тилл проснулся в полумраке, видимо, ночью, оттого, что в комнате было слишком тихо. Обычно в его районе никогда не затихало до конца — где-то лаяла собака, где-то орала музыка, где-то соседи ругались сквозь картонные стены. Но сейчас — ничего. Ни звука. Как будто кто-то выключил звук у всего мира. Он открыл глаза. В комнате было темно — луна не светила, фонарь под окном перегорел ещё неделю назад. Но Тилл видел: в углу, у стола, что-то стояло. Человек. Или тень. Тёмное, высокое, неподвижное. Он замер. Сердце заколотилось где-то в горле. — Кто здесь? — голос прозвучал хрипло, чужим. Фигура не шелохнулась. Тилл протёр глаза — наваждение не исчезло. Он протянул руку к выключателю на стене, но не мог пошевелиться. Тело не слушалось, будто кто-то держал его за плечи, не давая встать. — Иван? — прошептал он. И вдруг фигура двинулась. Медленно, плавно — не как человек, а как дым, который ветром колышет. Она сделала шаг вперёд, и Тилл увидел лицо — своё собственное. Бледное, осунувшееся, с чёрными провалами вместо глаз. На губах — странная, неживая улыбка. — Ты проснулся, — сказал двойник его голосом. — Хорошо. Тилл хотел закричать, но не мог. Рот открывался, а звука не было. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться из невидимых пут, — и вдруг всё кончилось. Комната залилась серым утренним светом. Луна за окном погасла — или её и не было. Тилл сидел на кровати, прижимая руки к груди. Весь в холодном поту. Тело дрожало. Никого в комнате не было. Только гитара на стуле. Только стол с конвертом. «Сон, — подумал Тилл. — Просто сон. Сонный паралич. Да». В комнате — самой сути Тилла — будто что-то изменилось. Накренилось. Как старая ива под гнётом долгих лет. Он чувствовал это кожей. Здесь кто-то был — не сейчас, а только что. Был и ушёл. Тилл встал, прошёлся по комнате. Проверил дверь — заперта. Окно — закрыто. — С ума схожу, — сказал он вслух. — Точно схожу. Он пошёл умываться. Холодная вода из крана немного привела в чувства. В зеркале отражался он сам. Настоящий. Бледный, растрёпанный, с красными глазами. Нормальный. Обычный.

...

В девять часов ему позвонила Мизи. — Доброе утро! — голос её звучал бодро. — Вы сегодня придёте? Или отсыпаетесь после вчерашнего? — Приду, — сказал Тилл. Голос всё ещё был хриплым. — В десять, как договаривались. — Отлично! Я испекла печенье, как обещала. Шоколадное. Вы любите шоколад? — Не знаю, — честно ответил Тилл, горько усмехнувшись. — Я никогда не пробовал домашнее печенье. На том конце провода повисла пауза. А затем Мизи издала вздох удивления. — Тогда сегодня будет первый раз, — сказала она тихо. — Жду. Она повесила трубку. «Первый раз, — повторил он про себя. — Слишком много чего первый раз за эту неделю». Он оделся, взял гитару и вышел. На лестнице его встретила хозяйка — с каким-то странным выражением лица. — Мистер Тилл, — сказала она. — Сегодня утром… мне пришёл перевод. Вы не знаете, от кого? — От меня, — сказал Тилл, стараясь звучать уверенно. — Я обещал. Хозяйка раздосадованно покачала головой. — Сумма слишком большая. Вы уверены, что это не ошибка? — Уверен, — Тилл кивнул и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Сердце колотилось. Иван сдержал слово. Деньги пришли. «Он всегда выполняет обещания, — вспомнил он слова Мизи. — Это самое страшное в нём». Тилл вышел на улицу. Солнце светило ярко. Ночной кошмар казался далёким, почти нереальным.

...

Мизи встретила его у входа с коробкой в руках. — Я не удержалась, — сказала она, тихо хихикнув, и протянула коробку. — Попробуйте прямо сейчас. Скажете, вкусно или нет. Тилл взял печенье. Шоколадное, с кусочками орехов. Откусил. — Вкусно, — сказал он удивлённо. — Очень вкусно. Мизи расплылась в улыбке. — Я же говорила! Пойдёмте, у нас сегодня много работы. Исаак, наш звукорежиссёр, уже настроил пульт. Они пошли в студию. Тилл нёс гитару в одной руке, печенье — в другой. В кармане лежал камень. И он чувствовал его холод даже через ткань джинсов. Исаак кивнул ему, как старому знакомому. На пульте горели лампочки. — Сегодня попробуем записать, — сказал он. — Не песню, просто черновик. Посмотрим, как звучит. Тилл кивнул. Достал гитару, сел на стул перед микрофоном. — Иван придёт? — спросил он. Мизи и Исаак переглянулись. — Не знаем, — сказала Мизи. — Он приходит, когда хочет. Мы не спрашиваем. Тилл начал настраивать гитару. Пальцы дрожали — от волнения или от холода, он не знал. Камень в кармане давил на бедро, напоминая о ночном кошмаре. «Ты проснулся. Хорошо». Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание. — Начинайте, когда готовы, — сказал Исаак. Тилл закрыл глаза и начал играть.

...

Тилл играл уже около часа, когда Исаак поднял руку, останавливая его. — Хорошо, — сказал он. — Отличный звук. Давайте сделаем перерыв. Тилл отложил гитару и потянулся. Шея затекла — он сидел в одной позе слишком долго. Мизи принесла кофе и печенье. — Вы молодец, — сказала она. — Исаак редко кого хвалит. Если он сказал «хорошо», значит, правда хорошо. Тилл улыбнулся. Ему было тепло и спокойно. Ночной кошмар почти забылся, а камень в кармане нагрелся от тела и больше не напоминал о себе. В дверь постучали — не громко, но отчётливо. Три удара. Пауза. Мизи и Исаак переглянулись. Мизи поставила чашку и быстро вышла. — Я открою, — сказала она, бросив на Тилла странный взгляд. Через минуту дверь открылась, и в студию вошёл Иван. Волосы его были слегка растрёпаны — словно он шёл против ветра. Или специально пригладил их рукой перед входом. — Доброе утро, — сказал он, оглядывая комнату. Взгляд скользнул по пульту, по гитаре, по Тиллу — и остановился на лице. — Вы плохо спали? Тилл замер. Чашка с кофе застыла на полпути ко рту. — Что? — переспросил он. — Вы плохо спали, — повторил Иван. — У вас мешки под глазами, вы бледны, и вы сжимаете правой рукой карман, хотя там ничего нет. Так спят те, кто видел кошмары. Тилл опустил глаза. Рука действительно лежала на кармане — там, где лежал камень. Он отдёрнул её, как будто обжёгся. — Всё нормально, — сказал он. — Просто не выспался. Иван не ответил. Он прошёл к креслу в углу, сел, положив ногу на ногу. Жест был расслабленным, но Тилл чувствовал — каждое его движение просчитано. — Тилл, — сказал Иван, — я не спрашиваю из вежливости. Я спрашиваю, потому что мне нужно знать. Если вы не будете спать, вы не сможете работать. Если вы не сможете работать, наш договор теряет смысл. — Я в порядке, — Тилл поставил чашку. — Честно. Иван посмотрел на него долго. В его чёрных глазах отражался свет мониторов — и что-то ещё. Что-то, чего Тилл не мог прочитать. — Хорошо, — сказал Иван наконец. — Верю. Он подался вперёд, положив локти на колени. — Что вы играли сегодня? То же, что вчера? — Нет, — Тилл покачал головой. — Другое. Более… спокойное. — Сыграйте, — сказал Иван. — Я хочу услышать. Тилл взял гитару. Пальцы дрожали — от напряжения или от присутствия Ивана. Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза и начал играть. Мелодия была тихой, прозрачной, как утренний свет. Никакой робости — только спокойствие. Будто он играл не для Ивана, а для себя, в пустой комнате. Когда он закончил, в комнате было тихо. Исаак замер за пультом. Мизи, стоявшая у двери, не шевелилась. — Хорошо, — сказал Иван. — Но не так, как вчера. Тилл открыл глаза. — Вчера вы играли душой, — сказал Иван. — А сегодня — умом. Чувствуете разницу? — Я просто устал, — раздражённо буркнул Тилл. — Нет. Вы испугались. — Иван встал и подошёл ближе. — Вчера вы играли для себя и не думали о том, что я слушаю. А сегодня вы играли для меня. И это слышно. Тилл сжал гитару. — И что мне делать? Иван остановился в двух шагах. Посмотрел на него сверху вниз — но не угрожающе, а скорее изучающе. — Забыть, что я здесь, — сказал он. — Как вчера. Забыть, что я есть. Играть так, будто вы один. Потому что когда вы один — вы настоящий. Он развернулся и пошёл к выходу. Дверь закрылась бесшумно. Тилл сидел, прижимая к груди гитару, и чувствовал смятение. Оно казалось невыносимым. Оно колотилось где-то в груди, путало мысли, не давало сделать вдох. Мизи подошла к нему, положила руку на плечо. — Он всегда такой, — сказала она тихо. — Не обращайте внимания. Тилл не мог играть дальше. Пальцы не слушались, мысли путались. — Давайте закончим на сегодня, — сказал Исаак, словно прочитав мысли Тилла. Тот кивнул, не задавая вопросов. Мизи проводила Тилла до выхода. — Вы придёте завтра? — с толикой надежды спросила розоволосая девушка. — Да, — Тилл кивнул. — Обязательно. Он вышел на улицу и посмотрел на небо. Солнце светило ярко. День был обычным, солнечным, тёплым.

...

Тилл вернулся домой около шести. Солнце уже клонилось к закату, и в комнате было слегка сумрачно. Он не стал включать свет — так даже лучше. Серый полумрак успокаивал. Он положил гитару на кровать, сел за стол. Потом встал, подошёл к окну. За стеклом темнело. Фонарь под окном так и не починили — двор был погружён в чернильную тьму. Только вдалеке горели окна соседнего дома, жёлтые, тёплые, чужие, но оттого не было некомфортно. Даже наоборот. Тилл задернул шторы. Сел на кровать, взял гитару. Пальцы сами нашли струны — он начал перебирать аккорды, тихо, почти беззвучно, чтобы не тревожить соседей. Музыка, к несчастью Тилла, совсем не шла. Сегодняшняя усталость, ночной кошмар, Иван со своим всезнающим взглядом — всё это забило голову, и мелодии не рождались. Он играл механически, без души. — Чёрт, — прошептал он и отложил гитару. В этот момент в дверь постучали. Стук был тихим, почти робким — не как в прошлый раз, когда Иван заявлял о себе громко и уверенно. Три коротких удара. Тилл замер. Он не пошевелился. Может, если не открывать, он уйдёт? Но стук повторился. Тише, но настойчивее. — Тилл, — голос Ивана. Негромкий, спокойный. — Я знаю, что вы дома. Откройте. Тилл вздохнул. Встал, подошёл к двери, отодвинул щеколду. Иван стоял на пороге. — Можно войти? — спросил он. В его голосе не было обычной насмешки. Только усталость. И что-то ещё — почти человеческое. Тилл отступил, пропуская его. Иван вошёл. Огляделся — не оценивающе, как в первый раз, а медленно, будто запоминал каждую деталь. Обои с трещинами, скрипучий пол, стол с конвертом, кровать с мятой простынёй, гитара на стуле. — Вы не спите, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Хорошо. — Вы стучите в мою дверь в десятом часу вечера, — ответил Тилл. Голос дрожал — он надеялся, что Иван не заметит. — И говорите «хорошо»? Иван повернулся к нему. В полумраке комнаты его лицо казалось мягче — пропали резкие тени, которые делали его похожим на статую. — Я хотел извиниться, — сказал он. — За сегодня. За студию. Я был резок. — Вы были правы, — Тилл пожал плечами. — Я играл для вас. Не для себя. Иван посмотрел на него долго. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? тепло? — Вы честный, — сказал он. — Это редкость. — Я просто устал врать, — ответил Тилл. — Себе в том числе. Иван кивнул, будто понял что-то, о чём не сказал вслух. — Можно? — он протянул руку к гитаре. — Да, — Тилл кивнул. Иван взял гитару, провёл пальцами по струнам. Не играл — просто касался, слушая, как звучат струны в тишине. — У вас хороший инструмент, — сказал он. — Не дорогой, но живой. — Гитара досталась мне от мамы, — сказал Тилл с каким-то благоговением. — Она… она любила музыку. И меня. Иван поднял глаза. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я был там. Тилл замер. — Где? — В тот день, когда она купила эту гитару, — Иван говорил медленно, будто вспоминал. — Маленький магазин на окраине. Ваша мама долго выбирала, перебирала струны, слушала, как звучит каждая. Продавец тогда хотел продать ей что-то подороже, но она сказала: «Мой сын сам найдёт своё звучание. Я просто дам ему инструмент». Тилл сглотнул. — Откуда вы знаете? Иван посмотрел на него. В его глазах не было игры. — Я многое знаю, Тилл. Не потому, что я слежу за вами. А потому, что я… был рядом. Тилл не знал, что ответить. Слова Ивана повисли в воздухе — тяжёлые, странные, но почему-то не пугающие. Просто непонятные. — Что значит «был рядом»? — спросил он наконец. Голос звучал тише, чем хотелось бы. Иван не ответил сразу. Он аккуратно положил гитару на место — бережно, почти нежно, как будто она была живая. Потом повернулся к Тиллу, и в его взгляде была только тихая, спокойная внимательность. — Это значит, что я знаю о вас больше, чем вы думаете, — сказал он. — Но не потому, что я следил. А потому, что я… был рядом. В разные моменты. Иван подошёл ближе. Остановился в шаге, не касаясь. Тилл инстинктивно отступил — не от страха, от непонимания. Спина упёрлась в стену. Иван не двигался за ним, остался на месте. — Я не хочу вас пугать, — сказал Иван тихо. — Я пришёл не для этого. — А для чего? — спросил Тилл. Иван отвернулся. Прошёлся по комнате — медленно, касаясь пальцами края стола, спинки стула. Как будто всё здесь было важным. Как будто он запоминал. — Я хотел убедиться, что вы в порядке, — сказал он. — После сегодняшнего. Я был резок, и мне… не по себе. Тилл моргнул. Ему показалось, что он ослышался. — Вам не по себе? — переспросил он. — Удивительно, да? — Иван повернулся к нему. В его глазах на секунду мелькнула уязвимость, а потом она тут же скрылась за фальшивым смешком. Попытка спрятать то, что скрывалось внутри. Тилл не знал, что ответить. Перед ним стоял не загадочный спонсор, не дьявол в человеческом обличье — просто человек. Уставший. Почти растерянный. — Со мной всё нормально, — сказал он. — Честно. — Вы плохо спали, — Иван кивнул на кровать. — Я вижу. — Кошмар, — Тилл пожал плечами — почти безразлично. — Просто сон. — Просто сон, — повторил Иван. Его голос дрогнул — чуть-чуть, едва заметно. — Я рад, что вы так считаете. Он подошёл ближе. Теперь между ними не было даже шага. Тилл чувствовал тепло — или ему казалось? Иван смотрел на него, и в его взгляде не было холода. Только тихая, почти робкая нежность. — Тилл, — позвал он. — Не бойтесь меня. Я не сделаю вам больно. Я не хочу. Тилл смотрел на него. На бледное лицо. На чёрные глаза, которые сейчас казались не бездонными, а просто… уставшими. Как у человека, который слишком долго был один. — Я не боюсь, — сказал Тилл. И, сам не веря своим словам, добавил: — Уже нет. Иван чуть улыбнулся — одними уголками губ. В первый раз без грусти, без иронии. Просто — тепло. Он протянул руку. Не для рукопожатия. Просто — ладонью вверх. Тилл смотрел на неё. Бледная кожа, длинные пальцы. Никакого кольца. Никаких следов работы. Идеальная, почти неправильная рука. Он протянул свою. Иван сжал её — не сильно, не больно. Просто держал. Секунду. Две. — Ложитесь спать, — сказал он, выпуская руку. — Завтра будет новый день. И он уже дошёл до выхода, как вдруг обернулся. На его губах была странная улыбка — печальная, почти виноватая. — Вы первый, кому я извинился, — сказал он. — За долгое время. Может, за всю жизнь. Он вышел. Дверь закрылась тихо. Тилл остался стоять, прижавшись спиной к стене. В груди всё ещё колотилось сердце — ровно, сильно, не от страха. Он лёг на кровать, накрылся одеялом и закрыл глаза. Кошмары не пришли. Он просто уснул.