GD&TOP_«Лунная колыбельная для двоих»
8 июня 2026 г., 10:57
Мир был безжалостен в своём праведном гневе. Он не прощал ошибок и не давал шансов. За один день оглушительного скандала с наркотиками, всё, что Чхве Сынхён строил годами, превратилось в пыль. Те, с кем он делил сцену, кров и душу все эти годы, отвернулись, спасая свои собственные задницы от брызг грязи, что летели в него. Он остался в одинокой тишине.
Один. Совсем один.
Его прозвали живым трупом все, кому не было лень открыть рот. Все, кроме одного человека. Квон Джиён. Единственный, чей взгляд говорил только: «Я вижу тебя настоящего. Не живого трупа, а тебя, и я всё ещё здесь». Но сейчас Джиён был слишком далеко, на частном самолёте, где-то над океаном. Он летел, сжимая в кармане телефон с сообщениями, которые не могли дойти до него. С сердцем, полным тревоги и беспокойства. Думал о том, что Сынхён, вероятно решил, что и Джиён отвернулся от него.
«Все они эгоисты, — подумал Сынхён, глядя в потолок пустыми глазами, — И я буду таким же. Пожалуй, в последний раз.»
Он сдался.
Джиён ворвался в квартиру Сынхёна, едва дыша, с дерьмовым предчувствием, сжимающим горло до удушья.
-Сынхён-а? Где ты?
Ответом ему была мёртвая тишина. Он нашёл его в спальне. На полу, у кровати. Тело неестественно выгнуто, кожа мертвенно-бледная. Глаза, совсем недавно полные жизненного огня и звонкого смеха, теперь были остекленевшими, устремленными в никуда, мимо Джиёна. В уголках губ застыла пена. Грязный снег, смешанный с кровью, так это зрелище было описать. В обездвиженной руке, рядом с полностью опустевшими мелкими зип-пакетами последней наркоты, которые Сынхёну удалось спрятать на чёрный день, лежал смятый клочок бумаги. Джиён упал на колени, подполз к нему, трясущимися пальцами взял записку. Почерк, некогда такой уверенный, его любимый, теперь был неровным, написанным на последнем издыхании.
«Прости, мой ангел. Я не создан для этого мира. Каждый раз, скучая по мне, смотри на луну. Она ведь по-прежнему красива для тебя?»
Мир рассыпался в ничто. Криков не было. Был только тихий животный стон, вырывающийся из самой глубины разорванной души и растворяющийся в окровавленном запястье, зажатом между зубами. Он прижал холодное тело к своей груди, тряся его, пытаясь вдохнуть в него часть своей жизни. Но жизнь уже ушла, унося с собой его яркую, его единственную звездочку. Того, кого он любил сильнее, чем свою грешную жизнь, сильнее, чем карьеру, построенную с детства, сильнее самого себя. Сынхёна не стало. И вместе с ним перестало существовать всё остальное. Смысл, будущее, воздух. Он не помнил, как нашёл бутылку виски в баре. Не помнил, как без остановки глотал обжигающую жидкость до дна. Алкоголь не помогал, а делал хуже, заостряя каждую деталь трупа. Джиён плёлся в ванную комнату, таща за собой своего бесценного. Усадил Сынхёна внутрь ванны и обнял его сзади, прижавшись своей щекой к холодной щеке. Включил воду. Горячая струя медленно начала наполнять ванну.
-Я ведь обещал, что не брошу тебя. Но ты, чёртов эгоист, как всегда… принял решение сам. Теперь настало моё время принимать решения так, как ты… поэтому я иду за тобой, — прошептал он в его безжизненное ухо, — Не бойся, ты больше никогда не будешь один. Я спою лунную колыбельную для нас двоих…
Он наклонился и в последний раз прикоснулся губами к его губам. Поцелуй был солёным от слез и горьким от безысходности. Губы напевали успокаивающую мелодию. Лёгкое, но слишком глубокое движение лезвием. Не
Горячая кровь хлынула в воду, расплываясь багровым облаком. Он уже не чувствовал боли, только странное облегчение. Он крепче, из последних сил, обнял Сынхёна, закрыл глаза и позволил тьме постепенно накрывать себя с головой, пока мелодия не затихла. Их нашли через несколько часов, когда с потолка соседям начал сочиться конденсат. Они лежали в остывшей воде, переплетённые одной болью и одной вечной любовью. Шок прошёл по всему миру. Те, кто кидал в Сынхёна камни, вдруг застыли в немом ужасе. Общественное мнение дрогнуло, затем рухнуло полностью. Прозрение и извинения пришли слишком поздно. Ценой этого запоздалого урока стали столь ещё юные в понимании, но уже искалеченные жизни. Они нашли покой только в объятиях друг друга, оставив после себя вопрос, застывший в ночном небе: «Луна ведь по-прежнему красива?». Но смотреть на неё больше было некому.
