Дарованное время

Настоящий крепкий мороз для этой затянувшейся зимы был аномалией. Почти весь сезон мир за окном оставался серым и влажным, но сегодня ночью температура впервые резко рухнула. Холод, наконец, сковал бесконечную сырость тонкой ледяной коркой, и теперь вдоль обочин, уводящих прочь от Сеула, поблёскивала подмёрзшая вода, а голые ветви деревьев дрожали под ледяным ветром. Ки Хун сидел, откинувшись затылком на подголовник, и молча смотрел в окно. Из-за печки воздух в салоне казался слишком сухим, пахло нагретой пылью, чаем из термоса и едва уловимо — лекарствами. На коленях лежал плед, который Ин Хо настоял взять с собой, несмотря на раздражённое: — Я не развалюсь за время дороги. Развалиться он, конечно, не развалился. Но уже через сорок минут пути устал так, будто снова провёл половину дня в реабилитационном зале. Это раздражало сильнее всего. Не боль после операции. Не тяжесть под кожей слева, где теперь находился ИКД. Не таблетки, от которых временами мутило. И даже не осторожные взгляды медсестёр каждый раз, когда монитор показывал очередной скачок ритма. А сама реабилитация. Бесконечная, выматывающая, унизительно медленная. Каждый шаг, каждая лестница, каждая попытка вернуть телу хоть какую-то выносливость превращались в отдельную битву. Иногда Ки Хуну казалось, что игры истощили его морально, но именно восстановление добивало по-настоящему. Игры хотя бы оставляли место для адреналина, ненависти и страха. Реабилитация состояла из другого: однообразия, слабости и необходимости день за днём признавать собственные ограничения. Слишком быстро уставал. Слишком часто задыхался. Слишком внимательно прислушивался к каждому толчку сердца. И хуже всего было то, что тело постоянно напоминало: всё ещё нестабильно. Чан Кён отпустил его на Соллаль только после нескольких дней споров. Даже утром смотрел так, словно всерьёз раздумывал отменить своё решение прямо в последний момент. — Если станет хуже — сразу обратно, — в который раз повторил врач, листая результаты последнего мониторинга. — И я сейчас серьёзно, Ки Хун-щи. Это не просьба. Ки Хун тогда лишь устало кивнул, потому что спорить уже не было сил. Он понимал тревогу Чан Кёна. За последние недели сердце несколько раз всё ещё срывалось в опасный ритм, а после одной из тренировок давление рухнуло так резко, что Ин Хо потом полночи просидел у его кровати в клинике, делая вид, будто читает. Но оставаться в больнице на Соллаль Ки Хун больше не мог. Ему казалось, что если он ещё хоть неделю будет видеть белые стены, запах антисептика и коридоры, то начнёт забывать, ради чего вообще согласился на эту операцию. Машина плавно перестроилась, и Ки Хун медленно моргнул, возвращаясь к реальности. Впереди уже показался высокий хребет моста Канхва-дэгё. По обе стороны раскинулось холодное море, но из-за отлива вода отступила, обнажив километры бескрайних пустынных илистых отмелей. Эта промёрзшая серая грязь у берегов поблёскивала тонкой коркой льда, а дальше, где начиналась глубинная вода, ветер гнал длинную рябь. Ки Хун невольно выпрямился чуть сильнее. Внутри возникло странное чувство, которому он не мог подобрать название. Не спокойствие — до него было ещё далеко. И не счастье. Скорее ощущение, будто где-то впереди всё ещё существует место, где ему разрешено просто жить. Не выживать. Не бороться. Не ждать следующего приступа. Просто жить. Ин Хо, всё это время молчавший, коротко взглянул в его сторону. — Устал? Сон не сразу ответил. Вопреки старой привычке отворачиваться и не смотреть на залив, сейчас он не отвёл глаз от окна, всматриваясь в расстилавшуюся внизу высоту. Над водой клубился морозный туман. — Немного, — честно признался он спустя пару секунд. Ин Хо едва заметно нахмурился, но ничего не сказал. Только убавил скорость, когда машину качнуло. Ки Хун заметил это и слабо усмехнулся одними уголками губ. Ин Хо научился водить так, словно перевозил не человека, а хрупкую вазу, которую нельзя даже слегка встряхнуть. Мост остался позади постепенно, почти незаметно. За КПП дорога сразу начала сужаться, сворачивая между низкими каменистыми холмами и редкими соснами, почерневшими от зимней суши. Асфальт здесь стал неровнее, пошли крутые провинциальные съезды. Ки Хун продолжал смотреть в окно. Чем дальше они уезжали от Сеула, тем тише становилось внутри машины. Исчезал привычный городской шум, растворялись плотные потоки машин, и вместо этого появлялось что-то другое: колючий ветер, глухой рокот моря за холмами, скрип выцветших вывесок у маленьких лавок, торгующих местным соленьями. Потянулись бесконечные пустые рисовые поля. Убранная земля замёрзла, превратившись в серые комья, и среди этого безжизненного пространства рядами лежали упакованные в белую пленку стога соломы, похожие на гигантские, забытые кем-то посреди зимы комья снега. Кое-где вдоль побережья замелькала натянутая поверх камней колючая проволока с военными флажками — привычное напоминание о близости северной границы. Иногда между домами и армейскими постами снова мелькала вода. Ки Хун сам не заметил, как перестал напряжённо следить за собственным дыханием. В клинике он делал это постоянно. Считал ступени. Контролировал нагрузку. Прислушивался к каждому удару сердца, будто организм в любой момент снова мог предать его. А здесь внимание впервые за долгое время рассеивалось. Он смотрел на зимние поля, на редкие теплицы, покрытые инеем, и чувствовал странную усталую пустоту внутри себя. Не отчаяние. Скорее последствия слишком долгой борьбы. Иногда Ки Хуну казалось, что после операции люди ожидали от него благодарности и облегчения. Будто согласившись жить, он автоматически должен был снова стать прежним. Но правды в этом не было. Его тело всё ещё оставалось сломанным. Сердце теперь билось ровнее, чем летом, но не стало здоровым. Оно просто научилось не умирать сразу. А нога… нога так и не восстановилась до конца. Хромота осталась. Чан Кён однажды честно сказал: — Полностью это уже не уйдёт. И Ки Хун воспринял это спокойнее, чем должен был. Наверное, потому, что после всего пережитого постоянная боль в ноге уже не казалась трагедией. Просто ещё одним напоминанием о том, через что ему пришлось пройти. Машина свернула с шоссе на узкую просёлочную дорогу. За окном замелькали невысокие каменные стены-тольдам, за которыми прятались приземистые деревенские дома: в их дворах на голых ветках хурмы сиротливо висели редкие, сморщенные от холода оранжевые плоды, которые никто не стал собирать. Когда автомобиль, наконец, остановился у высокого тёмного забора, Ки Хун почти сразу потянулся к ручке двери. Он успел выйти раньше, чем Ин Хо заглушил двигатель. Холодный воздух тут же обжёг лёгкие морозом. Ки Хун тихо выдохнул и, опираясь ладонью о крышу машины, на секунду прикрыл глаза. Сердце после дороги неприятно тяжело билось где-то под рёбрами, но не сбивалось — уже хорошо. С другой стороны машины почти сразу хлопнула дверь. Ки Хун даже не обернулся. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Ин Хо сейчас наверняка уже оценивал: не закружилась ли голова, не побледнел ли он, не слишком ли тяжело дышит. За последние месяцы эта постоянная настороженная забота стала невыносимой. Ки Хун понимал причины. Правда, понимал. После комы, двух клинических смертей, операции и нескольких месяцев, когда его состояние могло сорваться от любой перегрузки, Ин Хо просто разучился воспринимать его как человека, которого можно оставить без присмотра хотя бы на пять минут. Но иногда от этой осторожности становилось тесно. Словно болезнь заняла всё пространство между ними. Поэтому Ки Хун упрямо сделал несколько шагов сам. Медленно. Нога тут же отозвалась знакомой тянущей болью, и походка неизбежно сбилась. Зимой суставы ныли сильнее, а после долгой дороги мышцы неприятно затекли. Под подошвами тихо хрустел замёрзший гравий, перемешанный со старой хвоей. Только дойдя до самого края участка, где дорога уходила вниз, Сон, наконец, остановился. Внизу темнело море, а дальше за полосой воды в морозной дымке угадывались суровые контуры северных гор. Внутри шевельнулось чувство, похожее на дежавю. В прошлый раз он тоже приехал сюда прямиком из клиники. Только тогда стояло лето. Воздух был густым от жары и запаха трав, склоны тонули в зелени, а море казалось ослепительно ярким под солнцем. Сейчас же всё вокруг стало бледнее, тише, строже — голые почерневшие деревья, серое небо, тонкий лёд у камней. Но сам Канхвадо почти не изменился. Просто сменил сезон. Чайки всё так же кружили над водой. Ветер всё так же тянул с моря солью. И дом за спиной всё так же стоял на своём месте, будто терпеливо ждал их возвращения. Ки Хун сам не заметил, как медленно выдохнул. Он постоял так ещё немного, позволяя морозному воздуху вытеснить из головы остатки больничной тревоги, а затем обернулся. Ин Хо стоял возле машины. Не подходил. Не спрашивал о самочувствии. Просто ждал, давая ему это маленькое необходимое пространство. Ки Хун поймал себя на том, что благодарен за это, и шагнул обратно. На этот раз Ин Хо пошёл рядом, но чуть позади — достаточно близко, чтобы подхватить, если станет плохо, и достаточно далеко, чтобы не превращать эти несколько метров в очередное напоминание о болезни. Когда они подошли к дому, Ин Хо первым поднялся на крыльцо и открыл дверь. — Заходи, — тихо произнёс он, пропуская Ки Хуна вперёд. Тёплый воздух сразу коснулся лица. Ки Хун медленно переступил порог, разулся и замер на секунду, чувствуя, как тепло ондаля постепенно согревает ступни. В доме было тихо. Не мёртво, именно тихо. Ки Хун вдруг понял, что скучал. По этому запаху дерева и тёплого воздуха. По приглушённому шуму ветра за окнами. По тому, как вечером здесь темнеет раньше, чем в Сеуле. И по самому ощущению этого дома. Без больничных датчиков и ночных обходов. Без ощущения, что в любой момент кто-то войдёт проверить, жив ли он ещё. Ин Хо приезжал сюда заранее, за всё время после операции, впервые оставив Сона в клинике одного почти на целый день. Из глубины дома внезапно послышался быстрый топот. Ки Хун едва успел повернуть голову, как в гостиную буквально вылетел крупный рыжий кот. — Ого… — тихо выдохнул Сон. Янмаль за прошедшие месяцы заметно вырос. Исчез худой котёнок с огромными ушами — теперь перед ним стоял уже почти взрослый кот: пушистый, упитанный и явно уверенный в том, что весь дом принадлежит исключительно ему. Рыжий хвост тут же взметнулся вверх. Ки Хун невольно улыбнулся — впервые за дорогу по-настоящему тепло. Мужчина осторожно присел, стараясь не слишком нагружать ногу, и протянул руку. — Да ты уже настоящий монстр, — тихо пробормотал он. Янмаль остановился в шаге от него, настороженно принюхался, а затем без малейших сомнений ткнулся мордой в ладонь. Ин Хо негромко звякнул ключами, которые бросил на тумбочку. Наблюдая за Ки Хуном, легонько перебирающим пальцами рыжую шерсть за ушами Янмаля, он чуть заметно расслабил плечи. — Отдохнёшь после дороги? — тихо спросил Хван, прерывая затянувшуюся тишину. Ки Хун поднял на него взгляд, готовый по привычке съязвить, что его опять загоняют в постель, но передумал. Спорить не хотелось. В доме было так хорошо, полы под носками грели так уютно, а Янмаль уже вовсю мурчал, уткнувшись лбом в колено, что вся больничная колючесть просто испарилась. — Я не хочу спать, — выдохнул Сон, поднимаясь и слегка опираясь на стену, чтобы разгрузить ноющую голень. — Просто посижу в гостиной. Ин Хо спорить не стал. Молча забрал пальто, повесил на вешалку и ушёл на кухню — судя по звукам, ставить чайник. Ки Хун медленно дошёл до дивана и буквально утонул в его мягких подушках. Янмаль тенью следовал за ним: запрыгнул следом, потоптался лапами по обивке, устраиваясь в ногах, и замер, превратившись в большой тёплый ком. Мужчина откинул голову на спинку и закрыл глаза. Никакого писка мониторов. Только мурлыканье кота и приглушённый свист ветра за окном. Через минут десять вернулся Ин Хо, неся горячий травяной чай. Поставив кружку на низкий столик, Хван присел на край дивана. — Чан Кён звонил, — негромко произнёс он, глядя на то, как Ки Хун устраивается удобнее и делает первый глоток. — Спрашивал, как доехали. Сказал, меньше перенапрягаться. — Это я и так знаю, — усмехнулся Ки Хун, чувствуя, как приятное тепло от чая разливается по телу. — Мы ведь даже не празднуем, да? — спросил, посмотрев на Ин Хо. — Если ты хочешь ттокгук, я могу приготовить, — ответил Ин Хо, вглядываясь в его лицо, выискивая признаки усталости. — Продукты есть. — Не надо, — Ки Хун покачал головой и поставил кружку обратно. — Не хочу никакой готовки. Давай просто… побудем без всего этого. Ин Хо откинулся на спинку дивана, вытягивая уставшие ноги. Приглушённый свет бра мягко ложился на его лицо, сглаживая черты. Ки Хун какое-то время просто молча смотрел на него. Потом медленно придвинулся ближе. Без слов устроил голову у Ин Хо на плече и прикрыл глаза, чувствуя, как чужое тепло постепенно вытесняет дорожную усталость из тела. Ин Хо переплёл их пальцы, когда Сон скользнул рукой к его ладони. Так они и сидели в тишине. Телевизор никто не включал. Ки Хун сам не заметил, как провалился в сон. Он был коротким и поверхностным — скорее утомлённое забытьё, чем настоящий отдых. Сознание то уплывало, то снова цеплялось за чужое дыхание рядом и мурлыканье кота. А потом Янмаль внезапно спрыгнул с дивана. Глухой стук лап о пол мгновенно выдернул Ки Хуна обратно в реальность. Мужчина дёрнулся, резко открывая глаза. Ин Хо тихо хмыкнул рядом. — Ты же говорил, что не хочешь спать. Ки Хун поморщился, всё ещё сонно щурясь от света лампы. — Я и не спал, — пробормотал он хрипло. — Конечно. В голосе Ин Хо промелькнула едва заметная усмешка. Ки Хун беззлобно ткнул его локтём в бок и медленно выпрямился. Тело тут же неприятно заныло от неудобной позы. — Хочу в душ, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. — И переодеться, наконец. Ин Хо сразу поднял взгляд. Это движение было почти машинальным — внимательным, настороженным. — Сам справишься? Ки Хун устало закатил глаза. — Ин Хо. Тот несколько секунд молча смотрел на него, будто борясь с самим собой, а затем коротко кивнул. — Ладно. Ки Хун поднялся с дивана, привычно перенося вес. Он уже почти дошёл до коридора, когда за спиной снова послышался голос Ин Хо: — Только не слишком горячую воду. Ки Хун тихо фыркнул себе под нос. — Да, доктор Хван. Коридор встретил его полумраком. Сон медленно дошёл до своей комнаты и остановился у самой двери. Пальцы так и замерли на ручке. Несколько секунд он просто стоял, глядя перед собой. Внутри всё болезненно сжалось. Ему казалось: сделай он сейчас этот шаг, переступи порог — и что-то в мире необратимо изменится, треснет, как тонкий лёд на заливе. В прошлый раз он покидал эту комнату совсем иначе. Ки Хун до сих пор слишком хорошо помнил тот вечер: сперва тяжесть в груди, потом внезапный провал ритма — резкий, неправильный, пугающе хаотичный. Помнил, как мир поплыл ещё в ванной, как похолодели пальцы, как вода шумела где-то слишком далеко, а сердце будто пыталось разорваться изнутри. Ки Хун буквально вывалился в коридор, задыхаясь и теряя сознание на руках у перепуганного Ин Хо. Тот день снова перекроил его жизнь, разделив её на очередное «до» и «после». Из этого дома уезжал человек, который устал бороться и тихо ждал своего конца, подписав отказ от лечения. А возвращался… кто? Человек с титановой коробкой в груди. Ки Хун глубоко вдохнул, заставляя себя нажать на ручку, и толкнул дверь. В комнате царил полумрак. Сон огляделся, и внутри шевельнулось странное чувство. Здесь всё осталось в точности таким же, каким он оставил это летом. На тумбочке лежала какая-то недочитанная книга, на стуле висела забытая футболка, даже складки на покрывале казались прежними. Время в этих четырёх стенах замерло, дожидаясь его. Ничего не изменилось вокруг — это в нём самом в очередной раз что-то безвозвратно сдвинулось. Сон мотнул головой, прогоняя нахлынувшие мысли, подошёл к сумке, которая тоже осталась стоять на том же месте, и отыскал свои старые домашние штаны и просторную толстовку. Взяв вещи, прошёл в ванную. Закрыв за собой дверь, Ки Хун разделся и замер перед зеркалом, всматриваясь в собственное отражение. Он всё ещё оставался слишком худым. Рёбра проступали отчётливее, чем раньше, а кожа после реабилитационного центра приобрела ту болезненную бледность, которую не скрывал даже отдых. Но взгляд цеплялся не за это. Под левой ключицей, уходя чуть ниже к груди, тянулся тонкий бледно-розовый шрам. Не большой. Аккуратный. Почти незаметный на первый взгляд. Под ним скрывался маленький механизм, который теперь следил за каждым опасным сбоем сердца. Мужчина медленно поднял руку и невесомо коснулся шрама кончиками пальцев. Кожа ощущалась немного иначе — чуть плотнее, чувствительнее. Страх вспомнился внезапно и удивительно ясно. Не тот панический ужас, который накрывал его во время приступов, а другой. После разговора в больничном сквере он действительно захотел жить. И именно тогда стало страшнее всего. Потому что согласиться на операцию означало не только надежду. Это означало риск потерять всё окончательно. Ки Хун помнил ночь перед вмешательством. Помнил, как лежал под мерный писк мониторов и смотрел в потолок, боясь закрыть глаза. Боясь, что если уснёт сейчас, то уже не проснётся. Тогда ему было мучительно жаль того, как мало он успел. Того, что так и не увидел, как взрослеет Ка Ён. Того, что не успел прожить рядом с Ин Хо ничего, кроме боли, больниц и страха. Ки Хун прикрыл глаза, всё ещё касаясь пальцами шрама. В памяти всплыл телефонный экран. За несколько минут до того, как его увезли в реанимацию, он написал Ка Ён. Сообщение было коротким и неловким — Ки Хун тогда слишком нервничал, чтобы подбирать правильные слова. Кажется, там было что-то о том, что он сожалеет. И что любит её, даже если не имеет права это говорить после всего, что натворил. Он не ждал ответа. Даже когда пришёл в себя спустя сутки и впервые смог нормально удержать телефон в дрожащих руках, ни на что не надеялся. Сообщение оказалось прочитанным. И больше ничего. Ки Хун не стал на неё давить. У него не было на это ни морального права, ни сил. Он просто затих, приняв это как должное. У дочери было полное право ненавидеть его. После всех исчезновений, долгов, лжи и бесконечных обещаний «исправиться», которые он так и не смог выполнить. А потом, несколько дней спустя, Ка Ён написала сама. Ни о каком внезапном доверии или теплоте речи, конечно, не шло. Дочь писала сухо, отстранённо — она просто проверяла, жив ли он вообще и что это было за странное прощание. Ки Хун не хотел ей лгать и рассказал правду о своём состоянии. И тогда лёд между ними наконец растаял. Ка Ён стала писать чаще, уже теплее, а потом совершила нечто, бывшее для Ки Хуна на грани фантастики: уговорила мать приехать в Корею, чтобы увидеть его. Дочь всё-таки была слишком похожа на него самого: упрямая, но с мягким сердцем, она умела прощать слишком легко, даже когда не следовало. Ын Джи, разумеется, от этой поездки была далеко не в восторге. Когда они пришли в палату, она нашла момент, чтобы остаться с ним наедине, и высказала бывшему мужу всё, что копилось в ней годами. Женщина была убеждена, что Ки Хун довёл себя до инвалидности и операционного стола исключительно собственным образом жизни: алкоголем, долгами и сомнительными людьми, с которыми он вечно связывался. Сон тогда слушал её злые, полные разочарования слова и даже не пытался оправдываться. Пусть думает так. Про Игры ей знать точно не следовало. Главное — Ка Ён держала его за руку, и ради этого стоило терпеть и титан в груди, и любые упрёки. Теперь они списывались каждый день. И даже разница в часовых поясах не была преградой. Ки Хун выдохнул, обрывая воспоминания, и, наконец, включил воду. Тёплая вода немного расслабила ноющие мышцы, но привычная усталость всё равно осталась где-то глубоко под кожей. Душ занял от силы минут десять, после чего мужчина аккуратно натянул приготовленные вещи и вернулся в гостиную. Там оказалось почти пусто. Янмаль лениво растянулся на диване, приоткрыв один глаз при его появлении. Ки Хун прошёл на кухню и остановился в дверях. Ин Хо стоял у плиты спиной к нему, закатав рукава домашней рубашки чуть выше локтей. На кухне было тепло, пахло кунжутным маслом и бульоном, а за окнами уже начинало смеркаться. На секунду Ки Хуну захотелось подойти ближе и просто обнять Ин Хо со спины. Раньше подобная мысль показалась бы ему неловкой до абсурда. Но за месяцы бессонных ночей Ин Хо его разбаловал. Своей этой постоянной тактильностью, привычкой засыпать на краю больничной койки, переплетя пальцы, готовностью подхватить под спину при каждом ритуале смены позиций. Ки Хун теперь ловил себя на глупой, почти детской потребности в этих касаниях. — Что это будет? — негромко спросил, нарушая тишину кухни и наблюдая за движениями Хвана. Подошёл ближе, остановившись в полушаге. — Твенджан чиге с грибами, — ответил Ин Хо, кивнув на закипающую воду. — И сделаю керан мари. Твенджан чиге — густой солоноватый суп из соевой пасты и лёгкий яичный рулет. Простая домашняя еда, которая готовилась за считаные минуты и пахла уютом. Ки Хун молча кивнул, соглашаясь. Хотел было отойти к столу, но поднял глаза и перехватил взгляд Ин Хо. Хван смотрел на него. Очень внимательно, не отрываясь. Нож так и замер над разделочной доской. В этом взгляде читалось почти болезненное недоверие. Ин Хо всматривался в его бледное лицо, в свободную домашнюю толстовку, в то, как Ки Хун слегка переносит вес на здоровую ногу, словно всё ещё не мог до конца поверить, что этот кошмар с больничными палатами закончился. Словно боялся, что Ки Хун сейчас растворится в воздухе, окажется галлюцинацией, и Ин Хо снова проснётся на стуле у пищащего монитора. Спустя столько долгих месяцев Сон действительно был здесь. Дома. Вместе с ним. У Ки Хуна что-то тихо дрогнуло внутри от этого взгляда, и он отвернулся первым. — Если продолжишь так смотреть, я решу, что выгляжу ужасно. В уголках губ Ин Хо мелькнула едва заметная тень улыбки. — Ты и выглядишь ужасно. — Эй. — Но лучше, чем в августе. С этим Ки Хун, к сожалению, поспорить не мог. Он ещё какое-то время молча наблюдал за тем, как Ин Хо ловко управляется на кухне, а потом всё-таки потянулся к разделочной доске, лежавшей у края стола. — Давай хоть овощи нарежу. Ин Хо даже не обернулся. — Я сам. — Ин Хо. — Там ничего делать не нужно, сядь. Последняя фраза прозвучала слишком привычно. Слишком похоже на: «не перенапрягайся», «не вставай резко», «оставь, я сделаю». Что-то внутри Ки Хуна мгновенно болезненно дёрнулось. Он и так почти год чувствовал себя обузой. Сначала больница, реабилитация, потом снова больница, снова восстановление, бесконечные ограничения, осторожные взгляды врачей и чужие руки рядом каждый раз, когда тело в очередной раз подводило. И хуже всего было то, что Ин Хо делал всё это из любви. На него даже злиться нормально не получалось. Но сейчас раздражение всё равно вспыхнуло слишком резко. — Я не настолько беспомощен, — сухо бросил Ки Хун. — Я не это имел в виду. — Тогда что? На кухне повисла короткая тяжёлая пауза. Ин Хо молчал всего пару секунд, но Сон слишком хорошо знал это выражение лица — осторожное, выверяющее каждое слово, словно перед ним не человек, а что-то хрупкое, что может сломаться от неправильного движения. Это оказалось последней каплей. Ки Хун тихо выдохнул сквозь зубы, отвернулся и молча направился обратно в коридор. — Ки Хун, — негромко окликнул Ин Хо. — Я просто выйду подышать. Он не стал ждать ответа. Сорвал куртку с вешалки и толкнул дверь. Морозный воздух ударил в лицо сразу. Ки Хун медленно спустился с крыльца и остановился посреди двора, позволяя холоду немного остудить раздражение. Где-то в стороне тихо шумели ветви старой ели. Ки Хун прикрыл глаза, выдохнул облако пара и пошёл дальше, к калитке. На заднем дворе было тихо. Патио выходило к склону, за которым темнело море, а чуть дальше, за полосой воды поднимались тёмные очертания гор. Небо затянуло тяжёлыми зимними тучами, и мир вокруг казался почти бесцветным — только редкие огни где-то вдали дрожали сквозь вечерний туман. Ки Хун не стал садиться. Просто замер, глядя вдаль. Ветер здесь ощущался сильнее. Прошло совсем немного времени, прежде чем за спиной послышались тихие шаги. Ки Хун не стал оборачиваться. Через несколько секунд Хван остановился чуть в стороне. Засунул руки в карманы куртки и тоже поднял взгляд куда-то к горам. Некоторое время они молчали. — Я знаю, что перегибаю, — наконец негромко произнёс Ин Хо. Голос прозвучал спокойно, но слишком устало. Ки Хун перевёл взгляд на него. — И знаю, что тебя это бесит, — продолжил Хван спустя пару секунд. — Но я… Он замолчал, будто впервые за долгое время не смог подобрать слов. Ки Хун видел, как едва заметно напряглась чужая челюсть. Сон вздохнул. Раздражение уже почти ушло, оставив после себя только усталость. Он сделал шаг в сторону Ин Хо, сокращая расстояние между ними. — Я знаю, почему ты это делаешь, — тихо сказал он. В этот раз Ин Хо всё-таки посмотрел на него. И от этого взгляда — открытого, измученного и слишком внимательного, — у Ки Хуна болезненно сжалось внутри. — Но ты иногда ведёшь себя так, будто я рассыплюсь прямо у тебя на глазах. В уголках губ Ин Хо мелькнула тень невесёлой усмешки. — Это уже случалось. Ки Хун опустил взгляд. Несколько секунд они снова стояли молча, а потом Сон сам подошёл ещё ближе — достаточно, чтобы их плечи почти соприкоснулись. Ветер налетел внезапно. Резкий порыв прошёлся по патио, взметнув полы куртки и качнув ветви деревьев где-то позади дома. Ки Хун машинально зажмурился от холодного воздуха, а потом почувствовал, как что-то легко коснулось щеки. Он нахмурился и поднял голову. С неба медленно падал крупный снег. На несколько секунд Ки Хун просто замер, будто не до конца поверив в происходящее. Первый снег. Посреди февраля. Снежинки медленно кружились в воздухе и таяли на досках патио, а мир вокруг вдруг стал удивительно тихим. — С ума сойти… — шёпотом выдохнул Ки Хун. Он вытянул руку вперёд, позволяя нескольким хлопьям осесть на ладонь. В памяти неожиданно всплыло старое поверье — то ли услышанное когда-то в детстве, то ли мельком прочитанное где-то позже. Если встретить первый снег рядом с человеком, которого любишь, то останешься с ним надолго. Может, даже навсегда. Раньше Ки Хун наверняка бы только посмеялся над подобным. Он повернул голову, ловя взгляд Ин Хо на себе. Ки Хун почувствовал, как внутри медленно поднимается что-то тёплое и болезненное одновременно. — Знаешь, — негромко произнёс он, отводя глаза, — мне кажется, я впервые за долгое время не боюсь будущего. Ин Хо едва заметно нахмурился. — Не боишься? Ки Хун коротко усмехнулся себе под нос. — Ну… не так сильно. Раньше я вообще не думал, что у меня будет что-то дальше следующего месяца. А теперь ловлю себя на том, что строю планы. Он замолчал на секунду. — Даже глупости всякие в голову лезут. — Например? Ки Хун чуть пожал плечами. — Что первый снег вроде как нужно встречать с человеком, которого любишь. Тогда вы будете вместе долго. Ин Хо замер, сосредоточенно глядя на него. Смотрел так внимательно, что Ки Хуну снова стало тяжело дышать — совсем не из-за сердца. — Ки Хун… Тот сделал ещё один шаг ближе. Теперь между ними не осталось расстояния. Медленно поднял руку и осторожно коснулся щеки Ин Хо кончиками пальцев. Кожа была холодной от ветра. На мгновение Ки Хун замер. Странно, но за всё это время он так и не нашёл подходящего момента для этого. Хотя думал много раз. Ночью, когда Ин Хо засыпал рядом в кресле. Во время редких спокойных дней, когда казалось, что смерть наконец перестала ходить за ними по пятам. Но каждый раз что-то останавливало. Страх, усталость. Ощущение, будто у них ещё будет время. А сейчас снег медленно кружился вокруг них, и Ки Хун вдруг понял, что не хочет снова откладывать жизнь на потом. Он подался вперёд первым. Поцелуй вышел коротким и осторожным. Почти невесомым. Ки Хун почувствовал, как Ин Хо замер от неожиданности. И в первое мгновение внутри мгновенно вспыхнула горькая мысль: поторопился. Разрушил что-то хрупкое между ними. Но Ин Хо не отстранился. Только едва слышно выдохнул в его губы, словно сам на секунду забыл, как дышать. На одно бесконечно долгое мгновение весь мир будто сжался до холодного воздуха, медленно падающего снега и чужого дыхания так близко, что становилось тяжело думать. Ки Хун медленно провёл большим пальцем по скуле Ин Хо, ощущая под пальцами холодную кожу и едва заметное напряжение. И только тогда Хван наконец осторожно обнял его. Не стал притягивать ближе, пытаться углубить поцелуй или перехватить инициативу, будто понимая, насколько хрупким и важным был для Ки Хуна этот момент. Только придержал его бережно, почти невесомо, словно боялся спугнуть. И от этой осторожности у Ки Хуна внутри словно что-то встало на место. Когда они отстранились, снег всё ещё продолжал тихо падать вокруг. Ки Хун несколько секунд просто смотрел на Ин Хо, а потом тихо, смущённо признался: — Я хочу, чтобы эта дурацкая примета про «надолго» оказалась правдой.