Knockin' on Heaven's Door

Уилер заглядывается на колени девчонки в лимонном платье, и вновь тянет сигарету к губам, чтобы закурить. На вокзале было шумно, но здесь жизнь кипела полным ходом: “лимонная” девчонка, повисла на шее парня, который даже не успел сойти с поезда, кто-то задумчиво вглядывался в табло с расписанием поездов, а кто-то спешил, - видимо опаздывая на свой поезд, - таща за собой тяжелый чемодан; тут и там кто-то сновал, кто-то радовался встрече, кто-то же наоборот - не стеснялся плакать от предстоящей разлуки, когда вот-вот поезд унесет кого-то за далекие мили. И лишь Майк стоял, с огромной сумкой на перевес, да затягивался сигаретой. Пока весь мир жил, для него время словно остановилось, теряя всякие краски и смысл. Его никто не провожал, а там, в конце сотни миль проложенных рельс, никто не ждал. Лишь холодные, кафельные стены онкологического центра. “Майк, милый, это лучшая клиника в штате, тебе стоит попробовать”, - вроде так сказал мать, когда всунула Майку в руки брошюру центра. На глянцевой бумаге было что-то о том, что у них работают лучшие врачи, а аппаратура для исследований - самая передовая. А так же что-то о шансах, что-то о профилактике - если честно, Уилер не вчитывался. Он-то и ехать никуда не хотел, если бы его не поставили перед фактом: обследование уже оплачено, возврату не подлежит. Так он здесь и оказался, среди шумного и живого вокзала. Окурок летит в урну, а Уилер тем временем выходит на платформу - до отбытия поезда осталось семь минут. Собственно, в вагонах поезда ничуть не тише: кто-то уже шумно переговаривается, дети и вовсе носились по коридору вагона с громким визгом. Один из них чуть не снес Уилера с ног, который тяжело качнулся потеряв равновесие из-за огромной сумки на плече. Густые брови сводятся к переносице, а сам Майк что-то недовольно хмыкает себе под нос. Ему удается найти свободное, двухместное купе. И Майк искренне считает это маленькой победой, потому что все полтора часа поездки хотел бы провести в гордом одиночестве, слушая музыку и совсем не драматично смотреть на пролетающие за окном пейзажи. Ему есть о чем подумать. Уилер сгружает свою сумку на сидение, а сам садится за столик у самого окна. Достает свой кассетный плеер и наушники, сразу же их одевая и нажимает на пластмассовом корпусе на кнопку “плей”. Глаза цепляются за наклейку “курение запрещено”, но как человек, который, - если верить врачам Хоукинса, - медленно умирает, - Майк считает, что правила ему больше не писаны, отчего и закуривает. Серебряный зиппо клацает звонко, закрываясь, да тонет где-то во внутреннем кармане стертой, кожаной куртки. Ехать в этот онкологический центр ощущается так, словно Майк собственноручно подписывает свой приговор на казнь. В его родном городе, Хоукинсе, все медицинские приборы и аппаратура были старше самого Уилера, отчего каждый диагноз, касающийся онкологии, всегда имел такое дополнение, как: “возможный”, “вероятный”. Никакой конкретики и стопроцентного приговора, а значит, если не придавать этому значения, то ничего и не грозит. Ведь “подозрение на опухоль головного мозга” звучит не так страшно и безнадежно, как если это был уверенный диагноз, подкрепленный всеми анализами и обследованиями, который он может услышать в онкологическом центре. Было страшно, что слово “подозрение” исчезнет из его медицинской карты, оставляя лишь сухой факт и обратный отсчет, который отмерял последние месяцы жизни. Стряхивает пепел с сигареты на пол, да устало прикладывается виском к холодному стеклу, когда поезд медленно двигается с места. И от этого что-то сжимается в груди, потому что Уилеру казалось, что поезд несет его к неминуемой смерти. Отчего-то было ощущение, что в тех холодных, кафельных стенах, он не услышит о том, что опухоль доброкачественная или что снимки просто смазались, а анализы наврали. Что-то в груди тошно вопило об обратном - утешительных вестей Майку лучше не ждать. И от этого было невероятно паршиво. Дверь в купе лениво открывается, а следом появляется парень. Он чуть мнется, извиняюще улыбается, словно не хотел мешать и садится напротив. Майк же устало прикрывает глаза, потому что надежды провести эти полтора часа в спокойствие только что оборвались. Однако нежеланный попутчик не спешит начать с ним разговор, лишь умещается напротив и поднимает глаза к наклейке “курить запрещено”, а после опускает глаза на сигарету в чужих пальцах. Совсем забавно хмурит брови, а после кивает и Уилеру на наклейку, намекая. Он видел наклейку, да. Вот только растягивает губы в усмешке, после чего касается ими фильтра, чтобы сделать очередную показательную затяжку: плевать Майк хотел на эти запреты. Если что-то не нравится, то велком отсюда в другое купе. Оленьи глаза незнакомца становятся совсем недовольными, но более никакой попытки вразумить Уилера не принимает. Парень лишь достает какой-то блокнот из сумки, принимаясь в нем не то рисовать, не то писать что-то. Впрочем, так даже лучше. Тушит сигарету, а окурок прячет на дне помятой пачки сигарет. Сосед одобрительно кивает, отчего непреодолимо хочется закурить сразу вторую. Так, из чистой вредности и желания еще раз понаблюдать за тем, как чужое лицо неодобрительно куксится. Но под размеренную качку поезда, да под давлением тяжелых мыслей, Уилер лишь прикрывает глаза и, кажется, моментально засыпает. Будит его горячая рука проводница, что толкает его в плечо. И, судя по тому, что ее накрашенные губы, активно двигаются - оно уведомляет о прибытии. - Да, спасибо, - чуть хрипло отвечает, пытаясь разодрать глаза. Недовольного соседа уже нет в купе, как и его чемодана, зато есть подгоняющая женщина, которая так и твердит, что остановка всего пять минут и ему стоит поспешить. Майк скорее автоматически ей кивает, как и подхватывает свою сумку, покидая купе, нежели осознавая хоть что-то. Сон длиною в полтора часа оказался глубже, чем предполагалось за пару секунд до того, как Уилер закрыл глаза. Дальше - такси, огромные резные двери онкологического центра. Такие двери больше уместны для входа в какой-нибудь театр или же музей, нежели для места, где в воздухе витает отчаяние, которое можно ощутить физически. Даже в просторном фойе стоял тот самый “больничный” запах, который скорее удручает, а не вселяет надежду на светлое “завтра”. Больницы Майк никогда не любил. - Добрый день. Майкл Уилер, - женщина за ресепшеном поднимает на него глаза. - У меня запланированное обследование. - Здравствуйте. Паспорт, страховка и чек об оплате, - звучит слишком буднично, самую малость грубо, пока ее тонкие пальцы вбивают его имя в базу компьютера. Уилер достает все документы и передаёт женщине, с легкой сединой на висках, да чуть нетерпеливо топает ногой, оглядывая помещение, которое тоже больше бы подходило для какого-нибудь театра или музея: высокие потолки, хрустальные люстры и мраморные колонны. Представлять во сколько тысяч больнице обходится аренда - не хотелось, как и о том, что все деньги за его обследование уйдут скорее в содержание этого здания. - Процедурный кабинет номер сто три, - женщина возвращает Майку все документы, как и новенькую медицинскую карту, на которой еще не подсох клей, делая ее корешок неприятно влажным. - Ваш врач Мартин Бреннер. Поставьте подпись здесь и здесь. Женщина протягивает Майклу договор и ручку, отметив галочками места, где ему нужно оставить автограф. Он быстро расписывается и возвращает ей ее экземпляр, после чего женщина убирает его в какую-то папку. - Правое крыло, по коридору прямо, третья дверь справа, - кивает в сторону того самого "правого крыла", начиная высматривать за Уилером следующего пациента. Майк лишь натягивает вежливую улыбку и уходит в нужном направлении. С каждым шагом становилось только тревожнее. Безумно хотелось сбежать от дальнейших анализов и процедур, да выкурить, как минимум, две пачки сигарет. Но не смотря на то, что все нутро дрожало, ноги упорно вели его к процедурному кабинету. Там, за дверью кабинета под номером сто три, после всех анализов и процедур, Майка Уилера ждет приговор.