Silk & Ashes

Спальню залил лунный свет — холодный, беспощадный, совершенно неуместный сейчас. Грейс сидела на полу у кровати, прижимаясь спиной к резной ножке, и пыталась дышать. Но каждый выдох выходил коротким, рваным, похожим на скулёж раненого зверька. Короткая шёлковая сорочка — единственное, что она смогла натянуть на себя, прежде чем рухнуть здесь, — прилипла к телу, и ткань казалась раскалённой. Внутри неё горело всё. Опять. Её собственный пульс гремел в ушах, как набат. Тело ломило от пустоты, которую нельзя было заполнить ничем, кроме чужого тепла, чужого дыхания, чужого — неважно чьего — прикосновения. Инстинкт кричал, сворачивая в трубочку остатки разума: ищи, подчиняйся или бери сама. Грейс вцепилась пальцами в плечи, обхватила себя руками и зажмурилась. Красные волосы рассыпались по бледным ключицам, маленькие клыки впились в нижнюю губу до металлического привкуса. — Нет, — прошептала она в пустоту. — Не сейчас. Только не здесь. Блять узнает же... Сука В доме графа Фантомхайва не место неуправляемым демонам. Особенно таким, как она — молодым, глупым, всего семьдесят лет от роду, и до сих пор не научившимся держать себя в руках во время течки. Гробовщик уехал. Два месяца. Он не сказал когда вернется… он просто оставил её. Грейс сжалась в комок сильнее, лбом уткнулась в колени. Шёлк ночнушки задрался, открывая бёдра, но поправлять было бесполезно — руки тряслись. Её тело горело так, что, казалось, воздух вокруг плавится. И в этом раскалённом мареве, между вдохом и выдохом, появился он. Бесшумно. Чёрный костюм-тройка безупречен, ни единой складки. Белые перчатки. Тёмные волосы падают на лицо, а глаза — цвета запёкшейся крови — смотрят сверху вниз с выражением, которое невозможно спутать с участием. Это голод. Другой породы, но не менее острый, чем её собственный. — Мисс Грейс, — голос Себастьяна обволакивает, как сироп, — вы выглядите… неважно. Она не успевает ни ответить, ни отшатнуться. Потому что в следующее мгновение он уже рядом — плавно опускается на корточки, а потом вдруг подминает её под себя, прижимая к ворсу ковра всем телом. Одно движение — и она спиной на полу, а он сверху, опирается на руки, но не оставляет ни миллиметра свободы. Контраст обжигает. Её — почти прозрачная шёлковая сорочка, влажная от пота, сбившаяся, непристойно открытая. Его — безупречная тройка, крахмальный воротник, галстук ни на миллиметр не сбился. Словно он пришёл на светский приём, а не в спальню к полубезумному суккубу. — Что ты… — выдыхает Грейс, и собственный голос звучит чужим — низким, тягучим, с неприличной хрипотцой. Себастьян улыбается, проводит тыльной стороной ладони по её скуле — сквозь белую ткань перчатки всё равно чувствуется ледяной холод его пальцев. Грейс непроизвольно тянется к этому касанию, выгибается, и тут же ненавидит себя за это. — Гробовщик, — произносит дворецкий, — был так любезен, что предупредил меня о вашей… особенности. — Его пальцы спускаются ниже — по шее, по ключице, очерчивают край сорочки, не касаясь запретного. — Он просил присмотреть за вами. Хотя и не уточнил, как именно. — Я не нуждаюсь… — Грейс пытается оттолкнуть его, но руки налились свинцом. Или это тело просто отказывается слушаться, потому что всё внутри вопит: не отталкивай, притяни ближе, сейчас же. — Отрицание, — мягко констатирует Себастьян, наклоняясь так, что его губы почти касаются её уха, и каждое слово отдаётся в позвоночнике горячим разрядом. — Ложь. И абсолютное бессилие перед собственной природой. Вы дрожите, мисс Грейс. Ваши зрачки расширены. Пульс — послушайте, я ощущаю его даже через перчатки, — он перехватывает её запястье и прижимает ладонь к своей груди, где под тканью сюртука не бьётся никакое сердце, — он как у загнанного кролика. — Отпусти… — шепчет она, но получается жалко, сипло, и последняя буква тонет в скулеже, когда Себастьян, не спрашивая разрешения, проводит носом по её шее — медленно, вживаясь, втягивая запах. — Какой восхитительный аромат, — его голос чуть ниже, чуть опаснее, с ноткой чего-то искреннего, от чего мурашки бегут по спине. — Страх. Желание. И невероятное, мучительное одиночество. Гробовщик, конечно, умел вас успокаивать, но он всего лишь человек. А вы… вы созданы для того, чтобы вас брали те, кто сильнее. Грейс хочет возразить. Хочет сказать, что она не вещь, не инструмент, что у неё есть гордость, что она справится сама, как справлялась раньше, до того, как Гробовщик начал помогать, сжимая её в объятиях по ночам и позволяя просто быть рядом… Но Себастьян в одно движение сдёргивает бретельку сорочки с её плеча, проводит кончиками пальцев по открывшейся коже — едва касаясь, от ключицы до сгиба локтя — и Грейс выгибается, вцепляясь ногтями в его лацканы. Волна наслаждения. Первая, острая, как пощёчина. От этого одного касания — пустого, дразнящего, почти целомудренного — по телу разливается невыносимое, обжигающее удовольствие. Просто потому, что её истосковавшаяся плоть реагирует на любое внимание сверхъестественного существа. Человек дал бы тепло, но демон даёт огонь. — Н-не надо, — выдыхает она уже не ему, а себе. Внутренний голос становится тоньше, гаснет, как свечка на ветру. — Не надо? — Себастьян наклоняет голову, и в его красных глазах мелькает нечто опасное, что-то, похожее на торжество. — Мисс Грейс, ваше тело говорит совершенно противоположное. — Он снова касается — теперь проводит подушечкой большого пальца по её губе, чуть надавливает на выступающий клык. — Вы истекаете желанием. Я чувствую его. И вы не сможете меня обмануть. Он наклоняется ниже, ловит её запястья и заводит их ей за голову, прижимая к полу. Одна рука демона — и она обездвижена. Вторая рука медленно, мучительно медленно, гладит её живот через шёлк, кругами, с каждым разом всё ниже. Грейс скулит — открыто, громко, не в силах сдержать этот звук, и тут же закусывает губу, чувствуя, как глаза становятся влажными. Не от боли. От желания. И от того, как хорошо — как неправильно, но пугающе хорошо. — Себастьян, прекрати… — последняя попытка. — Я помогаю, — шепчет он, и это звучит как издевательство, но в его пальцах, на секунду замеревших на её бедре, проскальзывает что-то почти нежное. — Вы же не хотите, чтобы утром в поместье узнали, что гостья графа сгорела заживо от собственного инстинкта? Как неэстетично. И неприлично. Он немного отстраняется, смотрит ей в глаза — внимательно, изучающе. Как кот, который ещё не решил, играть с мышью или убить сразу. — Я предлагаю сделку, мисс Грейс. Вы разрешаете мне утолить вашу жажду. Не из жалости — из интереса. И, возможно, из банального желания. — Он убирает руку с её запястий, тянет за узел галстука, расслабляя его. — А взамен…вы не умрёте сегодня ночью. И будете помнить, кому обязаны этим. Грейс смотрит на него снизу вверх — растрёпанная, мокрая от слёз и пота, с размазанной по щеке тушью. В её голубых глазах — последняя искра сопротивления. Но тело уже предало её окончательно: бёдра приподнялись сами собой, пальцы разжались, впуская его. — Ты… чудовище, — выдыхает она, и в этом слове нет ненависти. Только обречённость. — О, — улыбается Себастьян, наклоняясь к её шее, и его голос переходит в шёпот, от которого всё внутри обрывается, — вы даже не представляете, насколько. И комната гаснет, потому что демон больше не даёт смотреть — только чувствовать.

***

К утру Грейс будет лежать на смятых простынях одна. На подушке останется одинокая чёрная пуговица от сюртука — и невысказанное обещание, что это повторится. Через месяц, когда начнётся следующая течка. А Себастьян, стоящий у окна в безупречно чистой рубашке и застёгнутом на все пуговицы жилете, будет поправлять манжеты и думать о том, что Гробовщик, оказывается, умеет делать очень своевременные подарки.