Наше луковое поле.

      Они были счастливы.       Джуд с нежностью вспоминал все те дни, что они провели в полях, далеко от центра мира, от центра вечных конфликтов. Это было далеко от физического дома Джуда, но когда он опускал голову на колени Шарпнесса посреди бескрайнего поля аллиумов, разницы не было никакой. Тепло солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву прямо ему на лицо — хотя румянец на шее в любом случае заставлял кожу гореть. Они были так далеко от всех, от бессмысленных распрей, от того фасада, который им приходилось поддерживать. Джуд чувствовал тепло кожи Шарпнесса, когда тот брал его за руку и подносил ее к своим мягким губам. Большой палец Шарпнесса очерчивал контур нижней губы Джуда, слегка оттягивая кожу. Шарпнесс перехватывал его руку, прижимая ближе к лицу. Джуд улыбался, когда Шарпнесс целовал холодный металл на его безымянном пальце, а затем подносил ладонь еще ближе, утыкаясь в нее носом. Джуд всегда завороженно наблюдал, как Шарпнесс сидел в тишине, держа его руку так, словно в ней крылись ответы на все его молитвы. Иногда Шарпнесс прижимал ладонь Джуда к своему лбу, обхватив ее обеими теплыми руками. Он что-то бормотал. Может, молитву, может, обещание — но точно никогда не говорил достаточно громко, чтобы Джуд мог разобрать слова. В конце концов Шарпнесс целовал его руку, нежно опускал ее обратно и смотрел ему прямо в глаза — розовый взгляд встречался с зеленым в яростном безмолвном поединке. И пускай они больше не держали мечи у горла друг друга, они находили утешение в этих простых вызовах. Иногда Джуд проигрывал нарочно, просто чтобы почувствовать, как Шарпнесс осыпает его поцелуями, боготворя его тело и душу со страстью фанатика.       Джуд не знал, когда именно все изменилось, да и не думал, что это вообще произошло. У них были планы, четкие цели, вещи, к которым нужно стремиться в будущем. Было неважно, сталкивались ли они грудь к груди в пылу битвы, если Джуд чувствовал кольцо под своей броней. Джуд никогда не видел в Шарпнессе предателя. Джуд никогда не чувствовал, что предает своих союзников или друзей — ведь как любовь к кому-то могла считаться чем-то настолько ужасным, немыслимым и непростительным? Когда они уходили подальше от всего мира и остальных людей, они были просто двумя влюбленными. В поле аллиумов они оставались лишь двумя связанными душами, греющимися в лучах улыбок друг друга.       Разве это предательство — нежиться в свете любимого человека? Переплетаться дыханием и обмениваться обещаниями вечности? Джуд был всем для Шарпнесса, его обещанием тепла. С каждым месяцем они становились все смелее, и в итоге Шарпнесс начал тайно пробираться к нему домой. Это было опасно: Джуд жил в самом центре города, в месте, где бродило полно народу, и большинство из них никогда бы их не одобрили. Но Шарпнесс плевать хотел на риск, когда Джуд переворачивался с первыми лучами солнца и так хрупко целовал его шлем. Джуду казалось, что они движутся куда-то вперед, что однажды мир примет их. Джуд был уверен, что их связь переживет все, а любовь окажется сильнее вражды их фракций.       Но Джуд отчетливо помнил ту ночь, когда Шарпнесс сжимал его руку и умолял сохранить все в тайне. Шарпнесс рыдал перед ним на коленях, до смерти напуганный возможностью потерять Джуда. Его глаза были дикими от нахлынувших эмоций, волосы растрепались, а голос срывался. Он смотрел на Джуда с неподдельным страхом, отпечатавшимся в каждой черточке лица. Джуд помнил влагу на своих ладонях, когда взял лицо Шарпнесса в руки и стер его слезы. Он целовал капли, которые продолжали падать, и обещал никому не говорить — обещал, что ему будет достаточно просто быть счастливым с ним за пределами этого мира ужасов. Обещал высечь в углу вселенной место, где они будут в безопасности, где будут любить, где будут вместе.       Джуд толком не знал, когда начал писать свои клятвы. Он писал так долго, что уже и не помнил, в какой момент мягкие признания в любви перетекли в хроники резни. Каждый день он делал записи в журнале. Долгие дни, проведенные за расстановкой ловушек и истреблением людей, изнуряли его душу. Он писал, чтобы почувствовать себя свободным, потому что знал — свобода ему не светит. Джуд увяз слишком глубоко в мире, который не мог покинуть, хотя он даже представить себе не мог, что причинит вред своим союзникам. Он не мог искренне ненавидеть их за то, что скрывал часть себя. Не мог ненавидеть их на одном лишь предположении, что они убьют его за секрет, который он им даже не раскрыл. Пусть даже это означало жить частью жизни во тьме, скрытой от посторонних глаз. Пусть даже он никогда не мог позволить себе нежную роскошь держать своего партнера за руку посреди улицы — зато он мог обнимать его каждый день в поле аллиумов.       Джуд помнил, как дрожали его руки, когда он начинал набрасывать строки и перебирать идеи. Прошли дни, может, недели, прежде чем он осознал, что именно пишет — обязательство, украшенное каждым росчерком букв. Джуд чувствовал, как путаются мысли, когда перо касалось бумаги, когда он пытался облечь в слова то, как много значил для него этот маленький кусочек рая на далекой окраине мира. Он писал каждый день, когда мог, каждый раз, когда чувствовал, как вес обязанностей придавливает его к земле. Каждый раз, когда наступала темная ночь и он слышал шепот убитых им людей, пульсирующий под мраморным полом. Каждый раз, когда он сидел в кругу ближайших союзников и слушал планы, которым не мог противостоять — планы причинить вред его любви и всем, кто был с ним связан.       Джуд до сих пор помнил, как плел венки из аллиумов и опускал один из них на золотистые пряди Шарпнесса. Помнил, как Шарпнесс сиял, глядя на него. Но в этот раз все было иначе. Прошло много времени с тех пор, как они выбирались на поле: оно находилось далеко, и они оба были по уши в делах от своих союзников. Задания, которые нужно было выполнить, чтобы уязвить другую сторону. Они оба знали, что их соратники активно строят козни друг против друга. Они знали, что когда тишина затягивается вот так, грядёт что-то масштабное. Джуд старался игнорировать это, перебирая пальцами волосы Шарпнесса, аккуратно заплетая пряди и слегка затягивая их, чтобы они не растрепались в бою. В бою, который точно должен был случиться. Джуд позволил себе спокойно вздохнуть, пока Шарпнесс запускал руки в его короткие волосы, вытаскивая травинки и засохшую кровь. Они вели легкую беседу, пытаясь игнорировать тяжелую тему, зависшую над ними. Ничего хорошего не вышло бы из обсуждения стратегий и планов, которые состряпали их союзники. Проще было оставаться в неведении, чем хранить секрет от своих же. Случайная утечка информации друг другу могла поставить на карту абсолютно все между ними. Их уголок вселенной мог оказаться под угрозой. Утечку могли отследить прямо до них, до их отношений. Как бы хорошо они ни прятались, они всегда приползали обратно друг к другу — и однажды кто-то мог приползти по их следу. Вцепиться когтями в их любовь и выставить ее на всеобщее обозрение, на суд. Возможно, в последнее время они слишком рисковали. Возможно, полуночные визиты — это уже чересчур. Джуд думал об этом, думал о теплых объятиях Шарпнесса вокруг него. Думал о том, какими громкими становились его мысли, когда он оставался один, и каким холодным был мраморный пол. Джуд вспоминал, как крепко спал Шарпнесс, как он не хотел покидать тепло Джуда ни на секунду. Как Шарпнесс дорожил им, словно Джуд был угасающим воспоминанием, как держал его, будто терял. Джуд думал о том, что может потерять все это, думал попросить Шарпнесса остановиться. Но он никогда бы не смог выдавить из себя эти слова — его хватало лишь на тихий вздох и теплый поцелуй для своего любимого.       Прошло слишком много времени с тех пор, как он в последний раз был в объятиях своего мужчины. Джуд был покрыт потом, который принадлежал ему, и кровью, которая ему не принадлежала. Он зашел в свой дом, в свою зону безопасности. Шарпнесс сидел там, его поза была напряженной. Джуд мгновенно насторожился. Джуд все еще видел лучи солнца, проникающие внутрь — что-то совершенно несовместимое с той картиной, которую он созерцал перед собой.       — Шарпнесс? — нежно спросил Джуд, приближаясь к месту, где тот стоял. Он не заметил скорби в глазах Шарпнесса, не заметил вины, подтачивающей его самообладание.       — Прости — сказал Шарпнесс, и металл звякнул, когда он обнажил меч.       Что-то тяжелое застыло в его взгляде, сковывая движения, когда он наставил клинок на Джуда. Джуд почувствовал, как его собственные движения замерли — лезвие указывало на него как обвинение. Джуд едва соображал, где находится и над чем стоит. Силуэт Шарпнесса казался мощным, но походка выглядела слабой, словно он удерживал себя в куче лишь с помощью бинтов и честного слова.       — Прости — повторил Шарпнесс.       Одна его рука отпустила меч, и Джуд тут же почувствовал, как плечи расслабились. Может, он ужасно неверно истолковал ситуацию, может, Шарпнесс просто проверял его, может, через неделю они будут смеяться над этим. Но всё внутри него оборвалось, когда свободная рука Шарпнесса нащупала потайной рычаг в стене. Тот отвернулся, и Джуд почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. В то же мгновение, когда рычаг дернулся, Джуду показалось, что его душа отделилась от тела. Что-то настолько живое и настоящее вырвали из него в ту секунду, когда желудок ухнул вниз. Он ведь сам показал Шарпнессу этот рычаг. Очерчивал вены на тыльной стороне его рук, когда учил, как его нажимать, приподнимал его подбородок, чтобы тот посмотрел на ловушку, за которую рычаг отвечал. Это всегда было лишь планом на крайний случай: если бы их поймали вместе, они могли бы запереть преследователей достаточно надолго, чтобы сбежать вдвоем.       — Серьезно? — голос Джуда сорвался, когда он едва смог выдавить это единственное слово.       Шарпнесс подошел к нижней части ловушки, глядя на Джуда сквозь решетку прутьев, удерживающих его на месте. Шарпнесс выглядел потерянным, словно его собственный разум разрывался на части от увиденного. Будто он не мог поверить в картину, которую передавали ему глаза, будто его действия не принадлежали ему самому.       Джуд прошептал в полном неверии:       — Зачем ты это делаешь?       Шарпнесс едва заставил себя встретиться с ним взглядом. Его губы оставались безмолвными, но глаза выражали тысячу слов. Он снова поднял меч, оценивающе прицеливаясь и занося его между прутьями решетки. Джуд ничего не мог сделать, он едва двигался, пока Шарпнесс примеривал лезвие к его бедру. Было странно, что Шарпнесс целился в несмертельную зону — возможно, он надеялся, что Джуд истечет кровью. Возможно, Шарпнессу было бы легче, если бы Джуд просто истек кровью. Джуд начал тяжело дышать, тихие стоны боли вырывались из груди, когда он почувствовал, как металл оставляет неглубокий порез на его бедре. Хватка Шарпнесса дрожала.       — Шарпнесс — Джуд почувствовал, как в глазах закипают слезы — почему?       Слово было едва громче выдоха. Он умолял об объяснении, о причине, о чем угодно.       — Почему — твердо спросил Джуд еще раз.       Лезвие все еще слабо давило на бедро, боль разгоралась сильнее по мере того, как давление продолжалось.       — С чего ты блять взял, что я такой тупой? — выплюнул Джуд, и слова эти были наполнены одновременно злобой и разбитым сердцем.       Он пошарил рукой позади себя, нажимая на камень в стене, и в ту же секунду раздалось шипение механизма. Клинок мгновенно с грохотом упал на пол между ними. Джуд поморщился, когда кровь хлынула по его ноге.       — Нет! — крик Шарпнесса эхом разнесся по каменным стенам, когда он упал, и пол устремился ему навстречу.       Решетка поднялась, и Джуд подошел к краю ямы, зажимая ладонью рану на ноге. Джуд посмотрел вниз: на дне каменной ямы сидел Шарпнесс, баюкая руку, которая, казалось, была вывернута под неправильным углом. В глубине души Джуда затеплилась слабая надежда — это была не ведущая рука Шарпнесса. Но он тут же задушил этот огонек. Он не мог позволить себе испытывать хоть какие-то чувства к этому предателю.       — Я так и знал — Джуд старался держать голос ровно, пытаясь казаться сильным, несмотря на пронизывающую его боль. Он почувствовал себя идиотом, когда всхлипнул посреди фразы. — Ты пытался предать меня.       Джуд развернулся и заковылял прочь, пытаясь дышать сквозь умоляющие крики и вопли Шарпнесса. Он был тяжело ранен, а его база оказалась скомпрометирована. Он не почувствовал боли, оставляя все это позади и направляясь к убежищу союзников. Любое тепло, которое хранил тот дом, было украдено у него в тот самый миг, когда Шарпнесс дернул рычаг. Он должен был позволить той версии себя умереть на той базе, в той ловушке. Версии себя, которая искренне верила, что одна человеческая связь непогрешима и стоит больше, чем империя, которой он себя посвятил. То поле аллиумов было раем — а рая не существует.       Джуд снова был весь в крови, с мечом в руке. Он не знал, сколько людей погибло, сколько пало в его ловушки. Сколько крови на его руках? Сколько еще душ он должен стереть с этого плана бытия, чтобы снова найти себя? Сможет ли он когда-нибудь собрать осколки своей жизни и удержать себя на плаву в одиночку? Был ли он кем-то большим, чем разбитое существо, вонзающее острые края своего сожаления в других? Джуд не помнил, когда в последний раз оставался наедине с собой и делал то, что хотел. Джуд не помнил, чего он хотел в последний раз перед Шарпнессом. Джуд не думал, что в нем была хоть крупица существа, которая не желала Шарпнесса — он был готов отдать все ради их счастья. Какое-то время он думал, что его душа привязана к Шарпнессу, а их счастье предначертано им вдвоем. Джуд сразился бы с богами, которые удерживали его, лишь бы провести еще один день с Шарпнессом. Эта мысль отозвалась в нем слишком глубоко. Она подпитывала уродливый, гноящийся уголок его мозга, который он никак не мог похоронить.       Джуд выронил меч. У него никогда этого не будет, Шарпнесс об этом позаботился. Джуд почувствовал что-то теплое на лице и поднял руку, чтобы стереть кровь, которая, должно быть, стекла из раны на голове. Но пальцы наткнулись лишь на соленые слезы, прокладывающие русла среди засохшей крови на щеках. Джуд окинул взглядом вид с балкона на вершине спиралевидной крыши церкви. Тела, которые он похоронил ради своих союзников, окрасили стены в красный цвет и заложили фундамент для королевства, которое те планировали построить на пепле прежнего.       Руки Джуда задрожали — то ли от истощения, то ли от разгорающегося в животе горя, — когда он полез в сумку. Она оставалась запечатанной всю битву. В пределах досягаемости не было никаких предметов первой необходимости, в которых он бы нуждался, да и большая часть кровопролития все равно происходила на расстоянии. Легче активировать ловушки, когда не слышишь криков, поднимающихся из их глубин. Его пальцы коснулись того, что он искал, и по телу разлилось облегчение. Он был благодарен за те малые милости, которые этот мир все еще предлагал ему — возможно, наверху сидел добрый бог, который не презирал его. Он осторожно вытащил венок из цветов, бережно держа его в руках. Цветы помялись в бою, пострадали, но все же сохранили форму. Джуд держал цветы так легко, что сильный порыв ветра мог вырвать их у него. Но он слишком боялся сжать их крепче, переживая, что если сожмет слишком сильно, то потеряет и их тоже. Он аккуратно надел венок себе на голову. Он посмотрел на нижние ярусы спиралей церковной крыши вокруг себя, на замысловатые узоры, высеченные на каждой из них. Богато украшенные металлические перила — единственное, что отделяло его от стофутового падения на твердую каменную землю. Он вытащил из сумки единственный оставшийся предмет, осторожно разворачивая его. Страница была тонкой, на потертой от времени бумаге мягко проступали складки.       Джуд начал читать страницу, его голос был тихим шепотом на ветру.       — Моему самому дорогому. Тому, кого я храню в своем сердце. Кто прижимает меня к своей груди под старым дубом — Джуд сделал паузу.       Он чувствовал боль в груди, ломоту в животе при мысли о человеке, которого когда-то обнимал. Он все еще помнил давление корней коры на свои бедра — то, о чем он никогда не говорил вслух, потому что уют на коленях Шарпнесса стоил больше, чем едва заметная боль в ногах. Он все еще помнил запах дуба, запах аллиумов, запах Шарпнесса. Это было так обыденно. Это было невыносимо.       — Твоя улыбка убивает все мои тревоги. Если ты не моя родственная душа в каждом из воплощений, я подниму свой меч против самой судьбы — голос Джуда становился громче.       Джуду казалось, что он умоляет зарождающийся рассвет, нежный ветер, бескрайнее небо. Джуд думал, что, может быть, что-то услышит его, скажет ему, что эта пустота внутри него — какое-то больное недоразумение, что им суждено быть вместе в каждой вселенной, быть родственными душами. Эта тьма взревела внутри него, уголок его разума оттолкнул прохладный ветерок, чтобы вторгнуться в его психику. Ужасная мысль прокралась в его голову — возможно, они были предназначены друг другу в каждой из вселенных. В каждой вселенной, кроме этой. И для того чтобы он был счастлив в тысяче других жизней, он должен пожертвовать даже этой ноющей пустотой в груди, где когда-то билось сердце. Что это правда — счастье одних зависит от страданий других, словно вселенная не придет в равновесие, если его не будет мучить мечта, находящаяся прямо за пределами его досягаемости. Но Джуд был ужасно эгоистичен, его не волновало счастье тысячи других людей — его сердце все еще ныло по Шарпнессу. Оно болело так, словно все еще было там, в груди, хотя он отчетливо помнил тот день, когда его вырвали из грудной клетки.       — С тобой я счастлив. С тобой я цел — голос Джуда ужасно задрожал, теряя громкость по мере чтения.       Ветер разносил его голос по щелям крыши, нашептывая секреты его слов небу над ними. Какую жестокую строчку он написал. Джуд посмотрел на собственный почерк и почувствовал, как рана разошлась вновь — почувствовал тот момент, когда у него отняли абсолютно все, момент, когда его оставили в этой жестокой пустоте эмоций. В жестокой тюрьме разума без цели.       — Мне кажется, однажды в том поле аллиумов я оставил частичку себя — Джуд почувствовал, как венок давит на голову, уловил едва заметный аромат аллиумов — аромат воспоминаний вокруг него.       Он почувствовал, как тон его голоса повысился, когда он признался в этих словах вслух. Он никогда раньше не читал эту страницу вслух — казалось слишком опасным признавать вслух то, что было настолько секретным, настолько драгоценным для него. Джуд теперь все понимал. Он никогда больше не станет целым, он никогда не сможет стоять в полный рост с этой отсутствующей частью себя, частью, которую забрал Шарпнесс. Частью, которую он отдал так свободно и охотно. Частью, настолько жизненно важной для него, что каждый день без нее казался пыткой, похожей на то, как человек тащит себя к поверхности бескрайнего океана, задыхаясь от густой воды, заполняющей легкие. Джуд знал, что даже сейчас, если бы это означало провести еще один день на том поле с Шарпнессом, Джуд охотно вложил бы эту часть, все свое существо, свою душу в руки Шарпнесса. Джуд опустил бы голову на колени Шарпнесса и позволил бы ему в порошок стереть хрупкие осколки своего сердца ради еще одного мгновения в мягком сиянии солнца, в нежном присутствии своего возлюбленного.       Джуд посмотрел на следующую строчку, взбираясь на перила, позволяя ветру взъерошить волосы, а небу — отразиться на его лице. Солнце светило все теплее на стены церкви, медленно поднимаясь выше. Теплое утреннее сияние еще не совсем достигло его ног, он был слишком высоко. Джуду показалось, что мир отсюда выглядит красиво. Тишина, опустившаяся на королевство, дополняла то умиротворение, которое нашел Джуд. Это казалось идеальным днем. Джуд выровнял голос.       — Надеюсь, ты бережно хранишь её — он улыбнулся записке, разрывая ее на кусочки и позволяя бумаге разлетаться на шепчущем ветру.       — Мой мир — твердо сказал он.       — Мое сердце — его голос дрогнул, камни посыпались с края.       — Моя любовь — с финальной точкой произнес Джуд, закрывая глаза и делая шаг с края.       Всё тело Джуда с резким рывком остановилось, когда он почувствовал жгучую боль в плече. Плечевой сустав словно вырвался из впадины, и из его горла вырвался леденящий душу крик боли. Он все еще чувствовал, как ветер проносится вокруг него, слышал грохот камней, которые продолжали падать уже без него.       — Джуд! — отчаянно закричал Шарпнесс, его голос сорвался на полуслове, а в глазах начали закипать слезы.       Джуд посмотрел на него снизу вверх. Его лицо было чистым от слез, остались лишь следы там, где они когда-то прокладывали дорожки сквозь засохшую кровь на его лице. Шарпнесс почувствовал жжение в месте их соприкосновения, где обе его руки мертвой хваткой вцепились в предплечье Джуда, борясь с притяжением гравитации, с голосами, зовущими снизу — умоляющими Джуда присоединиться к ним.       — Шарпнесс — Джуд улыбнулся, его глаза блестели.       Лицо Шарпнесса исказилось от горя и напряжения, пока он удерживал Джуда на краю крыши. Шарпнесс использовал все свои силы, чтобы самому не соскользнуть за перила, чтобы удержать их обоих. Джуд больше не чувствовал жгучей боли в плече, только тепло державших его рук — прикосновение, о котором он так отчаянно мечтал, прикосновение, которое давным-довно вырвало его сердце.       — Ты должен отпустить, Шарпнесс — мягко сказал Джуд, поднимая вторую руку, чтобы погладить костяшки пальцев Шарпнесса.       Он попытался осторожно разжать пальцы Шарпнесса один за другим, но в чистом поединке силы Шарпнесс всегда побеждал. Шарпнесс работал усерднее, подтягивая Джуда дюйм за дюймом, задействуя каждую мышцу. Он тянул изо всех сил и даже больше, находя в себе резервы, к которым никогда бы не прикоснулся — силу, подпитываемую его отчаянием. Слезы Шарпнесса прокладывали розовые дорожки по его щекам и падали на лицо Джуда, его глаза были зажмурены, пока ветер хлестал вокруг них.       — Нет — тихо, но отчаянно сказал Шарпнесс, сжимая хватку еще крепче.       Шарпнесс снова открыл глаза, видя, как одна из рук Джуда переместилась с его собственных рук к нему, касаясь его щеки. Шарпнесс чувствовал его нежное прикосновение, чувствовал тепло медленно поднимающегося солнца, запах сухих аллиумов. Рука Джуда снова двинулась, и раздался ужасный металлический скрежет. Меч Шарпнесса выскользнул из ножен, и Джуд только что вытянул его дальше, держа в руке как мертвый груз.       — Ты должен отпустить, Шарпнесс — еще раз повторил Джуд, и солнце теперь мягко омывало их в сиянии золотого часа.       Шарпнесс подумал, что даже в этот момент Джуд выглядел прекрасно. Нежная улыбка Джуда, мягкое прикосновение его слов, розовое свечение его кожи. Венок из аллиумов в его фиолетовых волосах — сувенир из их прошлого, сохраненный так бережно, обещание чего-то, что еще не забыто.       Шарпнесс убил бы всех богов ради этого человека, даже если бы тот никогда его не простил.       — Я не могу — прошептал он, потянув сильнее и теперь твердо упершись ногами в землю.       Он потянул снова, используя вес собственного тела, чтобы перетащить Джуда через перила балкона. Он попятился назад, когда его хватка соскользнула, и выражение его лица исказилось от шока, когда ужас пронзил тело. Но Джуд уже был на балконе, солнце сияло позади него, словно он был даром первых лучей этого мира.       Джуд ярко улыбнулся:       — Ты обязан.       Раздался скрежет стали о камень, когда Джуд взмахнул мечом Шарпнесса в руке, направив острие к подбородку Шарпнесса. Шарпнесс все еще сидел на полу перед ним, не в силах пошевелиться, не зная, что делать. Джуд лишь слегка наклонил голову, глядя на Шарпнесса сверху вниз с сочувственной улыбкой. Джуд знал, что пути назад нет, он был тверд в своем решении, и никакой образ его прошлой любви не мог убедить его в обратном. Он больше не мог жить как половина человека, ожидая, пока Шарпнесс вдохнет жизнь обратно в душу, которую он потерял. Шарпнесс почувствовал, как ужас заполнил его вены, разливаясь от головы до кончиков пальцев, каждый волосок встал дыбом, когда Джуд повернул меч против себя и вонзил его прямо в свое сердце. Ветер прекратил свой вой, время на мгновение остановилось.       Шарпнесс двинулся стремительно, подхватывая тело Джуда, когда его колени подкосились вперед. Вместе они рухнули кучей на вершине церкви — влюбленные, переплетенные вместе в королевстве, которое их ненавидело. Шарпнесс разрыдался в голос, чувствуя, как тело Джуда обмякло, не оказывая никакого сопротивления в его руках. Его тело было тяжелым, мертвым грузом в его руках, пока Шарпнесс прижимал его к себе, удерживая у груди, словно все еще мог услышать стук его сердца. Шарпнесс чувствовал, как рыдания сотрясают его тело, кровь пачкала его одежду, когда он медленно, неуверенно отстранился. Шарпнесс посмотрел на лицо Джуда: голова была запрокинута назад, улыбка исчезла. Рот Джуда был приоткрыт и неподвижен, взгляд расфокусирован. На его лице больше не было ни того решительного выражения, ни выражения безмятежности — все его мышцы были расслаблены, лицо склонилось набок, а черты исказились от ужаса.       Шарпнесс почувствовал, как его тело задрожало еще сильнее, в ушах заложило, когда его руки зависли над лицом Джуда. Они парили сверху секунду, слишком испуганные, чтобы прикоснуться к его лицу. Ему казалось, что это какая-то ужасная шутка, какой-то жестокий прикол, и Джуд вот-вот очнется в любую секунду. Его руки сильно тряслись, когда он осторожно закрыл Джуду глаза. Его веки сомкнулись, тело Джуда не оказало никакого сопротивления в своем обмякшем состоянии. Даже с закрытыми глазами он не выглядел спящим, он не выглядел умиротворенным — он выглядел мертвым.       Шарпнесс завыл, когда тяжесть его собственных действий наконец догнала его. Каждый крик казался молитвой, его руки сильнее сжимались вокруг тела в объятиях. Его голос ломался и становился хриплым с каждым вдохом. Шарпнесс нарушил каждое обещание, которое он когда-либо шептал под тем старым дубом, чтобы сохранить Джуда в безопасности, сохранить Джуду жизнь. Когда Джуд доверил ему свою душу, Шарпнесс отдал свою взамен — он знал, что Джуд сбережет ее. В тот день, когда он дернул рычаг, он пожертвовал этой маленькой крупицей счастья, этим обещанием будущего. Чтобы сохранить Джуду жизнь, он вонзил меч в его бедро, причинил вред хранителю своей души, чтобы умилостивить союзников — союзников, которые знали, которые, возможно, знали всегда. В тот день он дал последнюю клятву, прошептанную над эфесом своего меча. Он причинит вред Джуду сейчас, чтобы тот мог продолжить жить дальше, чтобы Джуд нашел счастье в завтрашнем дне, пусть даже с другим. Он разбил оба их сердца, чтобы сохранить им жизнь, чтобы умилостивить жестокий мир, в котором они жили. И все же Джуд лежал здесь, с мечом Шарпнесса в сердце, клятвы были нарушены. Кожа Джуда была холодной, и никакой слепящий солнечный свет больше никогда не вернет теплый прилив крови к его щекам.       — Мой мир — тихо сказал он, уткнувшись головой в плечо Джуда, не заботясь о том, что кровь начала покрывать его самого.       Может, он все еще слышал, как затихает стук его сердца, а может, это его собственный пульс стучал в ушах.       — Мое сердце — нежно прошептал он.       Кровь Джуда была теплой, хотя его тело оставалось холодным — это была жестокая реальность. Раньше он грелся в бесконечном тепле улыбки своего возлюбленного, а теперь Шарпнесс мог чувствовать это тепло только в крови, покрывающей его руки и забивающейся под ногти.       — Моя любовь — Шарпнесс не мог заставить себя обратить внимание на грохот сапог, бегущих к ним.       Он мог только крепче прижимать Джуда к себе, словно мог удержать вместе разбитые осколки.       — Однажды — тихо признался он — я найду тебя в поле аллиумов.       Он выдохнул эти слова как обещание — пустое и разбитое. Ветер снова усилился, словно смеясь над его несчастьем. Шарпнесс сорвал голос в крике, когда его с силой оттащили от Джуда, грубые руки потянули его назад. Тело Джуда тяжело рухнуло на твердый каменный пол, его мышцы были обмякшими. Сплетенный Шарпнессом венок из сухих аллиумов слетел с головы Джуда и упал в густую лужу теплой крови рядом с ним, окрашивая нежные фиолетовые лепестки в красный цвет.