В заключение

Достоевский - один из опаснейших преступников, которого было поразительно просто выловить. Кажется, когда его арестовывали, он сказал что-то вроде: "Я готов сесть в тюрьму, если от этого всем станет спокойнее. Удивительно, что кандалы на моих руках притупят вашу бдительность". Руководство по поимке стало параноить по поводу сказанного Федором, так и родился вердикт о переводе Достоевского в секретную тюрьму для эсперов "Мерсо". Та, как назло, находилась чуть ли не на краю света, потому перевозку Достоевского пришлось осуществлять при помощи, предоставленной другими тюрьмами. Проще говоря, перекидывать эспера из одной тюрьмы в другую, все более и более ближнюю к пункту назначения. В одну из таких сегодня пожаловал второй по возрасту член "Смерти небожителей". Он отслеживал местонахождение Достоевского, словно тот был посылкой, однако до этого дня делал это на расстоянии. Сегодня же был особенный день: последняя, по его мнению, даже юбилейная тюрьма перед той самой. В том, что Достоевский ожидает своей конечной переправы в одной из камер этой тюрьмы, Николай хотел убедиться лично. Для реализации плана пришлось попотеть: подорвать пару стен - скорее для поднятия настроения, нежели для проникновения, сыграть в переодевания с целью получить доступ к камерам и отключить их, и наконец освободить какого-то падкого на свободу заключенного, чтобы весь персонал бросил силы на его поимку и напрочь забыл о ценном грузе, что пылится у них за решеткой. И вот наконец заветная дверь в камеру к Достоевскому отперта. От перевозбуждения у Николая дергался кадык и спирало дыхание. Закрывшись, металлическая дверь издала не менее противный скрип, чем когда открывалась. "Дааа... Черт возьми, да..." - пробормотал он. Прямо в центре дальней стены, под единственным слабым, до периодического потухания, источником света сидела белая фигура. Для одного человека камера была поразительно большой. И пустой. Николай направился к манящему силуэту в сопровождении взволнованного цоканья своих же каблуков. Уже совсем вблизи силуэта Федора цоканье замедлилось и приобрело вальяжный характер, пока совсем не стихло. До чего завораживающая картина... Закованный по рукам и ногам Достоевский. Как только их тяжесть терпела хрупкая шея Федора? Белая форма в рыжих пятнах от размокшей ржавчины со стен складывалась в изгибах тела Достоевского особо пикантными складками. Но больше всего больное сознание незваного гостя будоражили затянутые широким черным ремнем глаза. То, что Николай не мог лицезреть по-родительски строгое выражение вишневых глаз, с лихвой компенсировала мысль о том, в каком неведении происходящего находился Достоевский из-за лишения его возможности видеть. Настороженный цоканьем каблуков вместо привычного шарканья сапогов надзирателей, Федор поднял свое выражавшее негодование лицо на Гоголя, что стоял вплотную к нему. И тому и другому в голову лезли мысли, которые хотелось озвучить, однако оба молчали. Первый молчал, потому что ворох заточений, в которых он побывал, научил его не задавать лишних вопросов, второй же сдерживал желание поприветствовать друга по причине того, что не хотел раскрывать свою личность, по крайней мере пока вдоволь не насладится своим положением таинственного посетителя камеры Федора. Все ранние планы покинуть тюрьму при первом же подтверждении нахождения в ней Достоевского отменились, как только он рассмотрел образ эспера и переварил его. Нет... Теперь в мозгу остались только хаотично вспыхивающие идеи развлечения с жестко ограниченным в своих возможностях Федором. Разогреться нужно было на чем-то легком. Руки в красных перчатках легли на уголки рта эспера. Большими пальцами Николай надавил на чужие губы, с целью их раздвинуть, однако те не поддавались и оставались неподвижными. Неужто то было проявлением страха Федора перед действием неизвестного гостя? Прелестно, если оно действительно было так, однако Гоголь не собирался отступать на первом же неповиновении. Сняв перчатки, Гоголь вновь пристроил свои руки ко рту Достоевского. В этот раз, протиснув ногти больших пальцев между губами и челюстями, рот с трудом все же удалось открыть. Из притягательной картины ровного ряда зубов и мягких красноватых стенок неба выбивался зажатый язык, который был словно приклеен к нижней челюсти. Не сильно боясь возможного укуса от Федора, одной рукой он стал отлеплять язык от челюсти. От старания держать язык на месте Федор издавал тихие кряхтения, а по его подбородку текла дорожка вязкой слюны. Рука оказалась сильнее - перед Николаем оголилось подъязычное пространство. С удивлением Гоголь обнаружил в нем оборванную цепочку и остроконечный крест. Если заключенным даже резинку из штанов вынимали под предлогом ее опасности, то что уж говорить о металлическом кресте. При его обнаружении изъятие было бы произведено мгновенно, потому-то Федор и спрятал свое сокровище во рту. Повертев крест между пальцами, Гоголь заботливо вложил его в прежнее место и прикрыл чужим языком. Наконец, сомкнув челюсти, Достоевский состроил гримасу серьезных раздумий о том, на кого же он сейчас в упор смотрит своими невидящими глазами. Кто-то на каблуках, кто-то носящий перчатки и главное - кто-то отличающийся любезностью вернуть ему крест... Догадок было слишком много, они все были далеки от действительности - чувствовал Достоевский. Сохраняя в голове образ смятенного лица Федора, Гоголь опустился на колени, ближе к торсу заключенного. Белая роба - какая же мелочь разделяла его ладони с бледной кожей. Снять форму в любом случае не вышло бы, а рвать не хотелось, следовательно разумным решением выходило ее задрать. Одной рукой Николай приподнял скрепленные вместе руки Достоевского, чтобы те не мешали ему творить его грязные дела, второй же рукой Гоголь уже обхватил край белой кофты. Камеры были лишены отопления, поэтому, как только оголилась лишь небольшая часть низа живота, Достоевского окатила крупная дрожь. Николая умилила чувствительность Федора к смене температур, и он продолжил беспощадно обнажать костлявое туловище. Когда кофта уже была вздернута до уровня груди, паяц остановился. Взору открылся вздрагивающий от прохлады и волнения впалый живот, а также ребра, кожа которых на удивление не обтягивала их ужасающе плотную. То, что в тюрьме Достоевский питался лучше, чем на воле, было полнейшим абсурдом, от которого Гоголю хотелось расхохотаться, однако вместо смеха шут решил занять свой рот кое-чем другим. Языком Гоголь провел отрезок от начальной точки у пупка до конечной у самого солнечного сплетения. Образовавшаяся мокрая линия была еще более восприимчива к холоду, чем остальной живот, оттого на Федора нахлынула вторая волна дрожи. Пока свободная рука оценивала узость чужой талии, язык не собирался останавливаться на достигнутом: уже через пару минут им, словно карандашом, было очерчено все от таза до нижних ребер. Поражало, с какой покорностью заключенный терпел все облизывания. Возможно ли, что они были самым приятным, что он испытал за последний месяц пребывания в неволе? Как завершение своего дегустирования, шут решил оставить укус где-нибудь на нагом участке тела. Выбор пал на место над правой стороной тазовой кости. Предвкушая недоумевающие лица тюремной комиссии при следующем осмотре Достоевского, Гоголь резво, но в то же время нежно прикусил бок своего друга. Тот от неожиданности издал неаккуратный звук, который тут же заглушил резкий стук смыкания его зубов. Чтобы разобраться в случившемся, Гоголь поднял голову и увидел свисающий со рта Федора крестик, который, по всей видимости, чуть не выпал из-за откровения голоса брюнета. Теперь у Николая обозначилась новая оценка работы: если он своими действиями заставит Федора выпустить изо рта крест, значит, посетил камеру Достоевского он отнюдь не зря. Прикрыв вконец продрогший живот, шут избрал промежность Федора своей следующей целью. На самом деле его еще когда-то давно посетила мысль о том, какого это - вылизывать гения вроде Достоевского. Как он себя поведёт, и будешь ли ты при этом ощущать свое превосходство? Однако эта мысль была не больше, чем мелким паразитом, которого породила беспросветная скука, потому она не удостоилась даже пары минут рассуждений в свою честь. Сейчас же эта мысль восстала из пепла, будто Феникс, на этот раз собираясь получить материальное решение возникающих по ней вопросов. Как же чудесно, что ножные кандалы Достоевского были на относительно длинных цепях. Это позволило сильнее развести тому ноги и сделать доступным ожидаемое место вылизывания. Дело оставалось за малым: стянуть с заключенного и без того спадающие штаны и прильнуть языком к отверстию задницы. Задуманное осуществилось, но Достоевский не повторил своих ошибок: когда горячий язык коснулся его отмороженной на бетонной скамье задницы, как бы сильно ему ни хотелось выдать блаженный стон, он не позволил себе больше рваного выдоха сквозь зубы. Ничего, это ведь было лишь начало. Федор обладал нечеловеческой выдержкой к пыткам, но такого ли характера? Язык прошелся по всем мелким складкам ануса, после чего ненадолго вернулся в рот, где смочился слюной, и вновь приник к чужому отверстию. Тяжело. Тяжело было терпеть даже не столько сладостные ласкания влажным языком ниже пояса, сколько растаптывающую честь и достоинство игру над собой. От беспрерывного лизания вокруг ануса скопилось слишком много слюны, из-за чего та начала стекать по ложбинке между ягодицами, растекаясь быстровпитывающейся лужицей по бетону. Гоголь с азартом продолжал свое незатейливое дело, вбирая ушами каждый вдох и выдох, издаваемый Федором со звериной горячестью. В какой-то момент простых полизываний стало чертовски мало, да и Федор как-то слишком к ним привык... Гоголь долго не раздумывая толкнул свой язык вперед, в ответ на что вылизанное отверстие пугливо сжалось и не пропустило напористого друга внутрь. Рука Николая, лежавшая доселе на худосочном колене, по воле самого Николая переместилась к распаленной дырке и слегка оттянула ее, чтобы зажатость той не мешала шуту вылизать Федора изнутри. Так и вышло: обжигающий язык сунулся в тугое нутро. Не размыкая зубов, Федор невольно издал приглушенный звук, задевая верхние регистры, когда язык Николая продвинулся до предела. Верхняя, нижняя, боковая - все стенки подвергались растяжке, все вбирали тепло языка и бесстыдно хлюпали от переизбытка между ними все той же слюны. В ритме с толчками маневренной мышцы в свой зад Федор страдальчески постанывал и так же страдальчески порыкивал, когда слышать свои стоны уже становилось до красноты ушей совестно. Крестик же все продолжал свисать со рта Достоевского, даже когда чужой язык завершил последний заход с особым оттягиванием мягкой стенки кверху. Окончив наконец вылизывание, Гоголь не сдержал себя от короткого и, если так можно выразиться, невинного поцелуя прямо в место возбужденно поджимающегося отверстия. И кто бы мог подумать, что Федор, молодцом выдерживая доселе все облизывания и вылизывания, потечет с кроткого сухого поцелуя в задницу? По всей видимости, он просто стал последней каплей перед тем, как живот охватила внутренняя чесотка, от которой хотелось биться в конвульсиях и жалко плакаться. С изнеможденным стоном нижняя челюсть заключенного, содрогаясь, бессильно отвисла книзу, как в то же мгновение цепочка с крестом невесомо соскользнула с нее и приземлилась на голову паяца, откуда скатилась по пышной челке прямиком тому в руки. Когда Николай увидел в своих руках крест, чувство, что теперь именно он вертит Достоевским как хочет, а не наоборот, озарило его лицо нечеловеческой улыбкой. Федор - игрушка Николая, до сего момента шут и впрямь не верил в то, что это реальность. От нахлынувшего эндорфина Николаю захотелось одарить свою жертву жарким поцелуем в губы, и он не смел себе в этом отказывать. Шут поднялся на ноги и согнулся пополам так, чтобы его лицо было противопоставлено лицу Достоевского. Однако кое-что непредвиденное помешало поцелую: за секунду до слияния губами Достоевский подался вперед и схватился ныне свободным ртом за цепочку на жилете Николая. Шут был озадачен, но Федора останавливать не собирался, его переполнил интерес к тому, что заключенный будет делать дальше. Достоевский перекручивал меж губ цепочку, внимательно изучая ее форму, поднимаясь все выше, к самому ее началу. Через некоторое время Федору все же удалось добраться до основания цепочки. Оно прикреплялось к пушистому красному помпону, в который Достоевский уткнулся носом, по-собачьи вдыхая запах своего мучителя. - Гоголь? - пазл сложился в неоспоримую картину, ошибок быть не может. -Ммммм~ Это правильный ответ! - к собственному удивлению Гоголя, его совсем не расстроило разрушение своего инкогнито, наоборот, радовала мысль, что в минимальном количестве имеющихся деталей Федор распознал именно его. - К чему ты устроил этот цирк? - Федор был зол, но не была ли та злость вытекающим из его смущения? - Свобода желаний. Свобода чувств, хи-хи~ - да, Федор его раскрыл, но он все еще связан, а у камер еще есть время до включения... - Могу ли я завершить начатое? - зачем ему разрешение? - Отдай мне крест и убирайся, пока ты не сдал всю нашу организацию, - Федор отвернул голову от источника голоса и завесился волосами. - И хотя я обо всем позаботился... Что будет, если я и впрямь тебя послушаюсь и уйду? - произнес Николай, разворачивая чужое лицо за подбородок обратно к себе. - Если наденешь мне штаны - ничего не будет, - Федор лжец. - Подумай еще раз, согреют ли тебя твои штаны? А я могу~ - Николай хотел доломать заключенного, хотел, чтобы тот признался в желании о большем. Федор молчал. С ужасом он понимал, что будет жалеть о любом своем решении. - Два вопроса: видит ли нас кто-нибудь и что ты подразумевал под возможностью меня согреть? - оба понимали: это были не вопросы, это было "да". - О, я буду греть тебя там, где тебе больше всего понравится, и представь себе - никто, кроме меня, этого не увидит~ - уломать Достоевского на близость - никогда еще Николая не брала такая гордость за самого себя. - Бес, - заключенный мысленно приготовил себя к худшему. Отложив крест, Гоголь потянулся освободившейся рукой к еще не обсохшему заду. Уложив голову в изгиб чужого плеча, шут парой пальцев принялся массировать дырку Достоевского так, словно парой минут ранее в ней не было проворного языка. Партнеры издавали совершенно разные звуки: заключенный неловко и нервно кряхтел от того, что пальцы уже всовывались ему по вторые костяшки, а паяц, напротив, расплывался в мурчании от удовольствия, что ему доставляло происходящее. Николаю все нравилось: его раздвигающиеся пальцы ублажала тугость ануса Достоевского, а щека делилась теплом с закованной жилистой шеей заключенного. - Будто четверти часа игр тебе было мал- -собственный стон перебил Фёдора: прямо внутри пальцы надавили куда-то, куда и нужно было надавить. - Ты даже не представляешь, насколько мне было мало... - Николай одним прищуренным глазом наблюдал исподлобья, как Достоевский больно кусает свои губы. Пальцы не отпускали приятного места, до которого доселе не дотягивался язык, потому Федор потянул ко рту закованные руки. - Оставь в покое свои бедные губы и ногти и просто дай мне тебя услышать, - своей свободной рукой Гоголь остановил чужие руки, потому что знал, что Достоевский тут же начнет по своему обычаю грызть ногти, лишь бы отвлечь и заткнуть себя, а шут этого совсем не хотел. К двум уже имеющимся пальцам присоединился третий. В этой холодной камере Федор уже давно согрелся благодаря Гоголю, но теперь его и вовсе одолевала адская жара, от которой смольные волосы липли к шее, а с лица, затянутого ремнем, редкими каплями скатывался пот. Достоевский был на грани, до перехода через которую Гоголь не собирался доводить его одними пальцами. Потому, закончив растяжку своего друга, Николай принялся снимать свои брюки. Шут откинул голову, когда его стояк, который оставался доселе незамеченным из-за больно уж притягательного вида заключенного, оказался высвобожденным. Зуд вместе с болью от задержки ударили паяцу в голову, медлить было нельзя. Вылизанный и растянутый Достоевский заманивал Николая своими подрагивающими коленями. - Рано или поздно, но это должно было случиться, - произнес Николай, вновь уложив голову Федору на плечо, одновременно с этим приставив свое возбуждение к отверстию заключенного. - Грешник, - замерши в ожидании дальнейшего, прошептал Достоевский. - Мы оба, - тем же шепотом ответил Федору Николай, после чего несдержанно толкнулся вперед. Достоевский инстинктивно сдавил бедра Гоголя своими голенями, когда почувствовал его член в своей заднице. Обхватив руками закованного Федора в манере объятий, шут толкался все глубже и глубже. Мокрый от слюны анус развратно хлюпал от каждого движения в себе, а цепь на шее заключенного гремела каждый раз, когда Федор подавался вперед от переизбытка ощущений. Дополнял эту симфонию голос Федора, в котором он перестал себе отказывать: он выдавал всевозможные вариации - шел в ровном стоне, затем сходил на томный выдох, надламывался в особо подходящих моментах и жалобно скулил. Многообразие самых пошлых звучаний сносили Николаю башню, которая и без того не особо устойчиво стояла на своем месте. Достав уже членом простату Федора, паяц принялся вколачиваться точно в нее, неравномерно ускоряя темп. Достоевскому казалось, что он совсем скоро расстанется с жизнью, настолько давно с ним никто не вытворял таких безумств. От особо ревностных толчков Федор съезжал вниз по бетонной стене, все больше и больше накрываясь телом в шутовском костюме, однако цепь не бесконечная, и вот, вновь съезжая на одном из кульминационных толчков, Достоевский почувствовал, что шейная окова давит на дыхательные пути с невообразимой силой. От распирающего анус члена и ощущения, что он вот-вот задохнется, Федор позорно отдался сухому оргазму, сопровождая свой экстаз самым громким стоном, на который только был способен обладатель от природы тихого голоса. Николай, заслышав опьяняющий стон заключенного и почувствовав спиной, как поджимаются пальцы на ногах Федора после его оргазма, на секунду ощутил себя в раю. Достигнув пика, Гоголь покинул тело друга и кончил ему на оголившийся в процессе соития живот. Шаги. Не успели небожители прийти в себя, как оба заслышали шаги, приближающиеся к камере. Действовать нужно было быстро... Увидев, как четно заключенный пытается усадить себя в прежнее положение, и поняв, что Достоевский со своим здоровьем после случившегося уже не жилец, Гоголь достал из кармана своего жилета платок и трепетно вытер живот друга, а затем надел тому тюремные штаны, приведя тем самым в надлежащий вид. Натягивая уже свои брюки, паяц понял, что прощальная нота не будет прощальной без заветного поцелуя с Федором, который за все прошедшее время ему так и не удалось осуществить. Времени на желанный поцелуй не было, оттого Гоголь взял лежавший рядом крест Достоевского и поцеловал его. Вверив оцелованный крест заключенному в рот и пробормотав тихое: "До скорой встречи", Гоголь исчез за своим плащом.