Грань

В магазинчике ничего не поменялось — всё те же стеллажи с разномастным хламом, всё тот же запах пыли и ржавчины. И продавец неизменный, тоже словно припорошённый пылью: от старой клетчатой рубахи до намечающейся лысины. Старина Керн. — Гляди-ка, кто к нам вернулся. А я думал — ты завязал с Гранью. — Усмешка у него всё такая же неуловимо-гадкая. Когда охота въебать, но вроде и нет за что. Леон раздражённо дёрнул уголком рта, привычно потер кольцо на пальце, буркнул короткое: — Пытался. Ладно, возможно, на самом деле проблема была не в Керне. Возможно, кое-кто почти поехал мозгами за полгода в нормальном мире. Хотя, блядь, должно быть как раз наоборот! — Тебе как обычно, по минимуму? — Поняв, что болтать он не настроен, Керн перешёл на деловой тон. И, получив скупой кивок, хмыкнул: — Когда-нибудь Грань тебя сожрёт за твою жадность. Но ушёл в подсобку, собирать патроны, аптечку и фильтры. Хлам на полках был банальным прикрытием. На самом деле в пыльном магазинчике закупались всем необходимым для вылазок в Область Пространственного Наложения №3. В Грань. По-хорошему стоило остановиться сразу после пересечения периметра, проверить снаряжение, карты, план маршрута. Вместо этого он попёр напролом — наверняка со стороны выглядя полным долбоёбом. Башка разболелась — мозг совершенно обленился за полгода спокойной жизни, поле сканирования удалось раскинуть едва ли на сотню метров. Как будто вернулся на десяток лет назад, когда дар только-только прорезался. Ничего опасного обнаружить не удалось. Пара ярких точек позади — другие искатели. Которые, возможно, сейчас крутят пальцем у виска, смотря ему вслед. Какое-то смутное мерцание сбоку — пофиг, он не будет туда соваться. Вперёд. Вон туда, где темнеет сосновый лес, и дальше, дальше... В глубины Грани. К месту, в которое он не планировал возвращаться. К схрону, который когда-то был просто удобным местом для ночёвок. Потом — привычкой. Потом — проблемой. А потом Леон перестал искать для этого название. И теперь он, помятый и нервный, тащился назад, чувствуя одновременно стыд за свою слабость, облегчение и ещё что-то... К вечеру башка немного остыла. Во всех смыслах. Безопасная, истоптанная всеми, кому не лень, зона осталась позади. Последние полчаса он продирался сквозь поле, заросшее чем-то зерновым — пшеница, или ещё чего, хрен знает. С того края, где он начал бороздить это море жёлтых колосьев, как корабль бороздит морские волны, всё было обыденно и мирно. Здесь, примерно на середине гигантского поля, сельскую пастораль то и дело нарушало странное смутное движение тут и там. Дар подсвечивал целые полянки чего-то живого и не слишком доброго, пятнящие поле неравномерными кляксами. Обходить их становилось всё сложнее, да и сгущающиеся сумерки не помогали. Леон уже начинал жалеть, что полез — устроиться на ночёвку ближайшие пару часов явно не светило. Что же, всё как обычно. Добро пожаловать домой, искатель. ---- Запала хватило почти до рассвета. Головная боль превратилась в навязчивую мигрень, пульсирующую в висках так, что невольно прищуривались глаза. Но двигаться дальше без дара было бы ещё хуже — к концу чертова поля подозрительные кляксы практически слились, приходилось петлять, чтобы никуда не влезть. А влезать не хотелось категорически: он точно пару раз замечал гибкие черные щупальца, мелькающие среди колосьев. Нахрен. Вырвавшись наконец на простор, Леон ожесточенно отряхнулся, погасил фонарь и без того светивший едва-едва — не хватало ещё привлечь чье-то внимание. Отмахав ещё километр, принялся устраивать стоянку. Небо медленно светлело — близилось утро. Над головой шумели сосны, где-то в ветвях тихо попискивала ранняя птица, вдалеке смутно маячили какие-то странные развалины. В этом и была вся Грань. Смешение знакомого и чужого. Нечто третье, возникшее на стыке двух миров. Люди приходили сюда ради денег, добычи или адреналина. Зачем приходили в Грань те, с другой стороны, никто не знал. К полудню на горизонте появился знакомый ориентир — высокая черная скала с тучами черных точек, мельтешащих вокруг, как мошкара. Леон знал: если приблизиться, точки превратятся в крупных, зубастых и весьма опасных жуков. И в птиц. И в неясных тварей совершенно дикого вида. Пастух собирал вокруг себя уйму всякой живности: летающей, ползающей и бегающей. Приманивал, охранял и растил свое стадо. А затем в какой-то момент поглощал всех и перебирался на новое место. Леон скорее прострелил бы себе колено, чем приблизился к этой мертвой, на первый взгляд, скале ближе, чем на пару километров. Дураки находились, конечно — добычи там была уйма. Некоторые возвращались. Другие нет. Несколько раз он замечал следы — как совсем свежие, так и почти исчезнувшие. Ещё лет пять назад, пожалуй, это бы его заинтересовало. Но с некоторых пор Леон не слишком увлекался охотой. Он двигался быстро, почти безрассудно, словно пытаясь наверстать время, месяцы, на которые безнадежно опоздал. Двое суток вместо привычных четырех, почти без сна. Как наркоман. И когда впереди наконец появились очередные руины, в груди стало тяжело и больно. Внезапная неуверенность заставила сбиться с шага. Глупо. Нужный дом выглядел старым и брошенным снаружи. Как и десятки таких же вокруг. Но — что гораздо хуже — брошенным он оказался и внутри. (Нет-нет-нет). На столе, полках, на обивке дивана — слой пыли. Запах затхлости и плесени. Грань кишела жизнью. Фонтанировала ею. Эта чертова жизнь пробиралась везде, прорастала спорами, корнями, семенами — не избавиться. Словно вопреки мыслям, на глаза попался цветочный горшок, задвинутый в угол стола. Растение в нем давно сдохло. Леон хрипло выдохнул сквозь зубы и потер переносицу. Пальцы подрагивали. Блядь. А чего (кого) ты ждал? А потом Леон запер дверь, сбросил рюкзак, достал бутылку виски и позорно напился. Проснулся разом, как по щелчку. Распахнул глаза. Помогло не особо — в комнате было темно, голова всё ещё кружилась от выпитого. Пожалуй, даже выжратого. Бутылка в одно рыло. Он так и уснул на диване, неловко поджав ноги и прижимая к груди пустую бутылку. Ползти в спальню не было ни моральных сил, ни физических. Глаза слезились. Леон очень медленно и плавно потянулся к кобуре на бедре — с пистолетом он не расставался. Холодная тяжесть привычно легла в ладонь. Задержал дыхание, прислушался — ничего. А затем в темноте, совсем рядом, что-то шевельнулось. И раздался шелест. Сердце на миг сбилось с ритма, а затем застучало как бешеное. По загривку поползли мурашки. Он медленно запрокинул голову — прямо над ним из мрака проявилась белая, словно фарфоровая, маска. Черные глазницы, несколько симметричных трещин. Прямо на него дохнуло теплом чужого дыхания. Леон медленно выдохнул. И опустил пистолет. Пауза длилась и длилась, и в горле пересохло так, что голос мгновенно охрип. — Ты... (Пришел-пришел-пришел). П...привет. Маска сдвинулась. Исчезла в темноте, вместе с чувством, что совсем рядом кто-то есть. Тени в комнате снова всколыхнулись. А затем вспыхнул свет. Леон прищурился, прикрыл глаза рукой, но высоченная, тощая, чуждая фигура все равно осталась под веками. Непропорционально длинные руки и ноги, голова с рогами, загнутыми ото лба к затылку. Обманчиво тонкая изящная маска — единственное, что можно было счесть красивым. Но сейчас она расползалась, словно разбитая на несколько частей, а под ней пульсировало и отблескивало белизной зубов что-то совсем уж... — Вернулся, — констатировал Эйр, и костяные пластины у него на хребте защелкали, приподнимаясь. Леон съежился от этого взгляда из-под маски, от этого сухого и равнодушного тона. И да, знал он, что Эйр физически не может говорить по-другому. Знал, но... Почувствовал себя таким жалким. Слабым, ничтожным, предателем, что решил всё за обоих, но не смог. И приполз обратно. — Ага, — прохрипел он, сражаясь с колючим комом в горле (прости-господи-боже-как-я-скучал-прости-прости). Эйр как-то странно дернулся, пластины снова пришли в движение с костяным стуком и шелестом. И эта чертова маска-лицо, скрывающая за собой жуткую пасть, и полоска металла, блестящая на одном из рогов, там, куда сам Леон её надел. На миг показалось, что Эйр сейчас отступит ещё, развернется и уйдет, и внезапный ужас почти подбросил Леона с дивана. Он вскочил, пошатнувшись, не протрезвев окончательно, нелепо дернулся вперёд, почти впечатался в твердое худое тело. Прижался лбом ко лбу, дыша рвано и часто, почти со всхлипами. Встретился взглядом с желтыми глазами, а затем медленно поцеловал костяную маску — тонкую преграду между ним и уймой острых, опасных, нечеловеческих зубов. Преграду, что то и дело расходилась трещинами. И янтарные глаза потеплели. Прищурились. Нежно. Леон долго подбирал слова. Хотя начал ещё там, в человеческом мире — где пил, трахался и дрался, не получая от этого ни капли удовольствия. Начал, когда понял: ошибся. Попытался вернуться к «нормальной» жизни, не осознавая, что сам давно перестал быть нормальным. Кривой, неправильный, лишний. А здесь... Слов так и не нашлось. Леон молча протянул руку и погладил чёрный загнутый рог — тот самый, на котором блестело кольцо, точь-в-точь как его собственное. Эйр чуть повернул голову, подставляясь. Напряжение ушло; маска снова казалась цельной, трещины затянулись в едва заметные белые швы. Перебрались на диван. Сели вроде рядом, но не совсем — словно невидимая преграда всё ещё держала дистанцию. — Твой кактус засох, — внезапно произнёс Эйр. Сухо, бесцветно. Но пластины на загривке тихо, почти стыдливо зашелестели. — Ничего, — Леон сглотнул, покосился на пустой пыльный горшок на столе. — Принесу новый. — Как ты узнал, что я здесь? — спросил он тише. — Приходил время от времени. Оставил пару следилок. — Снова шелест, на этот раз смущённый. «Приходил. Кольцо моё носил не снимая, а кактус принципиально не поливал. Мелочный засранец». Леон ухмыльнулся, ёрзая по дивану, пока бедром не уловил жар чужого тела. — Я больше не уйду. Я... — Голос сорвался. Честность жгла изнутри, ломала рёбра, и он спешно выдохнул совсем не то, что готовил: — Я слишком долго тебя приручал. Эйр уловил эту уязвимость, принял её и ловко сделал вид, что не услышал. — Это я тебя приручил. Полгода подбрасывал тебе те кристаллы. Забыл уже? Леон фыркнул с облегчением. Не нашёл, что возразить, просто повернул голову и цапнул зубами за твёрдое плечо. В ответ — волна шелеста и чуть разошедшиеся швы на маске. Эйр обожал, когда тот так делал, хотя никогда бы в этом не признался. ---- Леон сидел в баре. Воздух разил пивом, потом и дешёвыми сигаретами. Музыка долбила по ушам. На соседнем стуле покачивался громила — лысый, с покатым лбом и колючим взглядом. Точь-в-точь тот, с кем Леон в последний раз подрался, получив сломанный нос и кучу ссадин. Давно. До того, как вернулся... Вернулся. Его внезапно прошибло липким ужасом. Безысходность сдавила горло. Гул музыки и голосов слился в невыносимый шум, ещё на мгновение он рванулся мыслью назад, пытаясь ухватить... А затем резко выдохнул и проснулся. Вдохнул с хрипом, прижал ладонь к груди — сердце колотилось, как бешеное. Ещё не до конца понимая, где он, Леон распахнул глаза и инстинктивно активировал дар. В темноте и тишине восприятие тут же высветило жаркое пятно совсем рядом. Стоит только протянуть руку. — Фу-у-ух... — облегчённый выдох сорвался сам собой. Всего лишь кошмар. Он подвинулся, прижался к твёрдому боку, обхватил руками, ощупывая знакомый рельеф: от основания рогов до выступающих костяных пластин на бёдрах и тыльной стороне рук. Эйр сонно шелестнул гребнем, вопросительно дрогнул, но обнял в ответ. Леон провёл ладонью по гладкой костяной маске, коснулся чувствительного основания рогов, изучая пальцами каждый выступ. Поняв, что его персональный монстр уже не спит, он сменил тактику: пошёл той же дорожкой, только теперь губами и языком. Он был сломан. Ненормален. Иначе почему всё это не вызывало отторжения? Хуже того — возбуждало. Прикосновение прохладной маски к шее. Горячее, тяжёлое дыхание. Мелкое, опасное покалывание, когда швы маски разошлись, выпуская на волю кошмарную пасть. Игольчатые зубы осторожно скользнули по коже — прямо туда, где под тонкой тканью бешено пульсировала жилка. Леон знал: для Эйра это тоже извращение. Дикое, неприличное. То, что по ту сторону Грани никто не делает. Значит, он здесь не один такой сломанный. И Леон прогибался навстречу. Хрипло стонал, закатывая глаза, впивался зубами в твёрдый, неподатливый рог — тот парадоксально отзывался теплом, будто живой. Сам раздвигал бёдра, обхватывал коленями жёсткое, совсем не человеческое тело. Эйр молчал. Его рот был занят: зубы чувствительно сжимали кожу на шее, так, что ещё чуть-чуть — и станет чересчур. Но не становилось. Леон не знал и знать не хотел, какой колоссальной выдержки стоит Эйру не причинить боли зубами, созданными именно для того, чтобы рвать. Он вообще был мало способен к размышлениям, особенно когда длинные ловкие пальцы обхватили его член (да, боже, у него стояло так, что почти больно; за полгода — пару раз с одноразовыми мальчиками-девочками, и всё не то...). — А-а-а, — он всхлипнул так позорно сладко, что сам немедленно смутился, стиснул зубы, но остановить инстинктивное движение бёдрами не смог. Эйр ответил горячечным громким шелестом и стуком пластин. И навалился сверху — тонкий, высокий, неимоверно твёрдый и тяжёлый, совершенно восхитительный. И Леон стонал, закрывая себе рот, пока Эйр не шепнул привычно равнодушным голосом: — Мне нравится, как ты звучишь. И было это интимно и чувственно до сноса башки, под аккомпанемент возбуждённого шороха и перестука. Эйр был выше. Намного. Если он выпрямлялся, каланча худая, то Леон утыкался носом ему в грудь. Поэтому трахаться лицом к ли... к маске было не слишком удобно. Да и вообще — Леон не очень любил быть снизу. И ни один из этих важных фактов не объяснял, почему сейчас он с такой жадностью и восторгом цеплялся пальцами за вздыбившиеся костяные пластины на худой узкой спине, подавался навстречу пальцам, что незаметно сползли с его поджавшихся яиц гораздо ниже. Эти тонкие, длинные, гладкие пальцы. Он не знал, не успевал отследить, сколько их оказывалось у него внутри — один, два, три... Чувствовал лишь тянущее, давящее на низ живота возбуждение, и наполненность, и удовольствие, пронзающее до самых печёнок, когда эти пальцы, двигающиеся — да-а-а, — толкались под правильным углом. И Леон задыхался, вздрагивал, выгибался, стонал, совершенно позабыв смущаться собственного голоса, слишком громкого в почти полной тишине. Только он, шелест Эйра, ставший почти фоновым, и неприличные хлюпающие звуки, когда он... Господи... Леон был весь мокрый, ему было жарко, от Эйра шпарило, как от печки, и это было невыносимо и одновременно хорошо. А затем его вздёрнули за колени вверх, отрывая от постели. Под поясницей оказалась подушка, так что поза стала совершенно бесстыдной. Пятки соскальзывали, и он сдался, раздвинул ноги, смотрел-смотрел-смотрел в жадные янтарные глаза, пока изящные пальцы сменялись гораздо более толстым... — Да-а-а, — задышал быстро и рвано, хватая воздух открытым ртом, беззащитно поджимая пальцы на ногах, плавясь, растворяясь в медленных, осторожных толчках. Пока Эйр наконец не прижался к нему бёдрами, и его чёртов член, невероятно горячий, длинный, под стать всему телу (восхитительный, да-да-да), распирал изнутри. А потом Эйр опустился сверху, прижал, распластал — и Леон закончился как человек. Он почти не помнил, как скулил и всхлипывал, и хватался за острые плечи, взбрыкивал, пытаясь то ли отстраниться, то ли насадиться глубже, потому что всего было слишком много. И эти бесконечные, мерные, безжалостные толчки, словно он трахался с машиной, и не выбраться, и даже ноющий, пульсирующий член не сжать в ладони. Оставалось прогибаться до боли в пояснице, подмахивать невпопад, скорее ломая ритм, чем помогая. Напрашиваясь. Ещё и ещё, пока тянущее, накатывающее удовольствие не скрутилось тяжёлым комом в животе, а член, мокро трущийся о чужой гладкий живот (недостаточно, душераздирающе сладко), не вжался как-то особенно приятно. И его прострелило, и выгнуло, и, кажется, он даже заорал. И кончил. Чтобы несколько секунд спустя охнуть и выругаться — на бёдра брызнуло обжигающе горячим, и Эйр, затрещав гребнем ликующе, взахлёб, рухнул сверху. Придавив намертво. Господи, кто бы знал, откуда в этой тощей каланче столько веса! А потом он лежал, невидяще пялясь в потолок и ёжась от лёгкой щекотки, пока горячие длинные пальцы медленно, почти медитативно скользили по коже — по ключицам, груди, животу, бёдрам. Очерчивали старые шрамы, родинки, выглаживали с трогательной нежностью. Узнавали заново. Застыли на миг на боку, на розовой выступающей полосе. — Этого не было, — тихо сказал Эйр. Леон вспомнил, сколько раз глупо нарывался, пытаясь добавить в пресную жизнь щепотку остроты. Идиотизм чистой воды. — Не было, — согласился он смущённо. И закрыл глаза, не желая развивать эту тему. Но прекрасно слыша, как в мерное фоновое шуршание вплетается встревоженный костяной стук. Наверное, это уже был диагноз — то, насколько легко он распознавал настроение Эйра по звуку. Как легко читал его, несмотря на то, что гладкая белая маска, заменяющая лицо, всегда оставалась безразличной, как и тихий ровный голос. Но, пожалуй, он подумает об этом в другой раз. --- Конечно, ни один из них не мог сидеть в Грани безвылазно. Это было ожидаемо. Работа, мать её. Реальная жизнь за стенами уютного домика. Но осознание неизбежности не мешало Леону немного нервничать. Всю дорогу обратно, к периметру, несколько дней в городе, пока разбирался с продажей добытого и покупкой необходимого. Ну ладно, он трусил! Иррационально и глупо боялся вернуться и снова обнаружить пыль и запустение. И о чёртовом кактусе как-то позабыл. Вот же ж... Конечно, опасения оказались напрасными. Ну, так он решил, с облегчением обнаружив чужие вещи, небрежно оставленные на столе и диване. Услышав знакомый и привычный шорох костяного гребня — Эйр его почуял и был рад. Но затем Леон зашёл в спальню, откуда вылетел через две секунды со сдавленным: — Блядь! — Эйр! Что это за херня?! Этот мудак возник как обычно бесшумно. Привычно наклонился, легонько боднул лбом в лоб. И лишь затем спросил: — Что? — В спальне. В банке! Леон снова опасливо заглянул за дверь. Посреди стола торжественно возвышалась большая, литров на пять, банка. А внутри двигалось, пузырилось и булькало нечто бесформенное. Мерзкое. То ли гриб, то ли кусок плоти. Леон молча, но очень выразительно ткнул пальцем в его сторону. Эйр озадаченно шевельнул гребнем. И коротко пояснил: — Растение. Вместо кактуса. Я знал, что ты забудешь. — Это не растение! Оно, нахрен, живое! — заострять внимание на том, что он и вправду забыл, не хотелось. — Зато не засохнет. Оно мошек жрёт. — Бож-же... Леон целых несколько секунд пытался сдержаться, но в итоге всё равно заржал, уткнувшись лицом в плоскую твёрдую грудь. И расслабился, когда его обняли в ответ. Ладно. Он как-нибудь переживёт. — Ради бога, только убери его из спальни.