Портретики
11 июня 2026 г., 19:56
Солнце клонилось к закату, заливая пустой школьный коридор оранжевым, каким-то удручающе романтичным светом. Саске ненавидел этот свет. Он заставлял пылинки в воздухе сиять, как дурацкие звезды, и напоминал ему о волосах Наруто. Обычно Учиха сваливал из школы одним из первых — терпеть общество одноклассников дольше необходимого минимума было выше его сил. Но сегодня Ирука-сенсей попросил его задержаться.
— Саске-кун, я отлучусь буквально на десять минут в учительскую, — сказал он, виновато почесывая шрам на носу. — Нужно забрать распечатки с тестом. Присмотришь тут за классом? Я скоро вернусь.
Саске тогда только кивнул, стараясь, чтобы его лицо выражало исключительно скуку пополам с раздражением. На самом деле внутри у него все пело. Десять минут в пустом классе. Десять минут, когда никто не видит. Никто не смотрит. Никто не спросит: «Учиха, что это ты там черкаешь?»
Потому что у Саске была тайна. Настолько глупая, абсолютно не вяжущаяся с его образом надменного красавчика, что, если бы кто-то узнал, — его репутация разлетелась бы в пыль. Дело было в том, что Саске Учиха — холодный, резкий, вечно всем недовольный — был безнадежно, по-идиотски влюблен в своего одноклассника. И этот одноклассник был Узумаки Наруто.
Громкий, невыносимый, вечно вопящий, искренний до зубовного скрежета Наруто. С его дурацкими золотистыми волосами, вечно торчащими в разные стороны, с его щенячьими голубыми глазами и смехом, от которого у Саске что-то предательски ёкало в груди.
Он никогда бы не признался в этом вслух. Даже своему отражению в зеркале. Но мечтать ему никто не запрещал. И эти мечты уже давно нашли выход в единственно доступной Саске форме.
Он сел за свою парту, достал черную тетрадь — самую обычную, на пружине, ничем не примечательную снаружи. Но внутри… Внутри был целый мир. Саске открыл ее примерно на середине, где был чистый разворот. В левом верхнем углу страницы уже красовались два маленьких наброска: Наруто, жующий рамэн (щеки надуты, глаза зажмурены от удовольствия), и Наруто спящий (голова на парте, рот приоткрыт, ниточка слюны — эту деталь Саске вырисовывал с особой любовью, потому что это было чертовски мило).
Он вздохнул и потянулся за карандашом. Пальцы чуть подрагивали от предвкушения. Сегодня ему хотелось нарисовать улыбку Наруто. Не ту, что он дарит всем подряд — широкую, крикливую, почти агрессивную. А другую. Редкую. Которую Саске видел всего пару раз краем глаза. Когда Наруто думал, что никто не смотрит, и просто радовался чему-то своему. Уголки губ сами собой поднимались, на щеках появлялись небольшие ямочки, а глаза становились теплыми-теплыми.
Карандаш заскользил по бумаге. Штрих, ещё штрих. Вот контур головы. Вот эти невозможные вихры, которые он рисовал уже, наверное, с закрытыми глазами — мог бы начертить их даже в полной темноте, ведомый одной лишь мышечной памятью. Глаза — большие, круглые, по-щенячьи доверчивые. Нос — нелепый, чуть вздернутый. А вот губы…
Саске поймал себя на том, что задержал дыхание, выводя изгиб улыбки. Он старался. Очень старался. Художником он не был — линии иногда выходили угловатыми, пропорции хромали, — но в этих корявых рисунках было столько старания и нерастраченной нежности, что смотреть на них без умиления было просто невозможно.
Он так увлекся, что потерял счет времени. Хмурая складка между его бровями разгладилась. На губах сама собой расцвела мягкая, совершенно не-учиховская полуулыбка. На скулы выполз предательский румянец, теплый, словно он выпил горячего чаю. Он даже не заметил, как начал мурлыкать себе под нос какую-то дурацкую мелодию из рекламы жвачки.
Мир сузился до кончика карандаша и образа Наруто, который смотрел на него с тетрадного листа.
***
Наруто возвращался от Ируки-сенсея в приподнятом настроении. Учитель наконец-то принял у него тот дурацкий долг по истории — эссе о периоде Эдо, которое он писал, кажется, целую вечность и которое трижды переделывал, потому что вечно что-то да забывал. Свобода! Завтра суббота, впереди выходные, уроки на сегодня кончились. Жизнь была прекрасна. Проходя мимо кабинета своего класса, он заметил через приоткрытую дверь Саске Учиху, этого вечно хмурого засранца. Наруто хмыкнул. Они с Саске постоянно грызлись, соревновались по любому поводу и без, но где-то глубоко внутри — настолько глубоко, что Наруто и сам себе в этом боялся признаться — этот придурок ему… нравился. С ним было интересно. С ним жизнь становилась ярче. Поэтому, вместо того чтобы пойти домой, Наруто, повинуясь какому-то внезапному импульсу, толкнул дверь и шагнул в класс. Он хотел просто подойти и по-свойски хлопнуть Саске по плечу. Спросить, чего он тут торчит один. Может, подколоть, что у него такой вид, будто он опять планирует захватить мир. Слова уже вертелись на языке, легкие и привычные. Он подошел со спины, абсолютно бесшумно. Саске сидел, склонившись над партой, и чем-то увлеченно занимался. Это было странно. Учиха никогда не выглядел… таким? Умиротворенным? Его плечи были расслаблены, а голова чуть наклонена набок. Наруто сделал ещё шаг, занес руку для приветственного шлепка, открыл рот… И замер. Его взгляд упал на раскрытую тетрадь. Прямо на страницу, которую Саске как раз заполнял. Карандаш в длинных бледных пальцах выводил знакомый до дрожи контур. Светлые волосы. Дурацкие полоски на щеках. Глупая, добрая улыбка. Это был он. Наруто. Слова, которые он собирался сказать, мигом улетучились из головы, словно их никогда и не было. Рука, занесенная для хлопка, безвольно повисла в воздухе, а потом медленно опустилась. Наруто стоял и смотрел. Просто смотрел, не в силах отвести взгляд. Страница была заполнена. Маленькие портретики, чуть кривые, явно нарисованные не профессиональным художником, но тем, кто очень-очень старался. Вот он, Наруто, с надутыми щеками, а рядом приписка торопливым учиховским почерком: «Лопает рамэн, как будто его год не кормили». Вот он спит, и ниточка слюны тянется из угла рта. Вот он смеется. А вот… о боже. Вот он с кошачьими ушками. И подписано мелко внизу: «Ня». Наруто почувствовал, как жар медленно, неумолимо ползет вверх по шее, заливая щеки. Сердце стукнуло в груди тяжело, глухо, словно молот по наковальне. Это что… Саске его рисует? Саске? Холодный, надменный Саске, который вечно обзывает его «усуратонкачи» и всем своим видом показывает, какой он идиот? Учиха не заметил его. Он продолжал рисовать, и на губах его блуждала та самая мягкая, почти нежная улыбка, которую Наруто не видел у него никогда. Щеки его порозовели. Он выглядел… счастливым? И абсолютно беззащитным в этот момент. Наруто стоял, не в силах пошевелиться. Все мысли, весь его привычный шумный фон в голове, стих. Остался только стук сердца и эта картинка перед глазами: Саске, рисующий его портреты. Много портретов. Целую тетрадь портретов. Медленно, очень медленно, до Наруто стало доходить. Эти рисунки — не просто так. Эта улыбка Саске — не просто так. Этот румянец — не просто так. Все это… для него? О нем? Он вдруг вспомнил все их стычки, все долгие взгляды, которые Саске так старательно отводил, все колкости, за которыми, как теперь стало ясно, пряталось что-то другое. Пазл сложился в его голове с оглушительной, ошеломляющей чёткостью. В какой-то момент Саске потянулся, вздохнул и чуть повернул голову вбок. Его взгляд, расфокусированный, еще витающий где-то в мире рисунков, наткнулся на силуэт на периферии. Он моргнул. Повернулся ещё немного. И увидел Наруто. Эффект был мгновенным. Саске вскрикнул — коротко, сдавленно, будто ему наступили на горло. Тело дёрнулось, как от удара током, стул под ним опасно качнулся, и Учиха едва не свалился на пол, чудом ухватившись за край парты. Тетрадь от резкого движения сдвинулась, карандаш покатился по столу и со стуком упал на пол. Лицо Саске за долю секунды из бледного превратилось в пунцовое, словно вареный рак. Рот открывался и закрывался, но наружу вырывалось только жалкое, нечленораздельное сипение, какие-то обрывки слов: «Это… не… я просто… тут…». Он пытался закрыть тетрадь, но руки дрожали так сильно, что пальцы соскальзывали с обложки. Он был в ужасе. В панике. В полнейшем, абсолютном, уничтожительном крахе. А Наруто… Наруто по-прежнему молчал. Он смотрел на этот спектакль, и где-то глубоко внутри, под слоем шока и ошеломления, зарождалось что-то тёплое, щекотное, незнакомое. Оказывается, смотреть, как невозмутимый Учиха Саске превращается в заикающуюся, красную от смущения катастрофу — это… весело? Нет. Это… мило? Чертовски мило. Он медленно протянул руку. Саске замер, глядя на него расширенными от ужаса глазами, словно кролик на удава. Но Наруто взял не Саске. Он взял тетрадь. Очень бережно, кончиками пальцев, он подтянул ее к себе. Саске издал какой-то булькающий звук, явно означающий протест, но Наруто не обратил на него внимания. Он открыл тетрадь шире, осмотрел разворот. Его собственное лицо смотрело на него с десятка маленьких рисунков. Корявые, местами нелепые, но нарисованные с таким вниманием, с такой любовью к деталям, что у Наруто перехватило дыхание. Потом, к вящему ужасу Саске, он начал листать. Страницы тихо шуршали в абсолютной, звенящей тишине класса. Пролистал назад. Черновики по разным предметам, какие-то записи, формулы, примеры. И ещё портреты. И ещё. Вписанные в стройный ряд черновиков, либо заполнившие собой целые страницы, как будто в тот момент автору было нечем заняться и он решил привнести немного творчества в серую обыденность формул по алгебре и химии. Вот он с нелепыми короткими хвостиками, как тогда, когда Сакура ему сделала причёску, пока он спал. Вот он корчит рожу Кибе. Вот он просто смотрит куда-то в небо, прислонившись к дереву. Большие рисунки, маленькие наброски, целые страницы, заполненные им одним. Им, Узумаки Наруто. Лицо Наруто при этом оставалось пугающе спокойным. Брови не нахмурены, рот не растянут в обычной улыбке. Только глаза чуть шире раскрыты, выдавая удивление, да румянец на щеках стал гуще и ярче. Он словно срок годности на молоке проверял — внимательно, методично, старательно. Саске, зажмурившись, ждал приговора. Он уже мысленно себя примерно миллион раз похоронил, причём самым унизительным образом. Сейчас Наруто засмеётся. Или наорёт. Или — что хуже всего — молча уйдёт с этим своим понимающим, жалостливым взглядом, оставив его одного, уничтоженного. Но Наруто не засмеялся и не ушёл. Он закрыл тетрадь. Постоял с ней в руках несколько секунд, смотря на обложку, словно переваривая произошедшее. Его взгляд скользнул по лицу Саске, но тут же метнулся обратно к тетради. Он не смотрел на самого Учиху, словно боялся, что если встретится с ним глазами, то тоже зальётся краской и не сможет сделать то, что собирался. Потом он медленно, очень аккуратно положил тетрадь обратно на парту. Ровно на то же место. Разжал пальцы. Те чуть подрагивали. Постоял так ещё мгновение, переминаясь с ноги на ногу, и Саске видел, как дернулся его кадык — Наруто сглотнул, то ли от смущения, то ли от волнения. И вдруг — быстро, порывисто, словно кидаясь в холодную воду, — Наруто наклонился. Саске даже не успел среагировать. Только почувствовал тёплое, чуть влажное прикосновение к своей правой щеке. Короткий, смазанный, абсолютно детский, невинный поцелуй. И запах. Запах жвачки и дешёвого шампуня, и чего-то ещё — тёплого, родного, летнего. В следующую секунду Наруто уже рванул к двери с такой скоростью, с какой обычно сбегал с уроков физкультуры. Кеды простучали по линолеуму коридора, эхо разнесло этот звук по пустой школе, а потом все стихло. Только стук захлопнувшейся где-то внизу входной двери обозначил финальную точку. За всю эту сцену — от начала и до конца — Узумаки Наруто не произнес ни слова. Саске остался сидеть. Один. В классе было тихо. Солнце уже почти село, и оранжевый свет сменился сиреневым, сумеречным. Тетрадь лежала перед ним. На обложке, в уголке, красовалась крошечная, почти незаметная капелька влаги — след от вспотевших пальцев Наруто. Учиха медленно, как робот, поднял руку и коснулся своей щеки. Кожа горела. То место, которого коснулись губы Наруто, пульсировало теплом. Он сидел так минуту. Две. Пять. Кажется, Саске только что признался. Кажется, он только что получил ответ "да". И, кажется, для этого вообще не потребовалось слов. Только дурацкие, корявые портретики в тетради на пружине. Где-то в коридоре раздались шаги — Ирука-сенсей, наконец, возвращался из учительской, что-то насвистывая себе под нос. Саске медленно, все еще в прострации, взял тетрадь и убрал её в сумку. Ему предстояло ещё пережить разговор с учителем. А потом — завтрашний день в школе. Он усмехнулся своим мыслям — нервно, растерянно, но уголки его губ предательски ползли вверх, и остановить их он был уже не в силах.
