Кодекс слуг Камелота

      У них не было вычурного кодекса, как у рыцарей и знати. Не было даже древнего и позабытого, как у стражников.       Тем не менее правила были.       Когда кухарка ловила рыцарей за кражей её выпечки, она выгоняла их прочь из кухни. Когда за тем же занятием она заставала новую судомойку, худую как щепка, она вдруг начинала страдать избирательной слепотой.       (Когда она ловила Мерлина, кухарка шла на компромисс. Она шлёпала его половником по голове, но только удостоверившись, что он уже успел стащить хотя бы две булочки. Строго говоря, мальчик мог позволить себе поесть, но Мэри доводилось пробовать стряпню Гаюса. Мерлину нужна была любая возможная помощь.)       Когда садовник заставал конюха и девушку с кухни целующимися за одним из его деревьев, он протяжно свистел, отчего они краснели и бросались прочь. Когда же он поймал одного из знатных господ за попыткой украсть поцелуй у той самой девушки с кухни, он подошёл к дереву так, будто вовсе их не заметил, пригляделся к коре и спросил господина, не кажется ли тому, что это ядовитая древесная плесень, или его глаза совсем его подводят.       (Однажды он использовал этот приём на принце. Садовник тогда разошёлся от души, с жаром рассказывая небылицу о том, как выглядели лёгкие бедного помощника садовника, когда Гаюс его вскрыл, и как всё могло бы обойтись, если бы мальчишка только не надышался спорами… В конце концов Гвен окликнула его и сказала, что с деревом всё в порядке, и не мог бы он, пожалуйста, остановиться. Артур к этому моменту выглядел уже слегка позеленевшим. То, что она назвала наследного принца Артуром, было достаточно ясным намёком на то, что всё и правда было в порядке, поэтому он подмигнул ей, давая понять, что будет неподалёку на случай, если она передумает, и неспешно побрёл прочь.)       Когда одного из них обвиняли в воровстве, остальные заявляли, что всегда знали, что добром тот не кончит, но незаметно подсовывали ему то одно, то другое, пока он не находил новую работу. Когда одного из них обвиняли в колдовстве, они не навещали его и не говорили о нём вслух, но выцарапывали новое имя на стене старой кладовой, которой давно никто не пользовался, и делали вид, будто не знают, почему стюард каждую неделю «теряет» там по несколько десятков цветов.       (Когда Мерлина арестовывали за что угодно, они делали ставки, сколько пройдёт времени, прежде чем он снова выкрутится, и игнорировали навязчивый страх, что именно в этот раз ему не удастся.)       Когда у Джареда появились порезы на лице в тот же день, когда на перстне одного из лордов заметили кровь; когда пьяная знатная дама швырнула кубок в голову Лизбет и попала в самое неудачное место; когда рыцарская «шутка» оставила Мартина без двух зубов, и с тех пор он навсегда утратил возможность говорить как прежде…       Когда удары плетью доставались тем, кто их точно не заслужил; когда брошенная вещь приводила к чему-то хуже сотрясения; когда «несчастный случай, повлёкший смерть» означал лишь несчастный случай при рождении, когда один человек родился тем, чья жизнь стоит меньше; когда братья хорошеньких служанок начинали задумываться, можно ли сделать так, чтобы удар ножом выглядел случайным…       Слухи расходились.       Те, кто говорили, что закону нет дела до слуг, были правы.       Те, кто говорили, что из-за этого слуги бессильны, ошибались.       На мелочи отвечали пригоревшей едой, холодным очагом, песком в постели и дырками в одежде.       (Иногда случались и странные вещи. Кровати оказывались слишком жёсткими, одежда — слишком тесной, полы — слишком скользкими там, где на них не было ни капли воды.)       Для более серьёзных случаев приберегались блюда, которые гарантированно отправляли съевшего их к Гаюсу, дыры в самых неловких местах и шёпот нужным людям, знавшим нужных людей, после которого некоторые рыцари выходили с тренировок почти без живого места.       (И совсем странные вещи тоже. Кошмары или бессонница, фурункулы в самых неприятных местах, люди, неспособные говорить целую неделю, и рыцари, спотыкающиеся на ровном месте.)       А для самых серьёзных случаев, таких, о которых решались говорить лишь шёпотом…       Камелот подвергался нападениям довольно часто. В суматохе после них почти что угодно можно было выдать за несчастный случай. Или, хотя бы, за действия врага.       Так, по крайней мере, говорили.       (Ещё говорили, что Шейн больше никогда не сможет ходить, что шрам на лице Сары останется навсегда, а Меган уж точно потеряет работу. Слуга принца сказал иначе, и, как ни странно, оказался прав.)       (Слово «странно» часто возникало вокруг Мерлина.)       Строго говоря, чётких границ не было. Они доходили даже до того, что мстили самому Утеру. Не в полную силу, не так смело, как остальным, но если этот человек хотел есть горячую еду, которая не будет отзываться болью в животе, и перестать находить пауков в сапогах, возможно, ему стоило бы получше обдумывать свои указы.       При этом было общепринято, что любые жалобы на Артура следовало передавать Мерлину, и всё, что Мерлин после этого предпримет, считалось окончательным.       Никакого убийства короля и никаких попыток тронуть принца без разрешения. Разговаривать допускалось, как в случае с садовником, но остальное было исключено.       (Однажды, на втором году своей службы в Камелоте, Мерлин пришёл на кухню за завтраком для принца и выглядел… странно.       Будто он плакал, только Мерлин никогда не плакал.       Они допытывались, расспрашивали снова и снова, но он так и не сказал, что случилось. Ему и не нужно было ничего говорить, чтобы они поняли, что произошло нечто очень плохое.       В конце концов он начал плакать, но всё, что он произнёс, было вопросом за что.       У них был вопрос получше. Они спросили кто.       Мерлин лишь ответил, что принц ждёт и ему нужно идти.       Принц выслушает, пытались они его убедить. Принц мог бы помочь.       Когда Мерлин лишь покачал головой, кухарка всё поняла. Остальным понадобилась минута, но слуги выживали не за счёт собственной глупости, а только за счёт умения её изображать.       Так что они притворились, что ничего не поняли, дали Мерлину уйти и проявляли к нему доброту всеми возможными способами, пока в его глазах снова не зажёгся свет.       Принц оставался неприкосновенным. Это было неизменно, и где-то на задворках сознания они понимали, что Мерлин — не тот человек, которому можно перейти дорогу в том, что касалось этой части кодекса, даже тогда.       Поэтому стюард, кухарка и садовник объединили усилия и при каждом удобном случае старались посылать к Артуру кого-то другого, не Мерлина.       Не кого-то некомпетентного или опасного.       Кого-то скучного. Кого-то услужливого. Кого-то, кто сделает всё вокруг лишь слегка не так, и кто будет «помогать» самыми бесполезными способами, к которым невозможно придраться.       Кого-то, кто, по слухам, избавился от двух последних знатных господ, решивших, что могут позволять себе что угодно, а потом рассчитывать на чужую помощь во время атак.       Никто из важных людей никогда не подозревал Джорджа, но все слуги видели, что произошло, когда он вызвался помочь на кухне, в частности то, как он обращался с ножами.       (Ну, Мерлин не видел. Он был на охоте с принцем.)       У них не было правил в привычном смысле слова, и всё было куда сложнее, чем простое «око за око».       Но если закон не считал их достойными защиты, им приходилось защищать себя самим, и в этом они стали очень, очень хороши.