Гoрький aпeльсин, дикий сaндал

Первый труп нашли в ночь Красной луны, и Хан Джисон узнал об этом из утренних новостей. Второй труп он уже не «узнал» — он его прожил.            

***

            Это случилось в три часа ночи.                         Хан стоял босиком на холодном кафеле кухни, пил апельсиновый сок прямо из пакета и пытался убедить себя, что бессонница — это просто плата за гениальность. За окном моросил ноябрьский дождь, в наушниках играл недоработанный трек, и всё было почти нормально. Почти.                         Пакет выпал из рук раньше, чем он успел понять, что происходит.                         Запах. Чужой, резкий, пробившийся сквозь апельсиновую кислинку — сырая земля, ладан и что-то ещё. Что-то железное. Кровь.                         Перед глазами вспыхнула картинка.                         Тёмный подвал. Каменные стены в потеках сырости. Свечи — штук двадцать, расставленные полукругом. Женская фигура на каменном алтаре, раскинутые светлые волосы, босые ступни. Чья-то рука в чёрной перчатке касается её лба, оставляя пепельный след. Голос — низкий, вибрирующий, произносит слова на языке, которого Хан не знал, но от которого кровь стыла в жилах.                         Боль пронзила висок раскалённой спицей.                         Хан захлебнулся криком, рухнул на пол, разбивая коленями стекло. Он не чувствовал порезов. Он чувствовал её страх — липкий, холодный, как чужая ладонь на затылке. Чувствовал, как её сердце замедляется. Как обрывается последний выдох.                         Когда он очнулся, на полу была кровь. Его кровь. Из носа.                         Телефон на тумбочке завибрировал. На экране высветилось: «Чрезвычайное происшествие. Район Ханган-ро, заброшенный буддийский храм. Женщина, 25–30 лет. Ритуальное убийство».                         Хан посмотрел на экран. На свои дрожащие руки. На осколки стекла в луже апельсинового сока.                         — Блять, — прошептал он. — Опять.            

***

                        Дождь усилился к тому моменту, когда он добрался до места.                         Хан сам не понимал, зачем приехал. Это всегда так — после видений его тянет туда, где это случилось. Словно какая-то невидимая резинка привязана к грудной клетке: чем ближе он к месту, тем слабее боль. Чем дальше — тем сильнее крутит.                         Бабушка называла это «зовом». Говорила, что он — Хранитель, что такие, как он, всегда приходят на место беды. Хан в двенадцать лет думал, что это круто — быть избранным. В двадцать четыре он знал, что это проклятие.                         Храм вырисовывался из темноты — старый, покосившийся, оцепленный жёлтой лентой. Мигали синие маячки полицейских машин. Люди в форме сновали туда-сюда, кто-то курил у входа, кто-то тащил чемодан с оборудованием. Обычная суета.                         Хан встал поодаль, у дерева, прижимаясь спиной к холодному стволу. Дорогое пальто промокло насквозь — он даже не заметил, как выскочил из дома без зонта. Волосы прилипли ко лбу. Под глазами — тёмные круги после трёх суток без нормального сна.                         Зачем я здесь? Что я им скажу? «Здравствуйте, я экстрасенс, у меня было видение?»                         Он горько усмехнулся. Уже проходили. После того случая в Кванджу, когда он пришёл в полицию и рассказал про убийство, которое ещё не произошло, его чуть не упекли в психушку. Спасла только бабушкина репутация — старую шаманку знали в тех краях. А потом, когда убийство действительно случилось точь-в-точь как он описывал, его чуть не обвинили в соучастии.                         С тех пор — никакой полиции. Никаких признаний. Только анонимные звонки с левого номера и надежда, что ему поверят.                         Но сегодня он не позвонил. Сегодня его просто притянуло.                         Хан закрыл глаза, прислонился затылком к дереву. Внутри ещё пульсировало эхо чужого страха. Он сделал глубокий вдох — раз, другой, третий — пытаясь отделить свои чувства от чужих. Бабушка учила: «Представь реку, Джисон. Твои чувства — это вода в реке. Чужие — это листья, которые падают на поверхность. Дай им проплыть мимо».                         Листья не плыли. Они тонули.                         — Вы что здесь делаете?                         Голос был резким, как пощёчина.                         Хан вздрогнул и открыл глаза.                         Перед ним стоял мужчина.                         Высокий, широкоплечий, в чёрной водолазке и длинном пальто, которое сидело на нём так, будто было сшито на заказ. Тёмные волосы, влажные от дождя. Острые скулы. Глаза — холодные, как ноябрьское небо, с прищуром человека, который привык видеть людей насквозь и не верить ни единому слову.                         От него пахло сандалом и дымом.                         Хан сглотнул. Запах был... тёплый. Обволакивающий. Странно неправильный для этого места, пропахшего смертью и сыростью. На секунду ему захотелось просто вдохнуть глубже — и это желание было настолько неуместным, что он мысленно врезал себе по лицу.                         Соберись, Джисон. Это полицейский. Не тупи.                         — Я спросил, — мужчина сделал шаг ближе, и Хан инстинктивно вжался спиной в ствол, — что вы здесь делаете. Это место преступления. Вы свидетель? Журналист? Или просто любитель ночных прогулок по заброшенным храмам?                         Голос был низкий, с ленцой, но в нём звенел металл. Такой голос бывает у людей, которые не привыкли повторять дважды.                         Хан открыл рот, чтобы ответить — и осёкся. Потому что альфа (а это определённо был альфа, теперь он чувствовал это каждой клеткой) сделал ещё один шаг, и теперь их разделяло меньше метра.                         Сандал стал гуще.                         — Я... — Хан ненавидел себя за эту заминку. Обычно слова лились из него рекой — шутки, остроты, колкости, что угодно, только бы заполнить тишину. Но сейчас язык будто прилип к нёбу.                         Потому что альфа смотрел на него. Не на место преступления, не на жёлтую ленту, не на своих коллег. На него. И взгляд этот был... тяжёлым. Изучающим.                         — Вы что, глухой? — мужчина прищурился. — Или пьяный? От вас пахнет...                         Он осёкся. Ноздри дрогнули. И Хан увидел, как что-то изменилось в его лице — на секунду, на долю секунды, холодная маска дала трещину, и под ней мелькнуло... что? Удивление? Любопытство?                         Он чувствует мой запах. Горький апельсин. Он его слышит.                         Эта мысль почему-то заставила сердце пропустить удар.                         — От меня пахнет апельсиновым соком, — выпалил Хан, хватаясь за привычное — за слова, за браваду, за дурацкую улыбку, которая сама приклеилась к губам. — И лёгким недосыпом. И, возможно, лёгким безумием, но это не точно. А вы — детектив Ли Минхо, я угадал? У вас на бейдже написано.                         Мужчина — детектив Ли Минхо — моргнул. Видимо, не ожидал, что странный омега с тёмными кругами под глазами и дрожащими руками вдруг затараторит как пулемёт.                         — Вы умеете читать. Поздравляю, — сухо произнёс он. — А теперь отвечайте на вопрос. Что. Вы. Здесь. Делаете.                         Хан сглотнул.                         Можно было соврать. Сказать «проходил мимо», «услышал сирены», «любопытный сосед». Можно было развернуться и уйти, пока этот альфа не начал задавать вопросы, на которые у Хана не было безопасных ответов.                         Но боль в виске снова запульсировала. И запах ладана — тот самый, из видения — всё ещё стоял в воздухе, смешиваясь с сандалом. И где-то там, в храме, лежала мёртвая женщина, которую он не смог спасти.                         Хан поднял глаза на детектива. Посмотрел прямо — без улыбки, без масок.                         — Я видел, как она умирала, — сказал он тихо. — Я был дома, в своей квартире, в трёх километрах отсюда, но я видел её. Подвал. Свечи. Чёрные перчатки. И голос. Он читал заклинание на каком-то древнем языке. Я не знаю, что это был за язык, но он был... нечеловеческий.                         Тишина.                         Дождь барабанил по листьям. Где-то за спиной Минхо переговаривались полицейские. Взвыла сирена ещё одной подъезжающей машины.                         Ли Минхо смотрел на него. Холодно. Оценивающе. Как на муху, залетевшую в суп.                         — Экстрасенс, — произнёс он наконец таким тоном, будто это слово было синонимом «идиот». — Обожаю. У нас три нераскрытых убийства за месяц, маньяк на свободе, и тут являешься ты. Прекрасный омега с видениями. Как в дешёвом сериале.                         Прекрасный.                         Он сказал «прекрасный»?                         Хан моргнул. Мозг зацепился за это слово, как за занозу, и пропустил всё остальное.                         — Я не из сериала, — выпалил он, чувствуя, как щёки заливает румянцем — надеясь, что в темноте не видно. — И я не сумасшедший. Я Хранитель. Моя бабушка была...                         — Шаманкой, да-да, — перебил Минхо, закатывая глаза. — Слушай, сладкий. Мне всё равно, чей ты там внук. У меня труп, у меня маньяк, и у меня нет времени на твои сказки.                         «Сладкий».                         Он сказал «сладкий».                         Хан почувствовал, как внутри что-то перевернулось. Страх, раздражение, злость — всё смешалось в гремучий коктейль. Этот альфа смотрел на него сверху вниз, говорил снисходительным тоном и использовал эти слова — «прекрасный», «сладкий» — так, будто это оскорбления.                         — Значит, не верите, — сказал Хан, и его голос дрогнул. Не от страха — от ярости. — Хорошо. Тогда ответьте мне: на теле жертвы есть пепельный след на лбу? В форме убывающей луны? И у неё проколоты оба мизинца? И на левом запястье — ожог в форме спирали?                         Минхо замер.                         На секунду — на одну бесконечную секунду — его лицо превратилось в каменную маску. Ни эмоций. Ни движения.                         А потом он рванул вперёд.                         Хан не успел отреагировать. Только ахнул, когда сильная рука схватила его за ворот пальто и впечатала спиной в ствол. Удар выбил воздух из лёгких. Перед глазами оказалось лицо Минхо — слишком близко, невозможно близко.                         Сандал и дым. И что-то ещё. Что-то тёмное, звериное.                         — Откуда ты это знаешь? — голос альфы упал до шёпота, и от этого шёпота у Хана волосы встали дыбом на затылке. — Эти детали не разглашались. Их знаю только я и ещё двое. Откуда. Ты. Знаешь.                         Хан не мог дышать. Не мог думать. Мог только смотреть в эти глаза — теперь не холодные, а горящие, и чувствовать, как его собственное тело предаёт его.                         Потому что страх был.                         Но было и что-то ещё.                         Он прижимает меня к дереву. Его рука держит меня за ворот. Его запах везде. Почему это... почему мне это...                         — Я же сказала, — прошептал Хан, и его губы дрогнули в слабой, почти безумной улыбке. — Я видела. Я чувствовала. Я была там, в её голове, когда она умирала. Я прожила её смерть. Я три часа блевал после этого, а вы...                         Он осёкся. Потому что осознал, что только что сделал.                         Минхо тоже это заметил. Его бровь дрогнула.                         — «Я видела»? «Я была»? — медленно повторил он. — Ты только что говорил о себе в женском роде.                         Хан замер.                         Блять.                         Блять-блять-блять.                         — Я...                         — Ты сказал «я видела», — Минхо не отпускал его, но хватка стала чуть слабее. — «Я чувствовала». Ты говорил от лица жертвы. Ты повторял её слова. Её мысли.                         Хан молчал. Сердце колотилось где-то в горле.                         — Кто ты такой? — спросил Минхо, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на настоящее любопытство.                         Хан глубоко вдохнул.                         Сандал.                         Тёплый, обволакивающий сандал. Он заполнял лёгкие, смешивался с его собственным запахом горького апельсина, и от этого сочетания кружилась голова.                         — Я Хан Джисон, — сказал он, глядя альфе прямо в глаза. — Можно просто Джисон. Или Ханни. Но вам, наверное, лучше «господин Хан», потому что у вас такое лицо, будто вы сейчас меня съедите, а я, знаете ли, невкусный. Одно нытьё и кофеин.                         Минхо моргнул. Такого ответа он явно не ожидал.                         — Ты... ты сейчас серьёзно? — он почти выдохнул это слово, и в его голосе прозвенело что-то среднее между возмущением и недоверием. — Ты только что описал детали убийства, которых не мог знать, говорил голосом жертвы, а теперь рассказываешь мне, что ты невкусный?                         — Ну да, — Хан пожал плечами — насколько это было возможно в положении «прижатый к дереву». — А что, надо было драматично? «Я пришёл спасти этот мир»? Слишком пафосно. Давайте просто: я видел, я пришёл, я хочу помочь. Взамен вы перестанете меня подозревать и, может быть, угостите кофе. У вас тут есть кофе?                         Минхо отпустил его.                         Резко. Так, что Хан чуть не упал.                         — Господи, — сказал альфа, отступая на шаг, — ты невыносим.                         — Все так говорят, — радостно согласился Хан, поправляя воротник. — А потом привыкают. Это как с горьким шоколадом — сначала не нравится, а потом не можешь остановиться.                         Минхо смотрел на него так, будто решал, что проще — арестовать, отпустить или придушить прямо здесь.                         Хан улыбнулся. Самая обезоруживающая улыбка, на которую он был способен в четыре утра с недосыпом и чужой смертью в голове.                         — Послушайте, детектив. Вы не верите в экстрасенсов. Окей. Я бы тоже не верил на вашем месте. Но я знаю то, чего не знает никто, кроме вас и убийцы. Дайте мне шанс. Один шанс. Если я окажусь бесполезным — я исчезну, и вы больше никогда обо мне не услышите. Клянусь.                         Минхо молчал.                         Дождь стихал, превращаясь в мелкую морось. Где-то на востоке небо начало сереть — предвестник рассвета.                         Хан стоял и ждал. Он не смотрел на альфу — он смотрел на храм, туда, где ещё витал запах ладана и смерти. Где лежала женщина, которую он не спас.                         Я не могу её вернуть. Но я могу найти того, кто это сделал.                         — Одно условие, — сказал вдруг Минхо.                         Хан повернулся.                         — Ты говоришь мне всё, что знаешь, — альфа шагнул ближе, снова вторгаясь в личное пространство, и Хан с трудом подавил желание отступить. — Всё, что видишь. Без утайки. Без твоих дурацких шуток. Когда я спрашиваю — ты отвечаешь. Понял?                         — Понял, — кивнул Хан. — Но шутки остаются. Это не опция, это часть комплектации.                         Минхо закатил глаза. Потом вдруг развернулся и пошёл к храму.                         — Дежурный! — рявкнул он на ходу.                         К нему подбежал молодой полицейский с блокнотом.                         — Этого... — Минхо мотнул головой в сторону Хана, — в участок. Зарегистрировать как свидетеля. Посадить в допросную. Кофе дать.                         — Так точно, — кивнул дежурный.                         — И... — Минхо замер на секунду. Не оборачиваясь, добавил: — Дайте ему плед. Он дрожит.                         Хан моргнул.                         Посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от того, что этот невозможный альфа только что заметил то, чего сам Хан не замечал.                         — Эй, — окликнул он.                         Минхо остановился, но не повернулся.                         — Спасибо, — тихо сказал Хан. — За плед.                         Пауза.                         — Заткнись, Хан, — ответил Минхо и скрылся в дверях храма.                         Хан улыбнулся.                         Он запомнил моё имя.                         Дежурный тронул его за плечо — осторожно, как будто имел дело с хрупким предметом: «Господин, прошу в машину».                         Хан кивнул и пошёл за ним, кутаясь в мокрое пальто. Перед тем как сесть в полицейский автомобиль, он бросил последний взгляд на храм.                         Там, внутри, был альфа, пахнущий сандалом и дымом. Альфа с ледяными глазами и стальным голосом. Альфа, который сказал «прекрасный омега» и «он дрожит» в одном разговоре.                         Ли Минхо.                         Хан не знал, что всё это значит. Не знал, почему его тянет к этому человеку так же сильно, как к месту преступления. Не знал, что за шрам на его запястье — он заметил его, когда Минхо хватал его за ворот.                         Но он знал одно.                         Эта история только начинается.            

***

                        За окном полицейской машины проплывал ночной Сеул. Дождь закончился. На востоке, над крышами многоэтажек, занимался серый ноябрьский рассвет. Хан откинул голову на подголовник, закрыл глаза и вдохнул — глубоко, медленно, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.                         У него получилось. Не с первого раза. Но получилось.                         Потому что где-то под запахом мокрой одежды, остывшего кофе и чужого страха он всё ещё чувствовал его. Сандал. И дым.                         Тёплый. Обволакивающий.                         Совершенно неправильный для места преступления.                         И совершенно правильный для чего-то другого. Продолжение следует...