do you wanna?

Гонка в Монако — это всегда цирк. Просто без привычного шатра с добрыми клоунами, оверпрайс игрушками и сахарной ватой. Это уже как традиция, некий ритуал, ежегодный сеанс коллективной шизофрении. Как говорится: «Никогда такого не было, и вот опять». В субботу после квалификации Макс в своей коронной манере даёт Кими совет: «Задержись на секунду после того, как погаснут огни». Малой, надо отдать ему должное, совет игнорирует. А вот сам Макс свою рекомендацию получает обратным плевком. Потому что у Вселенной, суки эдакой, хитровыебанное чувство юмора. И она не особо различает, кто шутит, а кто нет. «Вот, держи, родной, ты же сам просил». Запрос просто надо было почётче формулировать. На первом же прогревочном круге болид вдруг решает, что сегодня он — садовая тачка. Прямо как в Китае. Ферстаппен, человек-радар на всё хуёвое, мгновенно понимает проблему по одной лишь вибрации в заднице.  Похуй — проебали.  Пилот уже даже не надеется на нормальную гонку. Когда после старта Макс ожидаемо откатывается в конец пелетона, он просто констатирует факт вслух по радио пятиэтажным матом. Он еле-еле доезжает обратно в боксы. И уже будучи там, с чувством буддистского просветления и стоического похуизма высшей пробы, говорит: — Да, ребят, думаю, я уже закончил. Удачи. Я домой. Философия гонщика номер один проста: ты не можешь контролировать болид. Зато ты вполне можешь контролировать своё отношение к тому, что твоя вчерашняя квалификация сегодня стоит ровно ноль целых хуй десятых. Макс выбирает отношение «джин-тоник и море» с видом на тех, кому сегодня повезло чуточку меньше. Адская гонка где-то там вдалеке на трассе продолжается, а пилоты мучаются. Макс же страдать не собирается.  Он устраивается на верхней палубе своей белоснежной яхты «Unleash The Lion». Тридцатитрёхметровое судно полностью оправдывает название, гордо возвышаясь над скромными посудинами местных миллионеров, как космический крейсер над флотилией пластиковых стаканчиков из-под пива. Местные остряки прозвали судно «Титаник Ферстаппена», но Макс только ржёт в ответ и говорит, что он уже достаточно раз тонул за карьеру, и этот опыт ему порядком поднадоел. Он открывает ноутбук, включает трансляцию гонки и делает изящный глоток холодного джин-тоника. Гонка без Макса идёт своим чередом. То есть никак. В Монако обгоны — как такси в дождь: ждешь вечность, а по итогу всё равно идёшь пешком.  Ферстаппен лениво следит за экраном, поправляя солнечные очки, и чувствует себя бессмертным мудрецом на горе, которому плевать на битвы смертных. Его не трогают ни Хэмилтон, который никак не может догнать лидера гонки, ни Леклер, совершающий уже привычное ритуальное самоубийство на домашнем этапе, ни остальные пилоты, собирающие штрафы так, будто это карточки UNO на дружеских посиделках. Его вообще мало что трогает в этот момент, кроме одного человека.  Джордж Расселл. 

***

Джордж начинает гонку в Монако с мыслью: «Сегодня я докажу». Кому — не важно. Себе, Тото, подколодным змеюкам из паддока, тем, кто шепчется за спиной: «Расселл — хороший пилот, но…». Это «но» всплывает в последнее время всё чаще после первой победы Кими в Китае.  Джордж знает, как работает эта система. Когда ты новичок — тебя холят, лелеют, кормят с серебряной ложечки и говорят, какой ты обалденно талантливый. Твой любой успех приравнивают чуть ли не к будущему чемпионскому титулу. Если ты выигрываешь — ты выигрываешь всё. Если проигрываешь — ты ничего не теряешь, ведь ты просто «учишься».  Когда ты «опытный» — на тебя грузят бетонные блоки и ждут, что ты не только их потащишь в гору, но и улыбаться будешь. При всём этом вызубренном знании он реально не ожидал, что его собственная команда начнёт сливать его с такой откровенностью, будто он прошлогодний календарь на распродаже во «Flying Tiger». Хотя календари, кстати, явно пользуются большим спросом, чем он.  Сначала настройки — «Джордж, нам нужно попробовать экспериментальную версию». Потом стратегия — «Джордж, мы думаем, что риск оправдан». Позднее — молчание в радио эфире, когда он спрашивает, заезжать ли ему в боксы. Расселл всегда был воплощением протестантской этики в мире, где балом правят удача и папины деньги. Трудолюбие, дисциплина и железобетонная, выкованная годами страданий в «Уильямсе», вера в то, что если ты выложился на 110% — всё обязательно получится. Просто не может не получится.  И вот эта его надежда разбивалась о реальность «Мерседеса» 2026 года, которая была как засаленный анекдот, где главный герой всегда лошара.  «У вас, товарищи, есть две машины. Для первой у нас есть новые детали, свежий двигатель с мощностью как у ракеты, лучшие стратеги и любовь всего мира. Для второй — возьмите то, что осталось от прошлой гонки». Удивительно, как Джордж ловит синдром второго пилота «Ред Булла», находясь в «Мерседесе». В боксах это же красиво окрестили «распределением ресурсов».  «Не хотим рисковать с настройками» переводится примерно как «Ты нам не нужен для побед. Не занимай, пожалуйста, зря радио эфир — вдруг позвонит Кими. Ты чисто в очки заедь ради Кубка Конструктора. И желательно без пиздеца». Блять, он даже с пиздецом доехать не может.  В Китае, Японии и Майами можно хотя бы было оправдаться: мол, трасса не его, резина не зашла, звёзды не сошлись. Но когда это происходит в Канаде, на одной из его сильнейших трасс, причём в четвёртый раз подряд, то он невольно начинает задумываться, что дело далеко не в трассах.  Выходит, что все трассы — не его. Болид — не его. Команда — не его. Да и весь этот чёртов чемпионат, если честно, тоже. Джордж половину гонки в Монте-Карло не может никого толком обогнать, что, впрочем, и не удивительно. Он попутно выполняет сайд-квесты, собирая всевозможные и не очень штрафы, причём оба не по своей вине. И после красных флагов и прочей весёлой кутерьмы, семьдесят восемь — вроде таких коротких, но одновременно и ужасно долгих — кругов заканчиваются. Джордж Расселл финиширует тринадцатым. Вне очков. Тринадцатым. Число, которое должно быть несчастливым для кого угодно, для Джорджа просто становится фактом. В наушниках повисает тишина, его инженер уже отключился. Ушёл праздновать, топиться или даже не подключался — похуй. Ни «спасибо за работу», ни «молодец, ты сделал всё, что мог», ни даже «жёсткая гонка». Расселл тащится по пит-лейну и по пути натыкается на Вольффа. Босс что-то вещает инженеру Антонелли, похлопывая того по спине, как старого верного пса.  Пилот ужасно сильно хочет проскользнуть мимо. Не сейчас. Не сегодня. У него нет ни сил, ни слов, ни той запрограммированной вежливости на эти приторные разговоры ни о чём. Но Тото, как назло, его замечает и окликает. — Джордж, поговорим потом, да? Отличная битва! Джордж бы даже сказал ахуенная. Битва пилота «Мерседес» против его собственной команды. С переменным успехом и счётом 5:1 в пользу команды. Джордж отворачивается, не сказав ни слова. Тото и Боно даже не замечают этого. Он чувствует, как в груди разрастается осознание — он всего лишь запасной вариант.  Он тринадцатый не только в гонке, но и в списке приоритетов команды. Возможно, даже четырнадцатый — если считать плюшевого льва, подарок Макса для Кими, у которого и того больше прав голоса в стратегических решениях. Пальцы дрожат, когда он печатает. Джордж:  Я буду на пирсе через 15 минут.  Забери меня. Пожалуйста.  Просто забери. Ответ приходит почти мгновенно. Макс:  Уже.

***

На верхней палубе, развалившись в шезлонге как сибаритствующий римский император упаднической эпохи, лежит полуголый Макс. Его загорелая кожа почти сливается с тиковым деревом лежака. Солнцезащитные очки сползли на самый кончик носа, придавая лицу выражение слегка обалдевшего умиротворения. В руке бокал с чем-то бирюзовым и явно алкогольным. Завидев гостя, Макс расплывается в улыбке. — О, смотрите! Финишёр прибыл! Джордж, мокрый от брызг воды и злой, поднимается наверх. — Сука, ты вообще выбыл на первом круге! — выдаёт он вместо приветствия. — Да, это была моя тактика, и я её придерживался, — кивает Макс, ничуть не смущаясь. Он приподнимает бокал в жесте «тост за меня любимого». — Освободил местечко для тех, кому реально нужны очки. Я же в душе добрый. Как говорится — помог чем смог. — Ага, дохуя помог! — рявкает Джордж так, что чайки рядом в панике улетают в сторону Ниццы. — Я, блять, тринадцатый! — Ну, не последний же..? — Иди нахер! Я двадцать минут срался с этими пингвинами из FIA! Двадцать минут своей жизни, которые мне никто не вернёт! Они, кстати, сказали, что моё поведение «не соответствует стандартам пилота Формулы-1»! А знаешь, что, блять, соответствует?! Вылететь на первом круге и угнать на яхту пить джин-тоник! Макс задумчиво смотрит на свой бокал и переводит взгляд на Джорджа. — Это кто так делал? — абсолютно невозмутимым тоном спрашивает он.  — Ну ты и сволочь! Ты кайфовал, пока я там грыз асфальт зубами! — Судя по твоему голосу, ты грыз зубами ещё и стюардов, — Ферстаппен наконец приподнимается с шезлонга, ставит бокал на столик, тянется за вторым и протягивает его Расселлу. В бокале что-то тёмное, со льдом и долькой лимона. — Там кола-лайт и, по слухам, слёзы Шарля Леклера. Свежесобранный эксклюзив. Джордж молча берёт стакан и делает большой глоток, почти залпом. — Слишком сладко, — морщится он, вынося вердикт по поводу сочетания виски с колой. — Как и твоё тринадцатое место. — Макс, клянусь, я сейчас найду на этой яхте весло и сделаю тебе трепанацию черепа.  Ферстаппен хохочет, запрокидывая голову так, что очки падают на палубу. — А вот и хвалёный британский этикет, о котором слагают легенды, — он хлопает ладонью по шезлонгу рядом с собой. — Иди сюда, мой маленький гневный тактик. Садись и рассказывай, как ты доказывал придуркам, что планета Земля круглая, а они тебе, что плоская и держится на трёх слонах. — Я им сказал, что их система штрафов — это лотерея, где выигрывает только казино «Монте-Карло», — он плюхается на лежак рядом. — Какого хрена у половины пелотона штраф за превышение скорости на пит-лейне? Слабо верится, что мы все массово разучились нажимать на кнопку лимитера за один уик-энд. Так я пошёл к ним лично спросить про датчики.  — Резонно, — кивает Макс, и, подперев подбородок рукой, закидывает ногу на ногу. — И что они? — А их главный, этот уёбище в очках с толстенной оправой, смотрит на меня поверх них и говорит ледяным тоном: «Мистер Расселл, приборы не врут!» — с этой гневной тирадой Джордж даже немного оживляется: жесты становятся шире, а глаза загораются огнём, за который Макс его и любил. — Сволочуги! Совсем с ума посходили со своим искусственным интеллектом! Мы же помним, как недавно они со своим джипитишным «лимитом трассы» похерили квалу Лоусону и Сайнсу!  — Да уж, — Макс качает головой. — Сложно такое забыть.  — К тому же, — Джордж набирает воздух в грудь, — на трассе разломался асфальт! Понимаешь? Не просто потрескался, а разъебался в хлам! После чего там вылетели Стролл и Леклер. Это нормально вообще? Гран-при Монако. Бабла жопой жуй! А они вот так вот безответственно. На что вообще идут наши налоги, я не понимаю! — Нихуя не нормально, — соглашается он.  — А потом я добавил, — Расселл смотрит на Ферстаппен с вызовом, — что если их система такая же «надёжная», как и асфальт на этой трассе, то пусть они засунут свои датчики в одно место. — О-ох, — Макс прикрывает глаза от удовольствия и мнимой гордости, представляя эту сцену. — Это ты, наверное, зря. Или не зря? Я ещё не решил. — А мне плевать! Мне нечего терять! Я уже третий в блядском личном зачёте! Я король тринадцатого места! Я мог бы собрать всех аутсайдеров этой гонки и устроить вечеринку! Нас бы хватило на футбольную команду с запасными!  Макс ржёт так, что с яхты по соседству испуганно выглядывает какая-то модель. — Кстати про это… — Макс вытирает слёзы. — А что за затуп там всё-таки произошёл с тобой? Я спускался в трюм за новой бутылкой, когда были красные флаги. Поднимаюсь — а ты уже даже не в очках. Ты же вроде пятым шёл? Я помню, я ещё подумал: ну всё, Джордж, красава. Джордж мгновенно мрачнеет, как небо перед грозой. Он размазывает пальцем конденсат по стенке бокала и смотрит, как капли стекают вниз. — Потом произошёл штраф в виде проезда по пит-лейну, — глухо отвечает он. — Просто потому что меня решили слить. — Команда? — необычайно серьёзно спрашивает Макс. — А кто ж ещё? Бог с ним, с первым косяком. Хотя как можно затупить с ограничителем скорости? Это же база, Макс. Первый день в Формуле-1 — тебе объясняют: вот кнопка, жми, когда заезжаешь на пит-лейн, не будь мудаком. Но они умудрились. Впрочем, мы не одни такие. Там ещё человек пять собрали такие же штрафы. Хотя я до сих пор думаю, это — заговор FIA, чтобы они там ни говорили. Но мы… — он горько усмехается, — мы ещё и отдельно выделились. — Чем? — Тем, что потом ещё и с боксами под сейфти-каром проебались по полной программе. Я же не могу повлиять на то, как я буду свой штраф отбывать, понимаешь? Я просто еду и делаю то, что говорят по радио. А мне… — его голос затухает. — Мне нихуя не говорят. Я спрашиваю: «Ребята, мне заезжать? Да или нет?» Тишина. Я проезжаю круг и спрашиваю ещё раз. Тишина. Я сам, как последний дебил, принимаю решение. И ошибаюсь. Заезжаю не тогда. И получаю сверху ещё штраф. За то, что пытался исправить их косяк. Макс молчит. Сейчас было не время для шуток.  — А знаешь, что самое смешное? — продолжает Джордж, глядя в свой бокал. — Кими сегодня опять победил. Понимаешь? Победил в Монако, на легендарнейшей трассе, где новичок обычно разбивается уже в первой тренировке. И все аплодируют. «О, какой талант!» — он почти выплёвывает эти слова. — А я… я выжал тринадцатое место из-за тупорылости команды, которая потом собирается на брифинге и говорит мне с каменными лицами: «Джордж, мы ждём от тебя большего. Ты должен адаптироваться. Это отличает великих гонщиков». — Адаптироваться? — переспрашивает Макс. — К чему, интересно? — Видимо к тому, что ты второй сорт даже в собственной команде! — Джордж резко поворачивается к нему. В глазах — всё. От детской обиды, до взрослого бессилия. — К тому, что твой напарник новая игрушка, а ты старый айфон, который пора менять. К тому, что тебе только двадцать восемь, а ты уже спёкся. Хотя ты ещё многое можешь, доказать тебе уже не дадут.  — Джордж… — И самое ужасное, — он вскакивает с шезлонга и начинает ходить по палубе туда-сюда. — Я три года ломал себе хребет в «Уильямсе». Три чёртовых года! Я таскал их на своих плечах, получал по башке от каждого бордюра, немыслимым образом затаскивал эту гробовозку в очки. Потом я попал наконец в топ-команду, которая из-за нового регламента оказалась позади. Я переквалифицировал своего гораздо более опытного напарника, и за это получал лишь пожелания смерти! — Он снова садится и обхватывает колени руками, сжимаясь. — А теперь, когда все условия идеальны, это абсолютно ничего не меняет. Я всё ещё тринадцатый. Пока мой напарник выигрывает пятую гонку подряд. Его хвалят, сравнивают с Сенной, пророчат многолетнюю гегемонию. А про меня говорят: «Расселл снова не реализовал потенциал». Макс слушает и молчит. Потому что иногда слушать — это единственное, что можно сделать правильно. — Тебе сказали потом что-нибудь? В команде?  — Инженер сказал: «Джордж, не расстраивайся, у тебя ещё будет шанс». — он безрадостно смеётся. — Ага, конечно будет! У меня впервые за семь лет появляется реальная возможность побороться за титул, и я её так проёбываю. У меня вообще нет ощущения, что «всё ещё будет». У меня есть ощущение, что меня аккуратненько так, потихоньку выпихивают с глаз долой. Он замолкает, и в наступившей тишине слышится море. Лёгкий плеск волн о борт яхты. Где-то далеко кричат чайки, но звук приглушённый, будто природа тоже поняла, что сейчас не до веселья. — Я неудачник, Макс, — он наконец поднимает взгляд. В ярко голубых глазах такая печаль, что Максу хочется немедленно позвонить Доменикали и попросить проследить, где сейчас Тото Вольфф, чтобы лично объяснить ему про адаптацию и куда её следует засунуть. Макс глубоко вздыхает, пододвигаясь ближе и обнимает Джорджа за плечи. — Послушай меня, — говорит он тихо. — Тот факт, что твоя команда — мудаки, не делает тебя хуже. — Они не мудаки, — слабо возражает Джордж. — У них просто свои приоритеты. Это бизнес. Но я всё равно чувствую себя как будто преданным. Не потому что они выбрали Кими — выборы всегда чьи-то, и я понимаю логику. А просто потому что они делают вид, что ничего не происходит. Будто я должен встать с колен и сказать: «Спасибо, мой господин, за возможность быть вторым». Тото хлопает меня по плечу, а через минуту уже даёт интервью: «Кими показал феноменальный темп для новичка. Будущее команды — за ним». Будущее. Я что, прошлое? Меня уже записали в историю? — Ты — настоящее, — Макс смотрит Джорджу прямо в глаза.  — Неправда. Я чувствую себя… заменяемым. Как батарейка в пульте — пока работает — норм, а сядет — выбросят. И самое ужасное: я начинаю верить, что я действительно не заслуживаю лучшего. Что, может быть — это действительно мой потолок. Может, они правы. — Никто не прав, — жёстко говорит Макс. — Мир не делится на правых и виноватых. Есть только выбор. Они сделали свой в пользу Кими. Пускай. Теперь твоя очередь сделать выбор. — Какой..? — В пользу себя. Если команда тебя не ценит — это их проблема. Если пресса тебя не замечает — это их потеря. Их проблема. Легко сказать. А если их проблема становится хреновой карьерой Джорджа? Если из-за их не-ценения он через год окажется никому не нужен?  Ферстаппен может позволить себе плюнуть на всё — его в любую команду возьмут с руками и ногами, ещё и драться за него будут. А Расселл? Кому нужен пилот, который ни хрена не выиграл, но при этом ещё и истеричный? Его же даже в комментаторы на «Sky Sports» не позовут — скажут, что не подходит под формат. — Но если ты сам, своими руками, наклеил на себя ярлык «неудачник» — вот это, Джордж, уже твоя проблема. Твоя и только твоя, — выдыхает Макс. — Ты слишком удобный, понимаешь? Ты идеальный для них. Не скандалишь в прессе, не ломаешь машины, не посылаешь инженеров в пеший эротический тур на три буквы. Ты «стабильный пилот», а Кими — проект. Ему нужно давать всё, чтобы он вырос в нового Льюиса. И пока ты будешь терпеть, пока будешь кивать и соглашаться — тебя будут использовать. — Ты предлагаешь мне устроить скандал? Поднять хайп, завести истерику в пресс-центре, как это сделал бы… ну, как это сделал бы ты? Макс без тени смущения утвердительно кивает. — Знаешь, в чём наше отличие? —Джордж устало вздыхает. — Ты живёшь в мире, где можно всех послать и это, блять, сработает. Потому что у тебя четыре титула и спонсоры выстроятся в очередь, даже если ты выйдешь на пресс-конференцию в одних носках и скажешь, что FIA — сборище клоунов. Ты имеешь право диктовать и навязывать свои условия, что ты, впрочем, уже делаешь. А я… если я пошлю Тото, он найдёт десять причин заменить меня ещё до следующей гонки. — Десять причин? — Макс приподнимает бровь. — Как минимум. У него в телефоне есть список из двадцати имён, включая твоё, которые потенциально уже на моём месте. Так что философия «будь неудобным» для меня не вариант. Это для тех, у кого есть подушка безопасности. У меня же её нет. — А какая философия для тебя вариант? Твоя мысль «я утрусь и докажу» не работает там, где результат решён до гонки. Ты можешь быть сколько угодно хорошим гонщиком, но если твоя команда решила, что ты расходник — ты им и будешь. Пока сам не докажешь обратное. — И что делать? — спрашивает он почти без надежды. — Для начала, признать, что ты не обязан быть благодарным тем, кто тебя предаёт. — Макс говорит это так, будто цитирует учебник по самоуважению. — Ты ничего им не должен, Джордж. Ты отдаёшь им свои лучшие годы, а они отдают тебе хуёвую стратегию и молчание на радио. Квиты. Ничего не должен. Ага, как же. Макс говорит это так легко и так уверенно. Как будто «ничего не должен» — это врождённое право. Когда тебе семь лет, и ты впервые садишься в карт, отец не говорит: «Просто получай удовольствие». Он говорит: «Это стоит денег, Джордж. Больших денег. Я продал ферму. Одна надежда на тебя. Не подведи». И ты не подводишь. Потому что если ты не выиграешь — окажется, что всё было зря. Когда тебе двенадцать, и спонсор грозит уйти, потому что нашёл кого-то более перспективного, то ты просто садишься и едешь быстрее. Потому что ты вложение. А вложения должны окупаться. Когда тебе шестнадцать, и Тото Вольфф смотрит на тебя поверх очков в своей штаб-квартире в Брэкли, он не говорит: «Джордж, ты талант». Он говорит: «У нас много кандидатов. Докажи, что ты не очередной пацан, подающий надежды». И ты доказываешь, разрываешь чемпионаты в клочьям, но внутри всё равно остаётся холодный голод: «Докажи снова. И снова. И снова». Если бы Джордж ничего им не был должен, его бы здесь не было. Вообще. Ни в Формуле-1, ни на этой яхте. Его бы забыли ещё на картинговом этапе.  Долг — это единственная причина, почему он до сих пор здесь. Не талант или удача, а грёбаное обязательство  — перед семьёй, перед Тото, перед командой.  В его вселенной за всё приходится платить. И он не знает, осталось ли у него ещё что-то, кроме этой «удобности», чтобы отдать этот вечный, никак не погашаемый долг. — Не молчи, когда тебя сливают. Не кивай, когда тебе вручают дерьмо под видом стратегии. Ты имеешь право злиться и имеешь право требовать. Ты Джордж Расселл, мать твою, и у тебя в активе семь лет в Формуле-1, победы, куча подиумов и репутация одного из самых сильных пилотов на гриде. Не дай им заставить себя думать, что это не так. Внутри Джорджа всё кипит. Они слишком разные, чтобы понять друг друга. Карьера Ферстаппена началась с «какой талант». Расселла — с «посмотрим, что из него выйдет». — Знаешь, чем ты отличаешься от Кими?  — Возрастом? Количеством седых волос? Глубиной мешков под глазами? — Тем, что ты не сдаёшься, — жёстко отвечает Макс. — Кими — талант, да. Он быстрый и молодой. Но он никогда не таскал на подиум «Уильямс» в дождь в Спа. Не надо себя винить за то, что ты лучше, чем они хотят тебя видеть. Джордж удивлённо моргает. Макс неожиданно, как всегда, попадает прямо в цель. В самое больное место, которое он даже сам себе не хотел признавать. Он смотрит на него и пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. — Если ты решишь уйти из «Мерседеса» — я помогу тебе найти место. Если решишь остаться и рвать им глотки — я буду наблюдать с первого ряда, как ты это делаешь. Но прямо сейчас — иди сюда, чёрт возьми. Джордж шумно выдыхает и утыкается носом Максу в ключицу. Обхватывает его за талию так, будто яхта вот-вот качнёт и его смоет за борт. — Я боюсь, — шепчет он. — Чего? — Макс успокаивающе гладит его по спине. — Что если я перестану быть удобным, то я останусь совсем один. Без перспектив, без будущего. Без Кими, который… который, чёрт возьми, даже не виноват! Он просто в правильном месте в правильное время. А я — нет. Меня там никогда не будет. Я всегда буду тем, кто почти, но не совсем. Макс лишь крепче его обнимает. Джордж чувствует тепло чужой кожи, слышит сердцебиение. И внутри, на самом дне, всплывает детское: я не заслужил этого. Потому что он привык, что всё надо заслужить, за всё нужно заплатить. И с каждым разом долг будет становиться лишь больше. За что ты меня обнимаешь, Макс? За тринадцатое место? За то, что я пришёл ныть на твою яхту? Я ничего не сделал, чтобы это получить. А ты всё равно держишь. И я не знаю, каково это — просто принять. Он зарывается лицом глубже, чтобы Макс не видел его глаз. — А ещё я боюсь, что в истории Формулы-1 про меня будет написано: «Был. Гонялся. Ничем особенным не запомнился». Что я так и останусь никем. — Ты уже кто-то, — Макс чуть отстраняется, пытаясь заглянуть в глаза. — Мой. Как минимум мой. — Это не считается, — хрипло усмехается Джордж. — А вот это уже философский спор, — серьёзно отвечает Макс. — Что значит «считается — не считается»? Если весь мир не считает тебя чем-то значимым, но один человек считает — этого недостаточно? — Наверное, нет. — А я думаю, да. Потому что мир — это просто сумма отдельных «один человек». Миллиарды людей, каждый со своим мнением. Если я считаю тебя гением — значит, как минимум один человек в мире считает тебя гением. А с одного гения начинается всё. Поверь, уж я-то знаю. Я и сам когда-то был тем, в кого верил лишь один человек. — И кто же это был? — Я сам. И этого оказалось вполне достаточно, — Макс ухмыляется фирменной наглой ухмылкой. — А теперь допивай коктейль, негодяй. И расскажи мне, как ты их всех пошлёшь на следующей гонке. У меня тут с собой блокнот для гениальных идей и потрясающее знание немецких ругательств. Тото даже не поймёт сразу, что его послали, — он только к вечеру догонит. Джордж берёт бокал и делает глоток. — Знаешь, — говорит он тихо. — Кажется, я действительно их пошлю. Не всех. Но некоторых — очень даже.  — Вот это мой чемпион, — улыбается Макс. — Знаешь, существует научно доказанный факт. Тринадцатое место — это очень сексуально. Никто не хочет трахаться с победителями. Они ужасно скучные. А вот когда парень посрался со всем FIA и пришёл бухтеть на чужую яхту… вот это да, это я понимаю — первозданная страсть. Джордж открывает рот, чтобы выдать очередную порцию справедливого и логически обоснованного возмущения, но Макс уже накрывает его губы своими. Джордж отвечает ему поцелуем. — Спасибо, что не говоришь «всё будет хорошо», — выдыхает Джордж ему в губы. — Я бы не выдержал этого. — Потому что это неправда. — просто отвечает он. — Будет хуёво. Ещё очень долго будет хуёво. И больно. И несправедливо. И ты будешь злиться. И я буду злиться за тебя. Но, — он тянется и сжимает ладонь Джорджа, переплетая пальцы, — ты будешь не один.  Расселл кладёт голову на колени Ферстаппену и смотрит, как закат красит море в золото и пурпур, как вдалеке огни Монте-Карло начинают зажигаться один за другим, будто кто-то невидимый включает гирлянду над всем побережьем.  Пальцы Макса лениво перебирают каштановые волосы — словно он разглаживает все трещины, которые за семь лет накопились где-то под рёбрами Джорджа. «Ты будешь не один», — думает он с горечью, прижимаясь щекой к холодному колену Макса.  Я знаю. И это… это прекрасно. Чёрт, это, наверное, лучшее, что случалось со мной за последние годы. Но, Макс… «Нужен одному человеку» и «нужен команде» — это разные вещи. Ты можешь любить меня так сильно, что у чаек в Монако снесёт крыши. Ты можешь обнимать меня, пока я не перестану дрожать. Но от твоей любви я не стану быстрее ни на десятую. И чемпионский титул мне не выдадут за красивые глаза — даже если эти глаза будут смотреть на тебя с обожанием. Я хочу быть нужным на трассе. Понимаешь? Я хочу, чтобы инженеры спорили из-за моих настроек. Чтобы Тото вставал по ночам и думал: «Как нам сделать так, чтобы Джордж не ушёл?» Чтобы соперники боялись не только тебя, но и меня. Я хочу быть нужным не только в твоём шезлонге. Он чувствует, как глаза начинает щипать. И злится на себя за это. Ведь самое ужасное, Макс, что я не могу тебе этого сказать. Потому что ты наверняка расстроишься и решишь, что я обесцениваю. Но я не обесцениваю. Просто… просто любовь не закрывает долги по ипотеке. И она не закрывает моё тринадцатое место. И она не убеждает Тото подписать новый контракт. Мне нужно, чтобы кто-то — кроме тебя — поверил, что я могу быть первым. Ты говоришь: «выбери себя». А я выбираю — но каждый мой выбор отзывается болью в чьём-то кошельке, в чьей-то репутации, в чьей-то вере в меня.  Выбрать себя — это потребовать у «Мерседеса» ту же машину, что и у Кими. Это отказаться быть вторым номером. Это рискнуть всем — местом, контрактом, будущим в Формуле-1. И, возможно, даже тобой, Макс. Потому что когда я перестану быть удобным, я могу остаться совсем один. Без команды и без всяких перспектив… Только я, тринадцатое место и вопрос: что дальше? Макс никогда не поймёт этого до конца. Он просто не сможет. У него другая реальность, где «просто возьми и выиграй» — реально годный, рабочий совет, а не насмешка. У Джорджа реальность, где за каждый круг нужно бороться не только с соперниками, но и с собственной командой. Макс замирает на секунду, будто его пальцы прочитали мысли, спрятанные под кожей. И Джордж почти готов распахнуть глаза, сказать всё это вслух, выплеснуть эту горечь, которая душит его. — Знаешь, — тихо говорит Джордж, пытаясь кратко уместить в это всё свои переживания. — Ты во многом не прав. — Знаю, — так же тихо. — Но тебе от этого легче? — Нет, — честно признаётся он — Но это моё право — думать, что ты не прав. — Оставляю тебе это право, — усмехается Макс. — Оно тебе идёт. Джордж закрывает глаза. И впервые за чёрт знает сколько недель — в голове лишь плеск волн о борт яхты, чьи-то далёкие, счастливые голоса на соседней лодке и лёгкое, размеренное дыхание Макса где-то над ухом. Он ощущает непривычное чувство. Оно не похоже на счастье. Ведь счастье — это когда всё правильно, когда победа, когда подиум, когда Тото хлопает по плечу и говорит «ты наш герой». Этого нет и не будет сегодня. Оно не похоже и на покой. Потому что покой — это когда ничего не болит, а у него болит всё — душа, самолюбие, и даже копчик — от долгого сидения в неудобном кокпите. Это чувство другое. Оно больше похоже на разрешение. Разрешение не прощать. Не забывать. Не делать вид, что всё окей.  Разрешение говорить себе: «Я имею право думать иначе. Имею право злиться. Имею право не соглашаться — с Тото, с командой, с этим чёртовым миром, который решил, что я расходник. И даже с Максом, который так красиво и так неправильно меня спасает». Можно не ломать себя под чужую форму.  Можно быть неудобным. Можно перестать извиняться за то, что хочешь большего.  Джордж выдыхает, окончательно расслабляясь рядом с Максом, и медленно, как будто засыпая после долгой бессонной ночи, позволяет себе просто быть. Можно финишировать тринадцатым и при этом не чувствовать себя проигравшим. Можно чувствовать себя первым. Хотя бы у одного человека в мире.