Золотой дом (La Casa de Papel)

Телефоны собирал Фокси. Он шёл вдоль рядов сидящих на полу людей. В одной руке у него был раскрытый пакет, в другой блокнот стикеров и маркер. Он останавливался перед каждым, присаживался на корточки, чтобы оказаться на одном уровне, и говорил негромко, почти вежливо: — Телефон и имя. Люди отдавали. Под прицелом отдают всё. Фокси брал аппарат, спрашивал имя, писал его маркером на жёлтом стикере — аккуратным, красивым почерком и заклеивал им экран. Телефон с именем летел в пакет. В этом было что-то страшнее крика. Двэкки пугал толпу громом; Фокси пугал тем, что был спокоен и методичен, как человек, переписывающий инвентарь. — Зачем имена? — не выдержал кто-то. — Чтобы вернуть телефон тому, чей он, — мягко ответил Фокси, не поднимая глаз от стикера. Я смотрел, как растёт пакет с чужими именами, и думал, что Профессор просчитал даже это. Связь с внешним миром обрезана, но не выброшена — она лежит у нас, рассортированная по именам. В нужную минуту любой из этих телефонов снова заговорит — туда, куда укажет Профессор. Одежду раздавал Паппим. Если Фокси отбирал у людей связь, то Паппим отбирал у них лица. Он выкатил в зал тележки с розовым, горы одинаковых комбинезонов и масок — и взялся за дело с тем сосредоточенным, почти болезненным усердием, с каким делал всё. Любитель порядка наконец дорвался до задачи по себе: рассортировать, раздать, проследить, чтобы каждый надел. — По одному. Встаём, берём костюм. — Голос ровный, как у инструктора по технике безопасности. И зал начал розоветь. Это было жуткое зрелище то самое, ради которого всё и затевалось. Один за другим обычные люди — гримёры, осветители, охрана, случайные посетители натягивали неоновые комбинезоны и опускали на лица одинаковые маски. И мы семеро пока ещё растворялись в ней без следа. Вот в чём был фокус. Снайпер на крыше напротив теперь видел в окнах не «грабителей и заложников», а сотню одинаковых розовых фигур. Где волк, где овца не различить. Паппим обошёл ряды, поправил пару сбившихся масок, как поправляют криво висящую картину, и удовлетворённо оглядел сделанное. — Вот так, — сказал он тихо, сам себе. Сандо равным быть не желал. Тот самый дежурный по зданию нервный, с вечно мокрым лбом, лет пятидесяти, даже в розовом костюме умудрялся держаться так, будто он тут не заложник, а пострадавшая сторона при исполнении. Он первым стянул маску повыше, чтобы говорить, и первым начал собирать вокруг себя недовольных. — Я отвечаю за это здание, — повторял он вполголоса соседям. — Я знаю тут каждый коридор, каждую дверь. Если кто и сможет с ними договориться или вывести людей то я. Держитесь меня. Он лез к Двэкки с требованиями: воды, лекарств для пожилых, отдельного туалета, «человеческих условий» наполовину из заботы о людях, наполовину чтобы выторговать себе особое положение. За Лисой пришёл Двэкки. Профессор отдал приказ в наушник коротко: «Звезду — отдельно. Она дороже всех остальных, вместе взятых. Береги её». Лиса была главным козырем: пока знаменитость сидит в общем зале, она — одна из ста; но в отдельной комнате, под камеру, она становится лицом всей осады, тем, ради кого вся страна прилипнет к экранам. Двэкки подошёл к ней мягко настолько, насколько можно подойти к человеку с оружием. — Вставай. Пойдёшь со мной. Лиса поднялась медленно, держа спину прямо даже в нелепом розовом костюме, даже с маской в руках. Звезда оставалась звездой. И тут вскинулась та, что сидела рядом, вцепившись в её рукав. — Нет. Нет, куда вы её? — Сэбом подхватилась следом, забыв про страх, забыв, что у него в руках. — Я с ней. Пожалуйста, я её ассистентка, я не могу её одну, она… куда вы её ведёте?! Двэкки повернулся к ней. — Сядь, — сказал он, и вышло мягче, чем он хотел. — Сэбом, всё хорошо, — Лиса сжала её плечо, заставляя себя улыбнуться. — Сядь. Делай, как он говорит. Сэбом опустилась обратно, но глаз с Двэкки не сводила, пока он уводил Лису, будто запоминала его, будто решала, можно ли ему верить. А Двэкки, уводя звезду, один раз оглянулся на неё через плечо. А в это время на другом конце города не спала женщина. Она не спала уже которую ночь. Бессонница ходила за ней по пятам последние месяцы — с тех пор как она ушла на больничный, сбежала, по сути, с работы, которая выжала её досуха. Врач называл это умным словом, она называла это просто: глаза закрываются, а голова не выключается. Под утро она наконец задрёмывала, чтобы через час проснуться с колотящимся сердцем, и так по кругу. В эту ночь, как всегда, она лежала, глядя в потолок, считая трещины вместо овец, когда зазвонил телефон. Служебный, который она специально отложила в дальний ящик, уходя «отдыхать». Она дала ему прозвонить трижды, четырежды и не подходила. Она ведь сбежала именно от этого: от ночных звонков, от голосов в трубке, от чужих кризисов, которые становились её кризисами. Пусть звонит. Пусть найдут кого-нибудь другого. Телефон смолк. И тут же зазвонил снова. Она села в темноте, потёрла лицо. И, сама не зная зачем, потянулась не к трубке, а к пульту. Включила телевизор, просто чтобы в комнате стало не так тихо. Экран залил её бледным светом. На всех каналах было одно и то же: оцепленное здание, мигалки, бегущая строка, вертолёт где-то в ночном небе. «Захват… десятки заложников… среди удерживаемых предположительно…» — и дальше имя, от которого даже у неё, не спавшей третьи сутки, ёкнуло: имя той самой певицы, чьи песни крутили из каждого окна. Телефон зазвонил в третий раз. Она посмотрела на экран, на трубку. На дрожащий в ночи кадр с оцеплением. Несколько секунд сидела неподвижно — уставшая до костей женщина, которой так хотелось, чтобы это досталось кому угодно другому. Потом сняла трубку. — Да, — сказала она хрипло. — Да, я вижу. Я смотрю новости. — Пауза. Она закрыла глаза. — Сколько у меня времени, чтобы доехать? Она положила трубку, встала и пошла одеваться — не выспавшаяся, выжатая, с гудящей от бессонницы головой, на самое тяжёлое дело своей жизни. Спать, похоже, в ближайшие дни ей всё равно не светило. Заложников фотографировали по одному. Профессор хотел знать в лицо каждого, кого мы держим. Поэтому в углу зала поставили белую стену, и люди по очереди подходили, смотрели в объектив. Имя со стикера, лицо, кадр. Папка Профессора пополнялась: теперь он знал не только, сколько у нас людей, но и кто они. Кто из них чиновник, кто охранник, кто просто случайно зашёл в это утро и попал в самый страшный день своей жизни. Мы сняли маски. Все. В открытую. Я думал, Профессор велит беречь лица до последнего, но нет. «Маски для улицы, не для зала, — сказал он в наушник. — Пусть снаружи гадают. А внутри незачем потеть. Заложники всё равно никуда отсюда не выйдут раньше нас». И семеро розовых фигур, одна за другой, открыли лица прямо там, посреди зала, на глазах у сотни пленников. Это был расчётливый жест силы. Преступники, которые не прячутся, страшнее тех, кто прячется: мы будто говорили нам всё равно, что вы нас видите, потому что вы отсюда не уйдёте, пока мы этого не позволим. По рядам заложников прошёл шепоток, кто-то вжал голову в плечи, кто-то, наоборот, жадно вглядывался в наши лица, пытаясь запомнить. Я поймал себя на том, что снять эту душную скорлупу облегчение, какой бы холодок ни шёл от сотни смотрящих глаз. Что не помешало Квокке опозориться. Он умудрился просочиться к той комнате, куда Двэкки отвёл Лису, якобы «проверить периметр». Я не сразу понял, что он задумал. А когда понял, было уже поздно: наш хакер, гроза систем безопасности, человек, отключивший целому зданию мозги, стоял перед знаменитой певицей-заложницей с открытым лицом и мялся, как школьник. — Слушай, — сказал он ей вполголоса, оглядываясь, не видит ли кто. — Я понимаю, момент так себе. Очень неподходящий, да. Но я твой… как бы это… с первого альбома слушаю. У меня твоя песня на будильнике стоит. — Он сунул ей маркер и чужой стикер с чьим-то именем. — Можешь расписаться? Лиса уставилась на него с таким лицом, что я бы на его месте провалился сквозь мраморный пол. — Ты… берёшь у меня автограф. Посреди ограбления, — медленно произнесла она. — Ну так момент-то когда ещё выпадет, — резонно заметил Квокка. Дальше я увидел только розовую молнию. Ббоки возник из ниоткуда, как всегда возникал в нужный момент, молча ухватил Квокку за шиворот комбинезона и поволок прочь — деловито, без единого слова, как уволакивают расшалившегося щенка от чужой тарелки. Квокка, спотыкаясь, ещё пытался дотянуться маркером: — Да я почти! Одну закорючку! Ббоки, ну Ббоки же… — Идём, — только и сказал Ббоки, не оборачиваясь, и убрал чужой стикер обратно. — Веди себя как грабитель. — Грабитель тоже человек! — возмущённо донеслось из утаскиваемого Квокки. Лиса проводила эту сцену взглядом и вдруг, впервые за всё утро, коротко, недоверчиво фыркнула. Кажется, в этот миг она перестала до конца нас бояться. Что, наверное, тоже входило в чей-то расчёт. Хотя нет это просто был Квокка. Он умел делать так, что страх в комнате становился чуть меньше. Даже когда не собирался. Я в это время занимался обратным, ходил по залу с блокнотом и собирал страх в полезное русло. Профессор велел: «Никто не должен умереть от глупости. Не от пули — от глупости. Узнай, кто на лекарствах». И я ходил между рядов розовых фигур, садился на корточки, как до меня Фокси, и спрашивал тихо, по списку: — Аллергии есть? На что? Диабет? Инсулин при себе или дома остался? Сердечное кто-нибудь принимает? Астма, ингалятор? Беременные? Кто на таблетках говорите. Люди отвечали — сначала с опаской, потом охотнее. Оказалось, человеку под прицелом до странности важно, чтобы кто-то спросил, не станет ли ему плохо. Пожилой мужчина с давлением. Девушка с тяжёлой аллергией на орехи — пометил, чтобы кейтеринг не убил её раньше нас. Кто-то с инсулином в сумке, которую отобрали, — отправил Фокси найти сумку. Я записывал всё аккуратно, имя к имени, и ловил себя на дикой мысли, что веду себя как медбрат, а не как человек с оружием. Завтрак раздавал Джиринет. Я не ожидал, что именно он. Думал, опять Двэкки или Паппим. Но Джиринет сам встал во главе — холодный, собранный, в безупречно сидящем розовом и руководил раздачей так, будто это не вода и булки для перепуганных пленников, а военная операция. Двое наших катили тележки, он распределял: ряд за рядом, по одному, никого не обделить, никого не выпустить из-под контроля. — По порядку. Никто не встаёт без разрешения. Он сам сказал вслух то, что я только что думал про себя. Может, поэтому он и взялся за раздачу — чтобы напомнить всем, и нам в том числе, что забота тут не чувство, а инструмент. И всё же я заметил: проходя мимо того пожилого мужчины с давлением, которого я отметил в блокноте, Джиринет, не меняясь в лице, поставил ему воду первой и лишнюю булку, будто случайно. Никто, кроме меня, не увидел. Я начинал собирать его по таким мелочам, этого человека-стену. Йогурт для Ббоки. Вода для старика. Он раздавал заботу так, словно стыдился её, и прятал под словом «расчёт». А Лису кормили иначе. Пока сотня заложников на полу получала воду и булки, для звезды в её отдельной комнате накрыли стол. Со скатертью невесть откуда, с горячим, с приборами, с водой в стакане, а не в пластике. Профессор распорядился лично: «Она — лицо этой осады. Вся страна должна знать, что её сокровище у нас как сыр в масле. Голодная, помятая звезда на экране — это сочувствие к ней. Сытая, спокойная — это унижение для тех, кто снаружи и ничего не может сделать». Двэкки сам принёс ей поднос. Поставил, потоптался, зачем-то поправил несуществующую складку на скатерти. — Ешь, — буркнул он. — Это не отрава, клянусь. Я сам пробовал. В смысле — не с твоей тарелки, я отдельно… ну, в общем, нормальная еда. Лиса оглядела стол, потом его. — У вас там люди на полу сидят с сухой булкой, — сказала она ровно. — А мне скатерть и горячее? — Ты важная, — честно ответил Двэкки. — Они нет. Не я придумал, так устроено. — Это отвратительно. — Ага, — легко согласился он. — Зато сытно. — И, помолчав, добавил тише, без своей вечной бравады: — Если хочешь, я твоей ассистентке тоже сюда что-нибудь занесу. Той, которая за тебя в драку лезла. Чтоб ты не давилась этим в одиночку. Лиса посмотрела на него уже иначе. Будто впервые увидела под розовым костюмом не «грабителя номер такой-то», а человека, который зачем-то подумал о Сэбом. — Занеси, — сказала она тихо. — И передай ей, что я в порядке. Это для неё важнее обеда. Двэкки кивнул и вышел быстрее, чем стоило бы. А ближе к полудню мы с Квоккой снова оказались вдвоём. Так вышло — он нашёл предлог, я не стал искать причину отказать. Тот же глухой коридор, где вчера было всё. Здесь, вдали от чужих глаз и от заложников, можно было на минуту перестать держать лицо. Мы просто стояли, привалившись к стене, в этом коротком затишье посреди безумия, и молчали. И мне было страшно сказать хорошо. — Либит, — начал он тихо. И что-то в его голосе заставило меня насторожиться. — Я хочу тебе кое-что сказать. И это против правил. Сильно против. — Тогда не говори, — быстро сказал я. Я уже знал. Я чувствовал, к чему он клонит, и заранее хотел остановить. — Меня зовут Джисон, — сказал он, не слушая. В коридоре стало очень тихо. Он только что отдал мне единственное, что Профессор запретил отдавать кому бы то ни было. Имя. То, за что тянут. То, чем убивают. Он положил его мне в руки, как кладут что-то хрупкое и бесценное, и смотрел на меня открыто, без своей вечной защитной усмешки. — Зачем ты это сделал, — выдохнул я. Не вопрос. Почти злость. — Ты с ума сошёл? Имя это первое, что Профессор запретил. Первое! Ты только что дал мне то, чем тебя можно убить. — Знаю, — спокойно сказал он. — В том и смысл. Я не хочу больше «без последствий», Либит. Я думал, что хочу легко и ни к чему не обязывающе, — и не могу. Не с тобой. Я хочу больше. И чтобы ты понял, что это всерьёз, я отдаю тебе то, чего здесь не отдают никому. Свою настоящую жизнь. Теперь она у тебя в руках. Это и есть доверие — когда кто-то держит то, чем может тебя погубить, а ты всё равно спишь спокойно. Меня будто окатили холодной водой. Потому что я уже слышал это однажды — не словами, делом. Один человек тоже держал в руках всё, чем мог меня погубить. Я доверился ему целиком, без остатка. А он сдал меня полиции в то утро, когда я меньше всего ждал, и я очнулся в наручниках, с дырой в груди, считая повороты в фургоне. — Не надо, — сказал я, и голос дрогнул. — Не делай этого. Я уже отдавал кому-то всё. И меня предали. Сдали с потрохами, ровно за то, что я подпустил близко. Я поэтому здесь, понимаешь? Не могу опять отдать кому-то нож и подставить горло. Квокка шагнул ближе. Не отступил, не испугался моего тона. — Я не он, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не знаю, кто тебя предал, и не хочу знать, пока ты сам не захочешь сказать. Но я — не он, Либит. Я прошу только не сравнивать меня с тем, кто тебя сломал. Я молчал. В груди дралось всё разом: страх, который держал меня в живых два месяца, и это глупое, тёплое, рвущееся наружу, чему я даже не давал названия. — А я не могу сказать тебе своё, — выговорил я наконец. — И не говори, — мягко ответил он. — Я подожду. Я, в отличие от тебя, умею ждать. — Уголок его рта дрогнул в той самой улыбке. — Просто знай: я Хан Джисон. И я никуда не денусь. Даже если ты будешь очень стараться меня прогнать. Он отстранился, оставив меня одного в этом глухом коридоре с чужим настоящим именем в руках, как с гранатой без чеки.