Sweet and comely as Jerusalem

      Балдуин принимает Саладина в своих покоях. По крайней мере, уж воспринимается это, как проявление уважения.       Для них обоих оно выглядит правдоподобно. Для Саладина эта приватность — признание его, а не попытка запрятать от собственных иерусалимских мятежников, отринувших влияние короля от жажды убить чужестранцев; эта приватность — показатель доверия и осознания ценности. Для Балдуина оказание чести и защита Саладина прячут растущую слабость. В его покоях есть всё, что Балдуину нужно — так что его лекари уже настоятельно рекомендуют не путешествовать далеко, если причины не абсолютно бескомпромиссны — так что эта цитадель, это всё, что он может действительно назвать своим. Одна из комнат — со столами; там письменный стол, а тут шахматная доска; среди других опочивальня, гардероб с ванной, наполняемой лекарями ещё горячей водой от источника, дабы облегчить его боли, и ещё одна комнатка, расположенная дальше всех, закрытая для дней, когда особенно тяжело.       Но сегодняшней ночью эти комнаты лишь раздражают: Балдуин, по здоровью тронутый особенно тяжко, сварлив. Он медленно подходит к Саладину, сидя наблюдающим за поднимающимся дымком от лампы с благовониями.       — Был бы я женщиной, мои люди решили бы, что ты своими подарками обхаживаешь меня, — он говорит лишь тогда, когда подходит достаточно близко, чтобы его хриплый шёпот донёсся точно.       Саладин и не вздрагивает, только встаёт и приветствует Балдуина в своей обычной манере. Таков он неизменно: вежлив, уважителен и, как всегда, держится на расстоянии. Тем не менее, когда его взгляд поднимается к лицу Балдуина — маске — он задерживается там, что, конечно, невежливо, но сегодня оправданно. Он задерживается и смотрит пристально, так, как люди смотрят, когда их подарки выставляют напоказ, представление произведения искусства, использование ковра, надетую маску.       — Быть может, — Балдуин продолжает, присаживаясь — были бы они в Дамаске, при мусульманском дворе, Балдуина бы попросили сесть ниже, на подушки на полу, заставили принять помощь, сначала — чтобы сесть, потом — чтобы встать, но, кажется, Саладин вряд ли проявил бы такую жестокость. Балдуин же склонен сегодня к жестокости, озабоченный своей болезненностью, поэтому срывается на грубость: — Быть может, даже если бы я ею не был, но был чист лицом, они бы всё равно так решили.       Сквозь дым, ароматный и сладкий, окутывающий всё маленькое расстояние между ними, Балдуину всё же удаётся разглядеть, как ясные глаза Саладина сузились, концы крепких, сухих губ поджались. Его рот выразителен, борода хорошо острижена. На его лице видны прожитые годы, засевшая серьёзность, и хотя с ней оно выдаёт мало, само оно подвижно.       Балдуин вздыхает — вдох глубокий и царапает его лёгкие, будто острыми когтями — и одëргивает себя:       — Мы не хотели оскорбить тебя, друг мой. Просто ты попался под руку нашей печали, — Печали среди прочего. Он поднимает свою рабочую руку, или, во всяком случае, ту, что поболе ловкая, нежели вторая, похожая на кусок загнивающего мяса с отблеском серебряных колец, и подносит её к металлу маски. — Она прекрасна. Мы благодарим тебя и приносим свои извинения.       Саладин кивает, принимая и то, и другое. Его взгляд снова скользит по маске — приподнятым бровям, изгибу носа, дуге губ.       — Она с тобой схожа, — говорит он, и Балдуин выдавливает из себя смешок. Схожа, но только если очень идеализировать — схожа с лицом шестнадцатилетнего Балдуина, созревшее до сходства с Аполлоном и отрастившее бороду, хотя плоть под ней едва ли сможет её поддержать. Это был величайший в нежном смысле подарок, и всё же, первой мыслью Балдуина при получении было выбросить его прочь, точно так же, как он первым делом постарался сегодня причинить Саладину боль.       — Ты имеешь право потребовать её назад, — проговаривает он и опускает формальности, так как официальные извинения и благодарности уже принесены. — Я не грубил никому так с тех пор, как был совсем молод.       — У тебя больше прав на грубость, чем у других.       — Это значит, что я прощён?       Саладин слегка улыбается, едва заметно, но по-доброму. Его сочувствие не оставляет осадка, и, кажется, он действительно понимает.       — Я ни в чем тебя и не обвинял, — он отрицает. — Ты ведь просто, должно быть, уставший.       Он уставший, но меньше, чем до этого.       — Когда я особенно слабею, — признаётся Балдуин, потому что взгляд Саладина теперь направлен на него, маска забыта, и вся ярость из-за него — из-за его здоровья, его силы, его испещрëнного морщинами лица и умелых, опытных рук — улетучивается. — Я стремлюсь отречься от престола. Но Бог никогда такого не допустит.       — Не могу сказать, что жалею насчёт этого.       На мгновение, Балдуин улыбается под маской, но потом, вспоминая, что тщетно, издаёт звук, похожий на смешок, и склоняет голову.       — Нет. И, как бы то ни было, моё здоровье всегда восстанавливалось, — его глаза смещаются к новому клубу дыма от лампы подле них. — Но я всегда что-то терял.       Саладин не ответил. Балдуин не винил его, в последнее время он, судя по всему, был способен вызывать лишь молчание. Но затем…       — Расскажи мне, — просит Саладин, и когда он складывает свои длинные ноги, его колено под чёрными робами почти касается колена Балдуина под белыми одеяниями, и тот не отстраняется. — Расскажи мне о твоих потерях.       Теперь Балдуин напрягает то, что осталось от его рта, и смеётся.       — Ты не можешь всё исправить, — говорит он. — И тебе не следует поощрять перечисление проблем больного человека.       Саладин лишь ждёт.       Они оба знают, что он мог бы перечислить множество вещей, и ради приличия и достоинства Балдуин понимает, какие из них следует перечислить в первую очередь, но из всех его потерь — наследников, которые никогда не родятся, долгой жизни, которая не будет прожита, способностей, которыми он пользовался поверхностно, наследия, которое останется скромным, города, который без него может пасть, — те, что сегодня вечером мучают его душу, имеют наименьшее значение. Маска, хоть намерения такого подарка были чисты и шли из щедрости, теперь служит Балдуину напоминанием о его самой недавней потере: его красоте. Ведёт к самой пустой причине для жалоб.       — Ты не можешь всё исправить, — повторяет он, но потом отвечает: — Я умру юным, нетронутым.       Саладин обличает своё удивление лишь на минуту, но Балдуин его замечает и готовится к очередному молчанию. Но вместо этого Саладин начинает:       — Если бы не был королём врагов моих людей… — останавливается и снова начинает. — Если бы ты не был…       Балдуин иронично прерывает его, ничего толком не ожидая: — Если бы всë изменилось.       — Не всё.       Настала очередь Балдуина удивляться; тут в его недуге было и преимущество: кожа вокруг его глаз едва ли поддаётся и в лучшие времена, так что непроизвольно он выразить ничего не может. Он считает, что даже если бы он не был нечист, соитие было бы грешно; был бы грех из той же истории, где Лот был заменён на Лути, и больше ничего — но, кажется, его это уже мало волнует. Скорее всего, он уже проклят, ведь Бог посылает проказу или как наказание, или как знак большой любви — ни один из священников никак не может определиться; последний Папа сказал, что это осуждение. Последний Папа мёртв, а Балдуин жив, и теперь должен верить, что Бог милосерден, что Бог не будет осуждать умирающего человека, представляющего себе бренные страсти.       — Скажи мне, — просит он, и в этот раз его дыхание прерывисто вовсе не из-за болезни. — Будь я не королём и не прокажённым…       Саладин склоняется к нему, понижает голос. Его взгляд, лежащий на Балдуине, уверенный, полыхающий и разгорячëнный.       — Будь это так, я бы уложил тебя на шелка густого цвета — красные, и лиловые, и синие. Твоя молочно-белая кожа и золото твоих волос поблескивали бы на них. Мы бы выпили, и вино расслабило бы наши головы. И там, в постели, никто бы не беспокоился о государствах, были бы только тела и счастье в их сплетении.       Балдуин едва ли может припомнить это исключительно телесное счастье, но он представляет его в этот момент, представляет руки Саладина на своей коже, трогающие места, что у других людей нежны и деликатны: внутреннюю сторону его запястья, заставляя его дрожать, внутреннюю сторону его бедра — от колена вверх. Единственный пример, на который он может опираться, это Сибилла, её кожа бледная и тонкая, и в том мире, там, его кожа была бы такой же. Она чувствительна — так и Балдуин мог бы чувствовать всё.       — Для этого никому не нужно унижаться, — продолжал Саладин, — Удовольствие можно получить и без этого. Я бы скользнул руками по изгибу твоего изящного пояса, твоих бёдер, потом ниже.       Их век слишком кровав, чтобы кто-то из них был поэтому, но что-то в словах Саладина подсказывает Балдуину о ритме, о мелодии, наполовину утерянной при переводе. Песнь песней Сарацинов. Он прикрывает глаза и позволяет изображениям появляться в его голове, этим призракам наполовину забытых, наполовину выдуманных ощущений.       Прекрасный юноша, златовласый и голубоглазый, ложится подле Саладина, и Саладин приобнимает его. Они двигаются, и тело юноши прогибается, его тонкие и бледные ладони хватаются за подтянутые, привыкшие к мечу руки Саладина, ища опоры, цепляясь. Саладин щедр, и ищет удовольствия для партнёра прежде, чем для себя самого, и юноша, с этой кожей, кожей, которая ещё может покрываться мурашками, телом, которое ещё может дрожать, отвечает тем же.       Саладин продолжает:       — Я бы целовал ямочку у основания твоей шеи, между ключиц, пока мы двигались, как одно единое, медленно, ради чувства, и, достигая пика нашего наслаждения, достигли бы вечности в том удовольствии.       — Вечность в удовольствии, — повторил Балдуин. Он осязал вечность лишь однажды, тогда, на битве при Монжизаре, когда Саладин был против него. Он легко мог представить осязание вечности в другом смысле с тем же мужчиной. Поэты постоянно сравнивают бои с соитием; оппонент видит слабость, видит правду, почти в том же смысле, что и любовник. Счастье и наслаждение, представляет он, очень похоже — между победой и экстазом. Он вцепляется в это воспоминание, как оно прожгло всё его тело пожаром и отправило его душу мессой на небеса. Если это — то, что ждёт после соития, то, по крайней мере, он чувствовал подобное хоть однажды.       Он сказал об этом Саладину.       Саладин протягивает руку через то маленькое расстояние между ними, берет руку Балдуина в перчатке и сплетает их пальцы. Балдуин ещё достаточно чувствителен, чтобы уловить это, сжать пальцы и сплести их в ответ. Это чужая жалость, но он находит в себе силы принять её.       — Да, они похожи, — подтверждает Саладин. — Очень сравнимы.       — Благодарю тебя, — говорит Балдуин, и Саладин должен понимать, что это уже не просто за маску.       Хотя он всё равно умрёт молодым, на худой конец, сейчас, когда время от времени он будет сожалеть о потере этой самой пустой и поверхностной вещи, он вспомнит созданный им образ рук Саладина на своей коже и не будет чувствовать себя таким уж нетронутым.