«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

Прохладный мягкий дождь стекал по стеклам, шум прилива. Джулиан закрыл окно, и Пол заметил, как тень его лопаток проскользнула под рубашкой. Тишина наполнила комнату, разрезаемая лишь редкими звуками дома: где-то внизу за стеной с тихим вздохом воды заскрипел трубопровод, кто-то хлопнул дверью. Деревянное кресло было сложено, прислонено к книжной полке, словно забытый инструмент. Часы показывали половину девятого; но Пол не мог быть уверен, что спал. Только память складывала время назад, делая невозможное возможным. — Мы всё ещё здесь, — сказал он, и синий фон обоев с тонкими штурвалами и скрученными канатами напоминал о реальности. Конечно, это всё ещё казалось сном. Лихорадка ушла, но остался только этот великий, строгий дом, полный того, что Джулиану нужно, хотя он не хотел признавать это. Джулиан уже был одет: поло и безупречно выглаженные клетчатые брюки. Он выглядел почти как сын своих родителей, болезненно точный образ. Его спокойствие могло показаться равнодушием, если бы не бледность лица, выдающая усталость. — Недолго ещё, — сказал он тихо. — Я уже всё собрал. Хочу покончить с этим. Пол подскочил на кровати, сердце бешено колотилось. — Подожди, — сказал он, — мы же ещё не придумали план, нужно больше времени, тебе некуда идти— — У меня есть пара дней, чтобы переждать на диване, — сказал Джулиан, холодно и спокойно, словно маска. — У парня с орхидеями. Я вчера звонил девушке, которая там работает, она ждёт меня. Пол выпрямился, пытаясь удержать панику. Рядом лежала сумка Джулиана, набитая книгами так, что швы выгибались. Джулиан впихнул туда ещё несколько томов, вжимая их в оставшиеся промежутки. — Прямо так? — Пол не мог сказать вслух, что это безумие. — Прямо так, — спокойно ответил Джулиан, не поднимая глаз. С огромным усилием он застегнул сумку, затем подошёл к комоду и открыл ящики. — А деньги? — Пол замялся. — Я имею в виду, как ты… — Обойдусь, — с едкой ноткой сказал Джулиан. — Как и все остальные. Пол пытался оставить тишину, но слова рвались наружу: — Должен быть лучший способ. Ты заслуживаешь лучшего, заслуживаешь шанса. Джулиан наконец посмотрел на него. Его взгляд был усталым, но решительным, крепким, как сталь, хотя стопка одежды в руках дрожала чуть заметно. Пол почувствовал, как сердце щемит от облегчения и тревоги одновременно. Усталость Джулиана, его тихая сила — всё это было как дуновение ветра перед бурей. В этой тишине, влажной и прохладной, между ними возникло чувство невероятной близости. Мир вокруг терял значение — оставались только они, их страхи, их решимость, и хрупкое, но яркое чувство доверия. — Решено, — сказал он. — Перестань жаловаться. Ты же сам прекрасно знаешь, чего хочешь. Это была правда, но Полу не нравилось сталкиваться с этой собственной эгоистичной честностью. Они больше не разговаривали. Джулиан аккуратно уложил вещи в чемодан — точность и эффективность, выточенные годами интернатов и семейных отпусков. К тому времени, как Пол вернулся после душа, Джулиан уже ушёл; их сумки стояли у двери, под его темно-синим дождевиком, словно оставленные в ожидании нового пути. Пол сел на кровать Джулиана и пытался игнорировать голоса, дрожащие по полу под подошвами, пока не скрестил ноги, чтобы отстраниться от них. Летний дождь превратился в густой серый туман. Раздался резкий стук, и дверь распахнулась прежде, чем Пол успел что-то сказать. Губы Генри сжались, когда он увидел Пола. Он был безупречно одет, черные волосы вытерты полотенцем и аккуратно уложены, но выглядел так, будто болел всю ночь. — Ты понимаешь, что сделал? — сказал Генри. — Я ничего не делал, — ответил Пол, и молча отметил для себя, что ему повезло. Генри издал раздражённый, несчастный звук и раздражённо провёл рукой по волосам. Этот жест был странно похож на Джулиана, и Пол быстро перевёл взгляд на запястье Генри, чтобы не зацикливаться на сходстве. Он никогда раньше не замечал, что в некоторых кругах мужчине позволено носить браслет; этот был относительно мужественным — плетёный кожаный ремешок с латунной якорной застёжкой — но достаточно необычным, чтобы Пол смог отвлечься от всех знакомых черт Генри. — У него есть будущее, — произнёс Генри словами своего отца, не своими, и неуверенность в том, как он их имитировал, делала его на мгновение по-настоящему молодым. — Ты же понимаешь это, правда? Ты осознаёшь, что мешаешь. Он может достичь чего-то великого, если только не будет слишком упрям, чтобы принять наставления. — Джулиану не нужны «наставления», — улыбнулся Пол. Ему было жаль Генри ещё больше, ведь тот никогда не поймёт почему. — Он станет великим, потому что будет делать это для себя. Лучшее, что они могут ему предложить — выгравировать несколько букв имени твоего отца. Он способен на большее. Генри посмотрел на него с немым ужасом. — Чёрт возьми, — сказал он. — Я не могу понять, Джулиан сделал с тобой это или ты с ним. Голоса внизу не стали громче, но тон разговора резко изменился. Генри будто забыл о присутствии Пола. Он насторожился, как олень; когда поспешил в коридор, двигался также резко и напряжённо, с той же внезапной, острой точностью. Пол пытался идти за ним, но к тому времени, как добрался до фойе, Генри уже исчез из виду. Голоса тоже стихли. Они доносились снизу, из-под спальни, но когда он пытался найти путь к дальнему левому углу дома, всё время натыкался на тупики. Дом был словно лабиринт — слишком большой и непостижимый, как старые университетские здания, где прятались его аудитории, в которых он никогда не мог ориентироваться естественным образом. Одна дверь вела в библиотеку с высокими полками из красного дерева, строгими, аккуратными, холодными. Двигаясь к следующей двери, он случайно задел клюшку для лакросса, она с грохотом упала на пол; за ней он увидел пустую комнату одного из младших мальчиков, на стене висела знакомая гирлянда сигнальных флагов. В конце концов он сдался и повернул обратно. В отчаянии он вспоминал, или себе внушал, что где-то в гостиной должна быть дверь — возможно, там есть коридор, ведущий в укромный угол, где раздражительный мужчина мог спрятаться в кабинете и избежать детей. Пол не знал, что он будет делать, когда её найдет, но это было к лучшему. Возможно, ему понадобится потом рассказать об этом хорошую историю, пусть даже только самому себе. Лучше не планировать заранее. Память его не подвела. Дверь была там, где он ожидал, частично скрытая густым плющом, свисающим с железной кашпо. И там была миссис Фромм, прислонившаяся к раме распахнутых французских дверей, подсвеченная серым светом и дождём сзади. Она не удивилась его появлению. На ней была удобная одежда для выходных, без макияжа, лишь лёгкий блеск розовой помады, хотя она всё равно выглядела ухоженно. Белые брюки, тёмно-синий кардиган, блузка в тонкую полоску. Сигарету она держала так же, как Джулиан — с той же беспечной, изящной осанкой запястья. Когда он встретил её взгляд, она улыбнулась. И это была даже не недобрая улыбка. Никакого тепла, но и никакой злобы. Это было хуже, чем если бы она поднесла нож к его горлу. — Бедный мальчик, — сказала она. — Ты правда веришь, что это поможет тебе удержать его. Тяжесть заикания сковывала язык. Он сделал глубокий вдох влажного прохладного воздуха и заставил себя не отводить взгляд. Она, казалось, не ждала ответа. Долгим, бесстрастным взглядом оценив его, она стряхнула пепел с сигареты. — Знаешь, Адам не может тебя понять, — сказала она безразлично. — Он слишком корыстен, чтобы понять что-либо, кроме корысти. Но я видела твои письма — я знаю, что с тобой сделали. Проблема не в тебе. Ты лишь выбранное орудие. Её прямота была ложью, искусно поданной; как и тон усталого, сдержанного сожаления. Но Пол не мог оторваться от слушания — даже зная, что она лжёт, даже отказываясь отвечать. Это было как наблюдать, как Джулиан надевает одну из своих масок. Ложь завораживала своей близостью к правде. Когда он попытался пройти мимо, она схватила его за плечо. Повернула лицо к себе, подняла подбородок так, чтобы ему пришлось встретить её взгляд. Без макияжа ресницы были соломенного цвета, скулы—мятные с рыжеватыми веснушками. — Ты именно такой, каким я всегда и представляла, — сказала она. — Вьющиеся волосы, грустные глаза. По-своему поразительный. Его возлюбленные всегда такие. Она не растекалась мыслью по древу. Подождала, пока слова дойдут до него, улыбнулась с почти жалостливым видом и отвела взгляд к дождю. — Ты существуешь для того, чтобы он нас дразнил, — сказала миссис Фромм, затягиваясь сигаретой и выпускаю струю дыма в туман. — Твоя ошибка в том, что ты веришь: ему ещё нужен ты. Ты попался на ту же самую ложь, которой он пользуется всегда — будто ты единственное, что он ещё будет любить, когда новизна исчезнет. Он не мог притвориться, что это не задевает его — ведь он верил в это с самого начала. Всё, что она сделала, — вынесла на свет ту веру, которая пряталась в его голове, и показала ему. Взяла её из истерической реальности внутри и поместила во внешнюю. Это был знакомый приём — Джулиан мог научиться ему только у неё. Миссис Фромм молча смотрела на сад, спокойно и без спешки. Она не ловила реакции Пола: одно неверное движение глаз могло выдать всю неопределённость, в которой он нуждался. Дверь в конце коридора распахнулась. Джулиан вылетел наружу, напряжённый яростью; Генри следовал за ним, дотянувшись до плеча, но Джулиан скинул прикосновение, не оглядываясь. Увидев Пола, он пытался казаться уверенным и бесстрашным, но не мог выбрать маску, чтобы это было правдой. Он бросил матери осторожный взгляд отвращения и поспешил схватить Пола за руку. «Что она сделала?» — спрашивали его губы, но Пол проглотил тошноту и покачал головой. — Мы спустим наши вещи, — сказал Джулиан. — А потом уйдём. Ладно? — Джулиан… В конце коридора его отец стоял, тень в рубашке с закрученными плечами. Лицо, едва различимое в полумраке, носило тонкую насмешливую улыбку, от которой руки Пола зудели, чтобы сломать ему зубы. — Когда вернёшься — а ты вернёшься — придётся умолять, чтобы мы впустили. Голос натягивался в холодной властности, но звучал лишь с издёвкой. — Какая бы гордость у тебя ни была, наслаждайся ею. Долго её не удержишь. Лицо Джулиана было пусто; он не смотрел на отца, а смотрел сквозь него. Через мгновение закрыл глаза, крепче сжал руку Пола и отвернулся. — Я их отвезу, — услышал Пол Генри, пока они уходили. — Постараюсь избавиться от друга, ещё смогу вразумить его… — Ты хочешь попрощаться, — ответила миссис Фромм, словно поправляя его, а не обвиняя во лжи. Они брали с собой всего несколько вещей: чемоданы, складное кресло и школьный рюкзак Джулиана, набитый книгами. Тёмно-синий Chrysler Генри стоял на подъездной дорожке с открытыми дверями. Один из младших детей наблюдал из окна над парадной дверью, маленькое лицо и светлые волосы смазаны стеклом. Генри не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь им загрузить машину. Он остался в водительском кресле, с обеими руками на руле. Полу показалось, что он услышал щелчок входной двери, но, обернувшись, за стеклом никого не было. Детское лицо исчезло, все огни погасли. По обе стороны дороги дрожали белые магнолии под дождём. Джулиан сел в заднее сиденье рядом с Полом и захлопнул дверь. Голубые глаза Генри следили за ними в зеркале заднего вида. — Они хотят только лучшего для нас, — сказал он, хотя надежду явно оставил. — Ты когда-нибудь это поймёшь. Джулиан затянулся сигаретой, рука дрожала, большой палец провёл по нижней губе. — Просто веди, Генри. Никто не говорил. Особняки новоявленных богачей за лесом быстро смежились с фермами, а пейзаж растекался по окнам, как разводы изумрудной акварели. Джулиан допил сигарету и развалился в кресле, упёршись ботинком в спинку переднего сиденья. Он не смотрел ни на кого; только постоянное давление его плеча на Пола напоминало, что Джулиан вообще замечает его. Машина свернула с шоссе на узкую дорогу без разметки. Место казалось незнакомым, но Пол не ожидал узнаваемости; он ничего не подумал, пока Джулиан вдруг не сел прямо, настороженный. — Почему мы едем этой дорогой? — Просто остановка по пути. Недолго. Джулиан скривил лицо. — Ты должен был сделать это ещё до отъезда, Генри. — То же певучее интонационное «ты должен», как у Лори, когда Пол её раздражал. — И так день уже кошмар, — устало сказал Генри. — Не нужно быть ещё и ребёнком сверху. Сквозь туман соснового леса от дороги отходит въезд к конюшне. Пастбища промокшие и пустые, лошади, видимо, в стойле. Белый фасад дома выглядел грязным, хотя при лучшем свете был бы симпатичным; навес рядом почти пустовал — лишь пикап и красное двухдверное Chevrolet. Пол мог представить, как братья приходили сюда детьми, а мать наблюдала с перекладины забора, скрестив руки, пока они осторожно кружили. Отклонение Генри было, возможно, актом ностальгии, последним порывом привязанности после утраты. Именно любовь сломала Пола после смерти отца — предательство пришло позже, вольно созданное, чтобы спасти его от боли любви к тому, чего он не мог достичь. Он помнил, как любовь сжигала его изнутри, как пламя под стеклом, хватая воздух, пожирая всё, прежде чем задыхаться. Как он её ненавидел, как отчаянно пытался сохранить её. Ему не нужно было любить Генри, даже понимать его — чтобы знать, что он способен на такую же боль. Он чувствовал себя больным от того, что не замечал этого раньше. Джулиан замер. Он уставился на Chevrolet под навесом, красный кузов и стекло лобового стекла покрыты пылью. Генри подъехал рядом, припарковался с безукоризненной точностью между белыми линиями разметки. — Я думал, ты продал его. Генри вздохнул и застегнул куртку Дартмутской гребной команды до подбородка. — Я хотел, чтобы это было сюрпризом, — сказал он. — На твой день рождения. Но к тому времени всё уже было… В общем. Я гордился тобой, что ты наконец получил права. А ещё это ликвидный актив — тебе он пригодится, если ты будешь вести себя так. Хотя поступок был суров и бесстрастен в деталях, любовь, стоящая за ним, была ясна. Джулиан не шелохнулся, пока Генри, едва скрывая нетерпение, не протянул ему ключи с заднего сиденья. Чемоданы, которые легко помещались в багажнике Генри, теперь оказались беспорядочной кучей на заднем сиденье. Вентиляционные отверстия отдавали затхлым запахом коровника от недельного простоя. Пол не хотел быть свидетелем прощаний, поэтому уселся на пассажирское сиденье и сложился узкой фигурой. Его задача теперь была — быть маленьким, даже если это означало будто бы выжечь себя из собственного тела. Всё, что Джулиан мог теперь от него ждать, — это не сила и не смелость, не гнев; он отверг их в пользу чего-то, что мог дать любой другой преданный. Пол ощущал себя словно со стороны, посторонним, легко разборным и ещё менее заменимым, вне зависимости от того, хотел ли Джулиан этого на самом деле. Ни у Джулиана, ни у Генри не было много слов. Они бормотали что-то между долгими молчаниями, руки скрещены, при этом демонстративно не касались друг друга. В конце концов они кивнули друг другу коротко, и Генри отошёл к своей машине, не дожидаясь их отъезда. Когда Джулиан сел за руль, стоп-сигналы брата уже исчезли у въезда. Короткая пауза, чтобы убедиться в отсутствии машин, — и они тронулись. Джулиан сосредоточился на регулировке зеркал; Пол был единственным, кто видел, как он уезжает. Аккуратно, будто не доверяя машине удержаться на дороге, Джулиан переключил передачи. Ему пришлось ненадолго остановиться, чтобы вспомнить, как включить стеклоочистители; в тот миг перед щелчком Полу показалось, что на щеке Джулиана виднеется полумесяц синяка, но это была всего лишь тень капли дождя на стекле. — Что сказала тебе моя мать? Это был первый раз, когда Джулиан заговорил с ним напрямую с момента отъезда. Он по-прежнему не смотрел в глаза Полу; говорил очень тихо. — Ничего, — сказал Пол. Он понимал, что Джулиан видит ложь, но не мог признаться в правде, не прочувствовав её заново. — Ничего важного. Джулиан сжал челюсть и выпрямил спину. Он ждал повода почувствовать себя задетым и обороняющимся и полностью рассчитывал, что Пол даст ему этот повод. Сначала Пол подумал, что Джулиан сердится из-за отказа; он видел несовершенства тщательно выстроенной маски пустоты на его лице и готовился найти под ней гнев. Когда он ощутил, что за ним наблюдают, Джулиан наконец встретил его взгляд, и в его лице была такая жестокая горечь, что Пол чуть не отшатнулся. Но это была всего лишь имитация гнева — отчаянная и жадная, совсем не настоящая. Когда Пол попытался коснуться его, Джулиан оттолкнул его. Казалось, он тут же об этом пожалел — резко, без извинений, он обхватил Пола за шею и отвёл взгляд с дороги ровно на столько, чтобы поцеловать его в лоб. Пол положил голову на плечо Джулиана и слушал, как воздух скользит по его груди. Оборвано, но ровно, всё ещё под контролем. Полу было неуважительно сомневаться в этом, и хуже всего — то, что ему всё ещё хотелось, чтобы Джулиан рассыпался ради него. — Не могу вспомнить, — сказал Джулиан. — Та деревня, где мы будем жить, это Вермонт или Мэн? Пол почти забыл про северный университетский городок, фабричные окна и осеннее солнце, которое должно было стать их наградой в конце игры. Джулиан не должен был ему это напоминать. Пол хотел забыть, что когда-то думал, будто возможно сшить разрыв между ними, связать себя и удерживать неподвижно. — В одном из них, — сказал он, и пытался закрыться от тоски. Но она уже проникла в него, глубоко в костный мозг, и притвориться, что он её не чувствует, было невозможно. Машина выехала на шоссе, одинокая среди обширных приливных отмелей и низкого серого неба. Пол перечислял все способы, которыми смерть могла найти их в этот момент, пока они были ещё молоды, уверены друг в друге. Она могла настигнуть их в аварии, мгновенно разрушая и ломая. Она могла появиться в пятне атомного света в небе над Вашингтоном, пока мир готовился умереть вместе с ними, сидящими на капоте, держась за руки. Она могла ждать их вместе в воде пролива под мостом, их тела связаны запястьями. Но они продолжали ехать, Джулиан включал радио, Пол перелистывал дорожный атлас в поисках маршрута домой, который соответствовал бы тревожной нелюбви Джулиана к шоссе. Не было покоя, не было постоянства. Его сил не хватало, чтобы удержать Джулиана на месте. Всё, что у него было — это та отчаянная, жалкая потребность; слабость была непростительной. Фантазия о пожаре в доме привела их к невозможной истине: они могли сшить себя обратно только через нечто необратимое.