Гитара нас связала.

      Мир для Лексы всегда был набором переменных, которые можно и нужно контролировать. Формула успеха была выведена безупречно: престижный юридический факультет, стопроцентная посещаемость, высший балл по каждому семинару, идеально выглаженный воротничок блузки. Она была переменной «х» в безупречном уравнении своей семьи — той самой, что всегда равна успеху.       Её утро начиналось в 6:45. Не в 6:40 и не в 6:50. Ровно в 6:45. Контрастный душ, чтобы взбодрить не столько тело, сколько разум. Завтрак, состоящий из половины грейпфрута и зелёного чая без сахара. Никаких лишних калорий, никаких лишних эмоций. К 7:30 она уже сидела в библиотеке, перечитывая конспекты по гражданскому праву, хотя знала их наизусть. Это был ритуал. Ритуал создавал иллюзию порядка.       Но порядок был лишь фасадом. Внутри, под этим безупречным, отполированным до блеска льдом, бушевал ураган. И у этого урагана был свой тайный язык. Язык, который Лекса ненавидела и любила одновременно.       Это происходило по вечерам, когда университет затихал. Когда все нормальные студенты шли в бары или на свидания, Лекса запиралась в своей комнате в общежитии. Она садилась за стол, доставала из ящика толстую тетрадь в кожаном переплёте и простую чёрную ручку. В этот момент её спина выпрямлялась ещё сильнее, а взгляд её зелёных глаз становился жёстким и колючим.       Она не писала о любви. Любовь была непозволительной роскошью, слабостью. Она писала о лицемерии. О том, как декан факультета смотрит сквозь пальцы на списывание «золотых» детишек. О том, как её собственная мать на званом ужине улыбается человеку, которого в кулуарах называет мошенником. О том, как вся система, которую она должна была защищать, прогнила изнутри.       Слова ложились на бумагу резкие, хлёсткие, как пощёчины. «Ваши клятвы — лишь чернила на дешёвой бумаге, А ваши законы — решётки для тех, у кого нет денег. Я смотрю на вас из зала суда и вижу не вершителей правосудия, А стаю гиен в дорогих костюмах».       Она перечитывала написанное и кривила губы. Это было слишком. Слишком честно. Слишком опасно. Это были мысли преступницы в её голове. Мысли той Лексы Вудс, которой никогда не должно было существовать.       С раздражённым шипением она вырывала страницу. Звук рвущейся бумаги был единственным громким звуком в её идеальной тишине. Она комкала лист и с силой бросала его в корзину для мусора. Идеальный удар. Идеальный бросок.       Затем она закрывала тетрадь, убирала её в самый дальний угол ящика и запирала на ключ. Она вставала, подходила к зеркалу и смотрела на своё отражение. Холодный взгляд её зелёных глаз, идеальная осанка.       — Ты станешь лучшей, — шептала она своему отражению тоном, не терпящим возражений.       И отражение кивало в ответ.       На следующий день она снова будет «Ледяной королевой». Студенты будут расступаться перед ней в коридорах, преподаватели — ставить в пример. Она будет носить свою броню из кашемира и высокомерия так же легко, как другие носят домашнюю одежду. Никто не должен был знать о яростных стихах в мусорной корзине.       Никто.       Но иногда этот безупречный порядок нарушался. Раз в неделю, по пути из главного корпуса в библиотеку, она проходила через парк. И каждый раз она невольно замедляла шаг у одной из скамеек. Там сидела девушка. Неухоженная копна светлых волос, собранных в небрежный хвост, старая толстовка с капюшоном и... гитара.       Лекса никогда не останавливалась. Она ускоряла шаг, убеждая себя, что опаздывает на встречу с научным руководителем или просто хочет избежать шума. Но правда была в том, что эта простая мелодия — тихая, немного сбивчивая — проникала сквозь её броню. Она диссонировала со всем её миром строгих правил и логики. Эта музыка была живой, дышащей, неправильной. И именно поэтому она заставляла что-то внутри Лексы замирать.       Она проходила мимо, сжимая ремень кожаной сумки побелевшими пальцами.       «Это непрофессионально», — думала она.       «Это отвлекает», — убеждала она себя.       В этот вечер всё шло по плану до того самого поворота к парку. Небо, ясное ещё минуту назад, внезапно почернело. Хлынул ливень — холодный, колючий осенний дождь. Мир вокруг превратился в размытое серое пятно.       Лекса инстинктивно потянулась к зонту-трости в своей сумке и уже собиралась раскрыть его над собой и бежать дальше по мощёной дорожке к спасительному навесу библиотеки. Но её взгляд зацепился за скамейку.       Девушка с гитарой никуда не ушла. Она сидела под проливным дождем, капли стекали по её лицу и рукам. Гитара на её коленях уже потемнела от влаги. Люди вокруг разбегались кто куда — кто-то под деревья, кто-то просто ускорял шаг под своими зонтами. А она... она просто сидела и смотрела на струны так, словно не замечала стихии.       Лекса застыла на месте. В её голове пронеслись десятки мыслей: «Она простудится», «Инструмент испортится», «Это не моё дело». Но все они были сметены одной простой и иррациональной мыслью: «Я не могу просто уйти»       Это было чуждо всему её существу — импульсивность, порыв. Но ноги сами понесли её вперёд. Она подошла к скамейке и молча раскрыла зонт над головой девушки.       Та вздрогнула и подняла голову. Их взгляды встретились всего на секунду — испуганный и растерянный голубой против привычного холодного зелёного. Лекса не сказала ни слова. Она просто стояла рядом под зонтом, держа его ровно над ними обеими, пока дождь барабанил по плотной ткани.       В этот момент идеальный мир Лексы Вудс дал первую трещину.       Девушка моргнула, с длинных ресниц сорвались капли воды. Она смотрела на Лексу так, словно та была призраком или персонажем из её собственных стихов — чем-то невозможным и неуместным в этой холодной реальности. Её пальцы, сжимавшие гриф потемневшей от влаги гитары, побелели.       Лекса стояла неподвижно, чувствуя, как ледяная вода стекает по голенищам её дорогих сапог. Это было абсурдно. Она, которая всегда избегала этого места и этого хаотичного звука, теперь добровольно мокла под одним зонтом с его источником. Зонт был большим, рассчитанным на защиту не только головы, но и делового костюма, и сейчас он казался до смешного огромным для двоих на пустой скамейке. Воздух между ними наполнился запахом озона, мокрой земли и чего-то едва уловимого — возможно, дешёвого шампуня.       — Ты... испортишь инструмент, — голос Лексы прозвучал непривычно глухо, почти хрипло. Она сама удивилась тому, что нарушила тишину первой. Слова были неуклюжими, лишёнными привычной юридической точности. Они звучали как обвинение, хотя она хотела проявить заботу.       Девушка наконец разжала пальцы, отпустив гриф. Гитара осталась лежать у неё на коленях, беззащитная и уязвимая.       — Он старый, — тихо ответила она. Голос у неё был мягкий, немного сиплый после холода. — Ему уже ничего не страшно.       Её взгляд скользнул по безупречным складкам пальто Лексы, задержался на кожаной сумке строгой формы, на идеальных стрелках на брюках. В этих глазах не было ни восхищения, ни зависти, лишь спокойное, изучающее любопытство. Для неё эта промокшая девушка была просто частью пейзажа, а вот появление «ледяной королевы» под проливным дождём стало настоящим событием.       Лекса почувствовала себя неловко под этим прямым взглядом. Она привыкла к другим реакциям: страху, подобострастию, восхищению. Этот прямой, открытый интерес сбивал с толку.       — Тебе нужно уйти отсюда, — сказала Лекса, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Дождь скоро не кончится.       — Я ждала, пока люди разойдутся, — призналась девушка, кивнув на опустевшую аллею. — Не хотелось играть для пустоты.       Внутри Лексы что-то дрогнуло. Эта фраза была слишком поэтичной, слишком честной. Она резонировала с теми строчками про гиен в дорогих костюмах, которые она час назад яростно комкала и выбрасывала. Та, другая Лекса внутри неё, запертая на ключ, жадно прислушивалась к этому простому диалогу. Идеальный порядок рушился, и вместо паники Лекса ощутила странный, пугающий покой.       Ливень начал стихать, превращаясь в мелкую, противную морось. Девушка вздохнула и осторожно подняла гитару, прижимая её к груди, словно ребёнка.       — Спасибо, — сказала она, вставая. Капли с веток ближайшего клёна падали им на плечи. — За зонт.       Она сделала шаг назад, готовясь раствориться в серой дымке парка, вернуться в свой мир небрежных хвостов и старых толстовок. И в этот момент Лекса поняла, что не может позволить ей уйти. Трещина в её мире стала пропастью, которую нужно было немедленно заполнить, чтобы сохранить остатки здравого смысла.       — Подожди, — слова вырвались сами собой. Лекса поймала девушку за рукав толстовки. Пальцы коснулись мягкой, влажной ткани, и это прикосновение обожгло холодом. — У меня есть машина. Здесь недалеко. Я могу подбросить тебя... куда-нибудь. Чтобы ты согрелась.       Предложение прозвучало нелепо. Опасно. Безрассудно. Это было самое иррациональное решение в жизни Александрии Вудс. Но когда девушка обернулась, и в её голубых глазах промелькнуло удивление, смешанное с благодарностью, Лекса поняла, что уже поздно. Процесс, который начался с простого жеста раскрытого зонта, стал необратимым. Она только что пригласила в свою идеально выстроенную жизнь абсолютный хаос. И впервые за долгие годы ей не было страшно. Ей было жизненно необходимо узнать имя этого живого диссонанса.       Девушка замерла, её пальцы всё ещё сжимали мокрый гриф гитары. На секунду Лексе показалось, что она откажется. Это было бы логично. Безопасно для них обеих. Незнакомка просто кивнула бы и ушла в дождь, оставив этот странный эпизод позади, как забытый сон. И тогда Лекса смогла бы вернуться к своей формуле: библиотека, конспекты, идеальный воротничок.       Но девушка не ушла. Она медленно перевела взгляд с лица Лексы на свою промокшую толстовку, затем на потемневшее от влаги дерево скамейки.       — У меня нет денег на такси, — тихо сказала она, словно это всё объясняло. В её голосе не было кокетства или попытки воспользоваться ситуацией, только сухая констатация факта.       Лекса коротко кивнула, отпуская рукав. Этот простой жест вернул ей частичку контроля. Она была здесь не из жалости, а потому что так было правильно. По крайней мере, она пыталась себя в этом убедить.       Они шли молча. Лекса держала зонт низко, стараясь прикрыть их обеих, хотя её собственное плечо уже намокло. Её машина — строгий чёрный мерседес последней модели — стояла там, где она всегда парковалась, у административного корпуса. Щёлкнув брелоком сигнализации, она открыла пассажирскую дверь.       Девушка замешкалась у порога, глядя на кожаный салон с почти суеверным трепетом.       — Я... всё тут намочу, — пробормотала она.       — Садись, — отрезала Лекса тоном, который обычно заставлял свидетелей в суде вздрагивать. Сейчас он прозвучал мягче, но всё равно не терпел возражений.       Незнакомка неловко опустилась на сиденье, прижимая гитару к себе. Лекса обошла машину и села за руль. Салон наполнился запахом озона и сырой шерсти. Девушка дрожала. Не сильно, едва заметно, но этого хватило, чтобы разрушить последнюю иллюзию отстранённости.       Лекса повернула ключ зажигания и включила обогрев салона на максимум.       — Сними толстовку, — приказала она, глядя прямо перед собой на лобовое стекло, по которому стекали капли дождя. — Иначе заболеешь.       Это был снова тот самый тон. Приказ. Но сейчас он предназначался не подчинённому или оппоненту в зале суда, а этой странной девушке с мокрыми волосами. Та помедлила всего мгновение, а затем стянула через голову тяжёлую, пропитанную водой ткань, оставшись в простой белой футболке. Футболка тоже была влажной, но это было лучше, чем ничего. Толстовку она аккуратно положила на колени поверх гитары.       В машине повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом мотора и шуршанием «дворников». Лекса выехала со стоянки. Она понятия не имела, куда ехать. Домой? Нет, туда нельзя. Привести незнакомку в свою безупречную квартиру, где каждая книга стоит строго по алфавиту, было бы нарушением всех мыслимых границ. В общежитие к ней? Ещё хуже.       Она свернула на одну из боковых улиц, сама не зная зачем, просто чтобы не стоять на месте. Фары выхватывали из темноты витрины закрытых кафе и пустые остановки.       — Куда тебе нужно? — спросила Лекса, не поворачивая головы.       — Мне... никуда, — ответила девушка после паузы. Голос звучал глухо. — Просто не хотелось домой под дождём.       Лекса бросила на неё быстрый взгляд. Профиль девушки казался размытым в полумраке салона, но напряжённая линия плеч говорила о многом. Ей тоже некуда идти. Тоже хочется сбежать. Эта мысль отозвалась внутри Лексы неожиданным пониманием. Их броня была разной — одна из кашемира и высокомерия, другая из старой ткани и колючей независимости, — но функция у неё была одна и та же.       Лекса приняла решение. Она развернулась на следующем перекрёстке.       — Есть одно место, — сказала она сухо. — Мастерская моего знакомого. Он музыкант вроде. Там тепло и есть пледы. И его сегодня не будет.       Она не стала добавлять, что это единственное место, кроме стерильной библиотеки, которое не вызывало у неё приступа клаустрофобии от чужих эмоций. Место, где хаос был упорядочен нотами и аккордами, а не правилами приличия.       Когда они подъехали к старому кирпичному зданию на окраине кампуса, дождь почти прекратился. Лекса заглушила двигатель. Они снова посмотрели друг на друга. В электрическом свете приборной панели глаза девушки казались бездонными.       — Спасибо, — снова повторила она. — Правда.       Лекса коротко кивнула, принимая благодарность. Она вышла из машины, открыла неприметную дверь рядом с въездом в гараж и набрала код на домофоне. Внутри пахло деревом, канифолью и старым винилом. Она включила свет — тусклую лампу над диваном, заваленным нотными листами.       Девушка вошла следом, осторожно ступая по скрипучему полу. Она остановилась посреди комнаты, оглядываясь вокруг с нескрываемым любопытством. Для неё это был храм. Для Лексы — нейтральная территория.       — Располагайся, — сказала Лекса, вешая свой мокрый зонт на крючок. — Я принесу плед.       Оставшись на минуту одна на кухне, Лекса прислонилась лбом к холодному дверному косяку. Что она делает? Она притащила в своё тщательно выстроенное существование совершенно чужого человека. Человека, чья музыка заставляла её замедлять шаг. Человека, чьё присутствие ощущалось как нарушение всех законов физики. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе привычное ледяное спокойствие. Но вместо него внутри пульсировало странное, горячее чувство предвкушения чего-то неизбежного. Она взяла два пледа и вернулась в мастерскую. Процесс разрушения её мира только начинался.       ‎Лекса бросила пледы на диван, стараясь не смотреть на гостью слишком пристально. Она чувствовала себя странно — словно её выдернули из собственного тела и заставили наблюдать за действиями совершенно другого человека. Человека, который подбирает промокших незнакомок и везёт их в чужие мастерские. ‎       ‎Девушка уже сидела на краю дивана, всё так же бережно придерживая гитару на коленях. Она медленно провела пальцами по влажному корпусу инструмента, стирая капли дождя с тёмного дерева. В этом жесте было столько нежности и вины, что Лекса невольно замерла у входа. ‎       ‎— Он... он ведь не сильно пострадал? — тихо спросила девушка, поднимая глаза. В них читалась неподдельная тревога, будто речь шла о живом существе. ‎       ‎Лекса подошла ближе, но остановилась на почтительном расстоянии, скрестив руки на груди.       ‎— Это просто дерево и струны, — произнесла она тоном, которым обычно успокаивала нервных свидетелей. — Высохнет — будет как новенький. ‎       ‎Девушка кивнула, но не успокоилась. Она осторожно положила гитару плашмя на диван и коснулась одной из металлических струн указательным пальцем, слегка оттянув её. Раздался высокий, чистый звук. Она перешла к следующей, затем к третьей... ‎       ‎На четвёртой струне её палец остановился. Струна провисла безжизненной паутинкой, издав лишь глухое, жалобное бреньк. Девушка нахмурилась и потянула чуть сильнее, пытаясь понять причину. Безрезультатно. ‎       ‎— Вот чёрт, — выдохнула она почти беззвучно. В её голосе прозвучала такая досада, словно порвалось что-то жизненно важное. Она повернулась к Лексе, и в её взгляде смешались смущение и растерянность. — Прости. Кажется, дождь всё-таки победил. Я даже не знаю, где тут можно найти замену, — девушка извинялась так, будто гитара принадлежала вовсе не ей. ‎       ‎Лекса смотрела на оборванную струну. Мелкая бытовая неудача. Для кого-то это стало бы поводом для раздражения или неловкости. Но глядя на то, как эта простая поломка выбила почву из-под ног у её гостьи, Лекса почувствовала странный укол понимания. Эта гитара была для неё не просто инструментом. Это был её голос, её способ говорить с миром, когда слова бессильны. И сейчас этот голос сорвался. ‎       ‎В безупречном мире Лексы Вудс не было места для таких вещей, как гитарные струны. Её мир состоял из прецедентов, статей закона и сухих фактов. Но сегодня её мир дал трещину, и сквозь эту трещину просачивалась другая реальность — сырая, эмоциональная и абсолютно иррациональная. ‎       ‎Она оторвала взгляд от инструмента и посмотрела на девушку. Та выглядела потерянной, сидя на краешке дивана в чужой мастерской, в мокрой футболке, с испорченным единственным сокровищем. ‎ ‎— У знакомого, — неожиданно для самой себя сказала Лекса. Слова звучали непривычно, они царапали горло. Она прочистила его. — Он же музыкант. Тот самый, чья это мастерская. У него должны быть запасные струны. Где-то здесь. ‎       ‎Она обвела взглядом комнату, которая теперь казалась ей не просто складом музыкальных инструментов, а потенциальным источником решения проблемы. На столе у окна царил привычный творческий беспорядок: стопки нот, пустые кружки из-под кофе, тюнер, какие-то медиаторы. Рядом со столом стоял старый комод. ‎       ‎Не говоря больше ни слова, Лекса пересекла комнату и выдвинула верхний ящик комода. Внутри, среди спутанных проводов и коробочек с гвоздями, лежало несколько наборов струн в ярких упаковках. Она взяла один из них. ‎       ‎Вернувшись к дивану, она протянула упаковку девушке.       ‎— Держи. Здесь полный комплект. Можешь заменить все, пока они тоже не начали рваться от влажности. ‎       ‎Глаза девушки расширились. Она переводила взгляд с упаковки на лицо Лексы и обратно, не веря своим глазам. Этот простой акт помощи значил для неё гораздо больше, чем просто починка инструмента. Это было предложение мира. ‎       ‎Лекса опустилась на пол перед диваном, положив гитару себе на колени. Она держала инструмент с явной осторожностью, словно это был хрупкий музейный экспонат или вещественное доказательство в сложном деле — боялась причинить ему ещё больший вред. ‎       ‎— Я могу настроить её для тебя, если хочешь, — предложила она, доставая из упаковки тонкий металлический цилиндр — тюнер-прищепку. Её движения были точными и выверенными, как у хирурга, готовящегося к операции. Она прикрепила устройство к головке грифа. ‎       ‎Прежде чем Лекса успела включить прибор, девушка мягко рассмеялась. Это был тихий, немного хриплый звук, но он наполнил тесное пространство мастерской неожиданным теплом. ‎       ‎— Не нужно, — сказала девушка, забирая гитару обратно. В её голосе прозвучала лёгкая уверенность, которой не было раньше. — Я сама. ‎       ‎Она села ровнее, поудобнее перехватив инструмент. Для неё это движение было таким же естественным, как дыхание. Пальцы левой руки привычно зажали колки, а правая потянулась к порванной струне. Движения были быстрыми, отточенными до автоматизма. Она сняла остатки старой струны, ловко размотала новую и закрепила её, натягивая с идеальным усилием. Лекса наблюдала за этим процессом, поджав губы. В этом простом действии была какая-то завораживающая грация, полная противоположность холодной логике, которой жила она сама. ‎       ‎Кларк тем временем подключила тюнер, который оставила Лекса. На маленьком экране запрыгали цифры. Она тронула струну, и прибор отозвался ровным зелёным светом и короткой вибрацией звука «ми». Затем «ля». Затем «ре»... Каждая струна отзывалась чистым тоном, подчиняясь её воле. Это был процесс упорядочивания хаоса, превращение разрозненных звуков в гармонию. И делала это та самая девушка, которая казалась воплощением беспорядка в своей мокрой толстовке. ‎       ‎Лекса молчала. Она смотрела, как тонкие пальцы незнакомки летают над грифом, и чувствовала странную смесь восхищения и растерянности. Эта музыка, которую она слышала лишь издалека, теперь обретала форму прямо у неё на глазах. Это уже не было просто шумом, отвлекающим от конспектов. Это был труд. Мастерство. ‎       ‎Когда последняя струна была настроена, девушка провела по всем шести разом. Раздался яркий, полный аккорд, который мгновенно заполнил комнату, оттеснив запах пыли и старого дерева. Девушка улыбнулась, довольная результатом, и подняла голову. ‎       ‎Её взгляд встретился со взглядом Лексы. Та всё ещё сидела на полу, скрестив ноги, и выглядела непривычно уязвимой без своего обычного барьера из дорогой одежды и ледяного взгляда. Между ними повисла тишина, наполненная только что затихшим звуком гитары. ‎       ‎— Спасибо за струны, — тихо сказала девушка, нарушая молчание. — Правда. Для меня это важно. ‎       ‎Лекса медленно кивнула. Она хотела ответить что-то резкое, отстранённое, вроде «Не стоит благодарности» или «Это просто старые струны». Но слова застряли в горле. Вместо этого она просто смотрела на девушку, отмечая детали: влажные пряди волос, прилипшие ко лбу, искреннюю улыбку, тепло рук, сжимающих гриф. Этот образ так сильно отличался от всего, что она привыкла видеть вокруг себя, что казался почти нереальным. ‎       ‎— Ты хорошо играешь, — услышала Лекса собственный голос. Слова прозвучали неловко, будто она говорила на чужом языке. Но они были сказаны. И судя по тому, как щёки незнакомки слегка порозовели, они достигли цели. ‎       ‎Гитара снова ожила в руках девушки, на этот раз с тихой, задумчивой мелодией. Лекса осталась сидеть на полу, слушая. Трещина в её мире не просто расширилась — она превратилась в открытую дверь.       Мелодия, которую начала наигрывать гостья, была медленной и немного грустной. Она не походила ни на одну из популярных песен, которые обычно звучали в парке. Это было что-то личное, почти интимное. Лекса слушала, прислонившись спиной к дивану и обхватив колени руками. Звук заполнял мастерскую, отражаясь от кирпичных стен, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли.       Для Лексы музыка всегда была лишь фоновым шумом — саундтреком к её пробежкам или раздражающим фактором, мешающим сосредоточиться в библиотеке. Но сейчас она слышала не просто набор нот. Она слышала историю. Историю о дожде, о сломанной струне и о странном моменте тишины под зонтом. Мелодия словно описывала их встречу: неуверенное начало, тихое развитие и ясный, чистый финал, когда гитара снова зазвучала правильно.       Она украдкой посмотрела на девушку. Глаза у неё были полуприкрыты, она смотрела куда-то сквозь стену, полностью погрузившись в музыку. В этом состоянии она выглядела ещё более отстранённой от мира, чем сама Лекса. Её пальцы двигались по грифу с лёгкостью, которая говорила о тысячах часов практики, но лицо оставалось расслабленным, почти безмятежным. Казалось, играя, она сбрасывает с себя всю тяжесть дня, как промокшая толстовка.       Лекса почувствовала укол чего-то похожего на зависть. У неё не было такого способа выплеснуть то, что кипело внутри. Её тетрадь со стихами была насилием над страницами, а музыка этой девушки казалась целительной. Это был язык, который Лекса понимала интуитивно, но которым совершенно не владела.       Мелодия оборвалась так же внезапно, как и началась. Последняя нота повисла в воздухе и медленно растворилась в тишине мастерской. Девушка открыла глаза и виновато улыбнулась.       — Прости. Иногда... ну, ты понимаешь.       Лекса моргнула, возвращаясь в реальность из своих мыслей. Она выпрямилась, поправляя несуществующую складку на брюках, чтобы скрыть секундную растерянность.       — Нет, это было... неплохо, — сказала она, подбирая слова. Для человека, привыкшего к юридической точности, похвала давалась нелегко. Слово «неплохо» в её исполнении означало высшую степень одобрения.       — Ты часто бываешь в парке?       Кларк проследила за взглядом Лексы, осматривая комнату.       — Я? Нет. Обычно, когда хороший день и много людей.       — Например как сегодня? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем Лекса успела его обдумать. Вопрос прозвучал резче, чем ей хотелось. Почти как допрос.       Кларк пожала плечами, откладывая гитару в сторону.       — Да. Дождь застал врасплох. Я думала, он пройдёт стороной. Не хотела уходить, публика только собралась...       При слове «публика» Лекса едва заметно нахмурилась. Публика. Люди. Толпа. Ей стало понятно, почему девушка осталась сидеть под ливнем. Она боялась не дождя, а пустоты, которая наступает после него. Боялась остаться одна перед лицом разочарования.       Эта мысль отозвалась неожиданным эхом внутри самой Лексы. Разве не этого боялась и она? Остаться одной со своими яростными стихами, которые рвут бумагу? Со своим гневом на лицемерие системы, частью которой она должна была стать?       В комнате снова повисло молчание, но теперь оно было другим. Более плотным, наполненным невысказанным пониманием. Они обе носили маски. Просто маска Лексы была сделана из льда и кашемира, а маска незнакомки — из старой ткани и напускного равнодушия к публике.       Лекса бросила взгляд на часы на запястье. Время пролетело незаметно. Уже темнело.       — Тебе нужно домой, — констатировала она, поднимаясь на ноги. Голос вернулся к своему привычному деловому тону, устанавливая дистанцию. — Скоро комендантский час в общежитиях, боюсь, что меня не пустят.       Девушка кивнула, заворачиваясь в плед, который всё ещё был на ней.       — Да, наверное. Спасибо тебе. За всё. Правда.       Лекса коротко кивнула, чувствуя странную пустоту от мысли, что этот нелогичный вечер подходит к концу. Она проводила девушку до двери, наблюдая, как та неловко прижимает к себе гитару и свёрнутую мокрую толстовку. На пороге незнакомка остановилась и обернулась.       Они стояли в дверном проёме, разделённые порогом. Снаружи уже зажглись фонари, отбрасывая длинные тени на мокрый асфальт. Две незнакомки из двух разных миров.       — Ну... пока, — тихо сказала девушка.       — Пока, — ответила Лекса.       Незнакомка вышла в прохладный вечерний воздух и быстро пошла прочь, растворяясь в сумерках. Лекса стояла в дверях мастерской, пока маленькая фигурка не скрылась за поворотом. Затем она закрыла дверь, повернула замок и прижалась лбом к холодному металлу. Внутри неё бушевал тот самый ураган, но впервые за долгое время он искал не выхода через рвущуюся бумагу, а ответа на один-единственный вопрос: «Как её зовут?»