Танец для единственного.

Осенний дождь барабанил по стёклам кофейни «Compose Coffee», размывая очертания университетского городка за окном. Внутри пахло свежемолотым кофе, корицей и ванилью – запахами, которые Руи знал наизусть за те два года, что работал здесь бариста. Он протирал кофемашину, когда услышал, как входная дверь звякнула колокольчиком. Руи поднял взгляд ровно на секунду – достаточно, чтобы заметить высокого парня с широкими плечами, который зашел вместе с шумной компанией студентов. Умути. Руи знал его имя, потому что слышал, как друзья окликали его. Знал его заказ — американо, без сахара. Знал его привычку садиться за столик у окна и смотреть в телефон, пока друзья о чем-то громко спорят. Но Руи никогда не подавал виду, что запоминает посетителей. Он просто делал свою работу с той отстраненной вежливостью, которую принимали за безразличие. — Слышь, Руи, опять эта троица пришла, – его сменщица, подтолкнула его локтем, кивая на компанию Умути. — Высокий симпатичный который. Он всегда на тебя смотрит. — Он смотрит в окно, – спокойно ответил Руи, не отрываясь от работы. — Ну да, конечно. В окно, за которым дождь и серость. Ага. Руи не ответил. Он привык к таким разговорам. За два года работы в кафе он видел достаточно взглядов – пристальных, заинтересованных, настойчивых. Девушки оставляли ему записки с номерами на салфетках, парни подходили с неловкими комплиментами, постоянные посетительницы специально красились ярче перед визитом. Он отказывал всем. Без объяснений, без грубости, но и без надежды. «Спасибо, я не знакомлюсь на работе» – эта фраза стала его щитом, его мантрой. Почему? Руи сам не до конца понимал. Просто никто не вызывал в нем того самого чувства. Той искры, ради которой стоило бы нарушить собственное правило. Он уже начал думать, что с ним что-то не так. Что он, возможно, просто не способен на это – на влюбленность, на страсть, на то, о чем пишут в книгах и поют в песнях. Но где-то глубоко внутри, в том месте, куда он редко заглядывал, теплилась мысль: он просто ждет. Ждет чего-то или кого-то. Сам не зная, чего именно. Умути сидел за своим обычным столиком и делал вид, что читает ленту новостей. На самом деле он украдкой наблюдал за Руи. Это вошло в привычку незаметно для него самого – приходить в кафе не ради кофе, а ради этих нескольких секунд, когда Руи проходил мимо с подносом или поворачивался к кофемашине, и тогда фартук подчеркивал его тонкую талию. Черные волосы Руи – густые, слегка вьющиеся на концах, почти до плеч – то падали на лицо, то были убраны в небрежный низкий хвост. Сегодня хвост. Умути заметил это сразу, как только вошел. — Умути, ты вообще с нами? – Хён помахал рукой перед его лицом. — Третий раз спрашиваю: в субботу идем в клуб «Mine»? У тебя же день рождения всё-таки. — А? Да, давайте, – Умути моргнул, отрывая взгляд от стойки бариста. Хару, сидевший рядом, проследил за направлением его взгляда и ухмыльнулся: — Так-так. А я все думаю, чего это мы зачастили в эту кофейню. Раньше ведь в столовую ходили. — Здесь кофе лучше, – сухо ответил Умути. Хару откинулся на спинку стула и громко, чтобы слышали все за столом, спросил: — Умути, ты часто на него смотришь. Он тебе понравился? За столом повисла секундная тишина. Умути сделал лицо – брезгливо-недоуменное, словно ему предложили что-то несвежее. — Чего? Не неси чушь. Но внутри что-то дрогнуло. Он разозлился. На Хару – за то, что тот сказал вслух. На себя – за то, что эта фраза вообще задела его. Потому что это была неправда. Не могло быть правдой. Умути никогда не думал о парнях «так». У него были девушки – пара коротких отношений на первом-втором курсах, ничего серьезного. Это просто... интерес. Обычное человеческое любопытство. Руи просто необычный. Эффектный. Как картина, на которую приятно смотреть. Убедив себя в этом, Умути допил кофе и больше в тот день не смотрел в сторону стойки. По крайней мере, ему так казалось. Прошла неделя. Октябрь вступил в свои права, заливая город холодными дождями и заставляя студентов кутаться в шарфы. В среду у Умути было два окна между парами, и он вышел за задний корпус университета - туда, где обычно курили студенты и где можно было спокойно постоять в одиночестве. Он закурил, прислонившись к старой кирпичной стене, и уставился в серое небо. В голове крутились обрывки мыслей: курсовая, планы на выходные, странный сон, который приснился прошлой ночью и который он не хотел анализировать. Из закоулка между корпусами донеслись голоса. Мужской, настойчивый, и второй – тише, но с явным раздражением. Умути не придал значения: возле университета постоянно кто-то выяснял отношения, миловался или ссорился. Он сделал еще одну затяжку. — Я же сказал - убери руки, – голос прозвучал громче, и Умути вдруг напрягся. Он узнал этот голос. Слышал его десятки раз: «Ваш заказ готов», «С вас 4500 вон», «Приятного дня». Вежливый, спокойный. Но сейчас в нём звенело раздражение. Умути бросил сигарету и, повинуясь внезапному импульсу, выглянул из-за угла. Руи стоял, прижатый к стене каким-то верзилой. Тот нависал над ним, одной рукой упираясь в кирпичную кладку рядом с головой Руи, а второй пытаясь схватить его за талию. Лицо верзилы было красным, то ли от злости, то ли от алкоголя. — Ты чего ломаешься? Я же по-хорошему, – бубнил он, дыша Руи в лицо. Умути дернулся вперёд. Сердце забилось где-то в горле, адреналин ударил в ноги. Он не думал – просто хотел вмешаться, оттащить этого придурка, сделать хоть что-то... Но не успел. Руи двигался как вода. Как шёлк. Как натянутая тетива. Его тело изогнулось с гибкостью, которую невозможно ожидать от человека его комплекции, и в следующую секунду его нога – прямая, как струна – взлетела вверх и врезалась носком ботинка точно в подбородок нападавшего. Раздался хруст, влажный вскрик. Верзила отлетел на шаг, схватился за челюсть, и в его глазах мелькнул страх пополам с яростью. Руи опустил ногу. Поправил волосы небрежным жестом, и в его голосе зазвучал холод, от которого у Умути по спине побежали мурашки: — Я же сказал - не трогай меня. Верзила что-то прошипел, но благоразумно ретировался, спотыкаясь на мокром асфальте. Руи проводил его взглядом, а затем вдруг повернул голову – прямо к тому углу, за которым стоял Умути. Умути отшатнулся, вжимаясь в стену. Дышал он часто, почти загнанно. В голове билась одна мысль: «Он меня видел? Заметил?» Но Руи, кажется, просто посмотрел в ту сторону и ушел, засунув руки в карманы своей неизменной джинсовой куртки. А Умути остался стоять, чувствуя, как колотится сердце, как горят щеки, и как противно потеют ладони. Он не мог понять свою реакцию. Почему он так испугался? Почему не вышел, не спросил, все ли в порядке? И почему, черт возьми, этот Руи – такой хрупкий с виду, с этой своей талией, с этими мягкими волосами и спокойными глазами – только что лишь одним движением ноги уложил мужика вдвое тяжелее себя? С этой мыслью Умути прожил следующую неделю. Всю неделю Умути ходил в кофейню как на службу. Каждый день. Иногда дважды. Он сидел за своим столиком, пил свой американо и смотрел. Теперь он смотрел иначе. Не просто отмечал красоту Руи – он изучал его. Пытался разглядеть под тканью фартука и белой рубашки те мышцы, которые позволили нанести такой точный, такой сокрушительный удар. «Как такой хрупкий парень с виду, мог быть таким сильным?» Этот вопрос крутился в голове Умути постоянно. Он ловил себя на мысли, что восхищается. И не просто восхищается – что-то внутри него тянулось к этому парню с необъяснимой силой. Словно Руи был магнитом, а Умути – жалкой железной стружкой. Вечером пятницы, лёжа в кровати, Умути поймал себя на том, что прокручивает в голове тот момент за университетом. Как Руи поднял ногу. Как напряглось его тело. Как холодно и спокойно прозвучал его голос. Умути зажмурился и мотнул головой, отгоняя наваждение. Это неправильно. Это странно. Он не может... не должен... Но мысли возвращались. Суббота. Клуб «Mine» встретил компанию грохотом музыки, запахом алкоголя и дешевых духов, разноцветными вспышками светомузыки. Друзья Умути уже к полуночи были изрядно пьяны – Хён что-то громко доказывал бармену, Хару пытался знакомиться с девушками за соседним столиком, остальные просто развалились на диванах. Умути сидел в углу, пил апельсиновый сок и чувствовал себя чужим на собственном празднике. — Именинник, ты чего кислый? Выпей хоть рюмку, – Хару протянул ему стопку с чем-то прозрачным. — Не хочу. — Да ладно тебе, двадцать два все-таки стукнуло! — Я за рулем, – соврал Умути. На самом деле машины у него не было. Просто алкоголь не лез в горло. Настроение было странным, подвешенным, словно он ждал чего-то. Сам не зная чего. И тут свет в зале погас. Музыка сменилась – томный ритм, тягучий бас. На сцену вышли танцовщицы. Девушки двигались красиво, профессионально, но Умути смотрел сквозь них. Его взгляд скользил по лицам, фигурам, костюмам, пока не замер. В центре, на шаг впереди остальных, танцевал он. Руи. На нем было боди нежно-розового цвета, которое обтягивало каждый изгиб его тела так плотно, словно было нарисовано на коже. На голове – ободок с заячьими ушками, и такой же пушистый маленький хвостик сзади. Волосы были собраны в игривый хвостик на макушке. Умути забыл, как дышать. Боди было из тонкой, почти прозрачной ткани, и через нее просвечивали соски Руи - маленькие, темные, напряженные от прохладного воздуха сцены. Когда Руи двигался, вращая бедрами, ткань натягивалась, и очертания его тела становились еще более явными. Линия талии, такая тонкая, что, казалось, ее можно обхватить ладонями. Изгиб бедер – неожиданно плавный для парня. И ягодицы – круглые, подтянутые, обтянутые розовым боди так, что Умути мог различить каждую мышцу под тканью. Руи танцевал, и это было завораживающе. Его тело изгибалось в такт музыке, руки скользили по собственному телу – по груди, по животу, по бедрам. Он опускался на колени и поднимался, делая это с такой грацией, словно в нем не было костей. Заячьи ушки подрагивали, хвостик покачивался, и весь его облик был до абсурдного, до головокружения притягательным. Умути почувствовал, как во рту пересохло, как пальцы сами собой впились в край стола, как жар поднимается откуда-то из глубины живота, растекается по телу, заливает щеки. Он не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Весь мир сузился до этой сцены, до этого парня в розовом боди, до этих движений – плавных, откровенных, гипнотизирующих. Руи в танце провел ладонями по внутренней стороне бедер, поднимаясь все выше, но не касаясь того места, где ткань боди натягивалась особенно сильно. Зал взорвался свистом и аплодисментами. Хару что-то крикнул Умути на ухо – кажется, спрашивал, которая из девушек ему нравится – но Умути даже не услышал. Он смотрел на Руи. Только на Руи. Танец закончился. Танцовщицы вместе с Руи скрылись за кулисами. Свет зажёгся. Умути выдохнул – оказывается, он задерживал дыхание последние несколько секунд. И тут его накрыло осознание. Не мысли, не вывод – чувство. Горячее, как лава, и такое же неудержимое. Он влюблен. Он хочет этого парня. Он хочет знать о нем все. Хочет говорить с ним, прикасаться к нему. Хочет увидеть, как Руи улыбается – не вежливой улыбкой бариста, а настоящей. И одновременно с этим осознанием пришел страх. Страх отказа. Потому что Руи отказывал всем. Девушкам, парням – всем, кто пытался подойти ближе. С чего бы ему отвечать Умути? С чего бы ему вообще замечать его? На следующей неделе Умути начал странную, почти нездоровую рутину. Каждый вечер, когда у него не было поздних пар или подработки, он шел в «Mine». Всегда один. Всегда садился за последний столик, в самом тёмном углу, где свет не доставал до лица. Заказывал сок или воду. И ждал. Выступления были каждый вечер, но Руи танцевал не всегда. Иногда его не было, и тогда Умути уходил почти сразу, чувствуя разочарование, граничащее с болью. Иногда Руи появлялся – в другом костюме, с другой хореографией, – и тогда Умути замирал, вжимался в спинку стула и смотрел. Он выучил расписание выступлений Руи. Знал, что во вторник и четверг у него выходные (в эти дни Умути был сам не свой, раздражительный и рассеянный). Знал, что по пятницам у него два выхода. Знал, в каком костюме он танцует по средам, а в каком – по субботам. Это было похоже на одержимость. Умути сам понимал это и сам себя презирал за это. Но ничего не мог поделать. Друзья заметили, конечно. От них сложно было что-то скрыть. — Ты пятый раз за неделю идёшь в «Mine», – сказал Хён в пятницу, когда они сидели в университетской столовой. — И ни разу не пил. Просто сидишь и смотришь на сцену. Мы догадались. Умути напрягся: — О чем вы догадались? — Что тебе кто-то из танцовщиц приглянулся, – Хару ухмыльнулся. — Какая? Блондинка с длинными ногами? Или та, с короткой стрижкой? Скажи, мы же друзья. Умути выдохнул. Они не поняли. Не догадались о самом главном. И слава богу. — Никто, – буркнул он. — Просто нравится атмосфера. — Ага, «атмосфера», – Хару закатил глаза. — Ладно, не хочешь — не говори. Но мы тебя вычислим. Умути не придал значения этим словам. Это случилось через две недели. Снова суббота, снова «Mine». Умути сидел на своем обычном месте, допивал второй стакан сока и ждал выступления. Хён и Хару присоединились к нему «за компанию» - так они сказали. Умути не возражал, надеясь, что сегодня они напьются и не будут задавать лишних вопросов. Выступление началось. Руи сегодня был в золотом – короткие шортики и сетчатый топ, который ничего не скрывал. Умути снова провалился в транс, следя за каждым движением, забывая о времени и пространстве. Выступление закончилось и танцоры ушли. Умути ещё какое то время сидел и смотрел на пустую сцену. Он не заметил, как Хару переглянулся с Хёном. Не заметил, как они поднялись из-за стола и подошли к нему с двух сторон. Он очнулся только тогда, когда сильные руки подхватили его под локти и буквально поволокли через зал. — Эй! Вы чего? Отпустите! — Сюрприз, – прошептал Хён ему в ухо. — Мы знаем, что ты сам не решишься. Так мы поможем. — Нет! Стойте! Вы не понимаете... Но они уже толкнули дверь в служебный коридор. В конце коридора была обшарпанная дверь с табличкой «Гримерная». Хару распахнул ее, втолкнул Умути внутрь и быстро закрыл дверь с той стороны. — Удачи! – донесся приглушенный голос Хару, а потом – топот удаляющихся шагов. И тишина. Умути замер на месте, не смея пошевелиться. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь коридор. В гримерной было почти темно. Где-то в дальнем конце горела настольная лампа – тусклая, с желтым абажуром, она выхватывала из мрака лишь небольшой круг света. В этом круге Умути увидел туалетный столик, заваленный косметикой, салфетками, какими-то блестящими деталями костюмов. И затылок. Человек сидел спиной к двери, перед зеркалом. Умути узнал этот затылок сразу – изгиб шеи, чёрные волосы, сейчас распущенные и чуть влажные после выступления. Плечи, обтянутые тонкой тканью. Руи. Он сидел, снимая остатки макияжа. Услышав звук открывшейся двери, он обернулся. Их взгляды встретились. Умути наконец-то увидел его лицо так близко, без прилавка или сцены между ними. У Руи были тёмные, почти чёрные глаза, с длинными ресницами. Тонкий нос и пухлые губы. Кожа бледная, гладкая, чуть блестящая от пота после выступления. Он был еще красивее, чем представлял Умути. — Ты кто? – спросил Руи, и его голос прозвучал спокойно, но настороженно. Он вопросительно поднял бровь. — И что ты здесь делаешь? Умути открыл рот, но слова застряли в горле. Что он должен сказать? «Привет, я уже два месяца хожу за тобой по пятам, смотрел, как ты танцуешь, как ты работаешь в кафе, как ты нокаутировал того придурка за университетом, и я, кажется, влюбился в тебя до беспамятства?» Нет. Это прозвучало бы безумно. Руи, не дождавшись ответа, повернулся на стуле полностью. Теперь Умути мог разглядеть его целиком. На нем было простое черное боди – без блесток, без заячьих ушек, без париков. Просто облегающая черная ткань, которая, впрочем, подчеркивала каждый изгиб его фигуры не хуже сценических костюмов. Боди заканчивалось высоко на бедрах, открывая длинные стройные ноги. Ткань обтягивала плоский живот, поднималась к груди, где мягко обрисовывала мышцы и снова эти соски – сейчас чуть выступающие под тонким материалом. Ключицы Руи были острыми, как лезвия, а шея – длинной и изящной. Умути сглотнул. Руи перехватил его взгляд – тот самый взгляд, которым Умути скользил по его телу. И вдруг в тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Подожди, – медленно произнес Руи, прищурившись. — Ты... Пауза. Умути замер, надеясь, что его сейчас узнают. Что Руи скажет: «Ты тот парень из кофейни, который всегда заказывает американо без сахара». Или: «Ты тот, кто стоит за углом университета и курит, хотя явно не курильщик». Или что угодно, что показало бы – Руи замечал его, хоть краем глаза, хоть мельком. — Я тебя где-то видел, – закончил Руи неуверенно. — В зале, да? Ты часто приходишь. И все. Умути почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он не узнал. Не запомнил. Для Руи он был просто одним из посетителей бара, смутным силуэтом в тёмном углу. Ничем не примечательным. — Да, – хрипло ответил Умути. — Я... я часто прихожу. Руи чуть склонил голову набок, изучая его. В тусклом свете лампы его глаза казались бездонными. — И что ты делаешь в гримерной? Сюда нельзя посторонним. — Меня друзья... – Умути кашлянул, прочищая горло. — Они подумали, что мне кто-то понравился. Из танцовщиц. И решили... помочь. — А на самом деле? – голос Руи прозвучал мягче. В нем появилась какая-то новая нота - не просто любопытство, а что-то еще. — Что - на самом деле? — Тебе кто-то понравился? Из танцовщиц? Умути молчал. Руи смотрел на него, не моргая. Тишина в комнате стала слишком долгой. И вдруг Руи сделал движение. Он встал со стула. Медленно, плавно, точно так же, как двигался на сцене. Черное боди в свете лампы блеснуло матовым отливом. Руи сделал шаг к Умути. — Или, может быть, – произнес он тихо, почти шепотом, — тебе понравился кто-то из танцоров? Умути почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он открыл рот, потом закрыл. Руи смотрел на него с легкой, едва заметной улыбкой – словно кот, который знает, что мышь уже в его лапах. — Ты всегда сидишь в самом дальнем углу, – продолжил Руи, делая еще один шаг. Теперь между ними было не больше метра. — Ты никогда не пьёшь. Просто смотришь. На сцену. На меня. Последние два слова упали в тишину, как камни в воду. Умути вздрогнул. — Ты... ты знал? — Конечно, знал, – Руи усмехнулся. — Думаешь, я не замечаю, когда кто-то смотрит на меня? Я привык к взглядам. Но твой... – он сделал паузу, скользнув языком по нижней губе, — твой другой. Ты смотришь так, будто хочешь запомнить. Изучить. Понять. Руи сделал последний шаг. Теперь он стоял прямо перед Умути, и ему пришлось чуть задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза – Умути был выше на полголовы. — Так скажи мне, – прошептал Руи, и от его дыхания кожа Умути покрылась мурашками, — чего ты хочешь? Зачем ты здесь? Умути молчал. Он просто не мог говорить. Все слова, все мысли исчезли, растворились в этом моменте, в этой близости, в этих тёмных глазах напротив. Руи ждал несколько секунд, а затем его губы изогнулись в медленной, понимающей улыбке. — Не хочешь говорить? – он склонил голову к плечу, и его волосы скользнули по обнаженному плечу. — Хорошо. Тогда давай по-другому. Он развернулся и пошел обратно к туалетному столику. Но не сел, а встал перед зеркалом, спиной к Умути. И начал двигаться. Это был не танец – во всяком случае, не тот, что он исполнял на сцене. Это было что-то более личное, более интимное. Руи поднял руки и положил их на затылок, прогибаясь в пояснице. Чёрное боди натянулось на спине, подчеркивая линию позвоночника, выступающие лопатки, узкую талию. Он повернул голову в профиль и посмотрел на Умути через плечо – долгим, томным взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Ты смотришь? – спросил он одними губами. Умути кивнул. Он не мог оторвать взгляд. Руи опустил руки на бедра, оглаживая их ладонями. Его пальцы скользнули по бокам, поднимаясь к ребрам, и ткань боди сдвинулась, открывая полоску бледной кожи. Он делал это так медленно, так осознанно, словно специально растягивал момент. Каждое его движение было продуманным, но выглядело естественным - как дыхание, как биение сердца. Он повернулся обратно лицом к Умути. Его руки легли на грудь, скрестившись у ключиц. Он провел ладонями вниз, по груди, по животу, и его пальцы задержались на нижнем крае боди, там, где ткань заканчивалась у самых бедер. Умути смотрел, как его пальцы теребят край ткани, как он чуть оттягивает ее, открывая больше кожи. Руи наблюдал за реакцией Умути – за его расширенными зрачками, за приоткрытыми губами, за тем, как тяжело вздымается его грудь. — У тебя очень выразительные глаза, – сказал Руи негромко. — Они говорят то, что ты не можешь сказать вслух. Он снова шагнул вперед. Теперь он стоял так близко, что Умути чувствовал тепло его тела, смешанное с запахом – легким, цветочным. — И что же говорят мои глаза? – голос Умути прозвучал низко. Руи чуть прикусил губу, словно размышляя, как ответить. — Они говорят... – он поднял руку и кончиками пальцев коснулся скулы Умути, почти невесомо, как крыло бабочки, — ...что ты хочешь меня поцеловать. Умути дернулся как от удара током. Прикосновение было легчайшим, но оно прожгло кожу до кости. — И ещё, – продолжал Руи, проводя пальцами ниже, по линии челюсти, к уголку губ, — они говорят, что ты боишься. Боишься отказа. Боишься, что я оттолкну тебя. Как всех остальных. Руи читал Умути как открытую книгу. Его пальцы замерли у губ Умути. Он едва касался их, но Умути чувствовал это прикосновение каждой клеткой тела. — Знаешь, что? – прошептал Руи, и его глаза вдруг стали серьезными, глубокими, без тени насмешки. — Я отказывал всем не потому, что мне никто не нравился. А потому, что никто не смотрел на меня так, как смотришь ты. Внутри Умути что-то сломалось. Какой-то барьер, какая-то стена, которую он строил вокруг себя последние месяцы. Все страхи, все сомнения, все «неправильно» и «не может быть» – все это рухнуло в один миг. — Как? – спросил он, и его голос предательски дрогнул. — Как я смотрю? Руи на секунду задумался. А потом его губы растянулись в улыбке – не игривой, не соблазняющей, а какой-то... мягкой. — Так, будто я - единственный человек в мире, – ответил он. — Так, будто ты готов ждать меня сколько угодно. Так... будто я для тебя - не просто лицо. Тишина сгустилась. Лампочка в настольной лампе тихо зажужжала. Где-то вдалеке, за стенами гримерной, играла музыка – здесь она была почти не слышна, только басы глухо вибрировали в полах. Руи опустил руку и вдруг – резко, неожиданно для обоих – положил ее на плечо Умути. Тот дернулся, но не отстранился. — Я видел тебя, – тихо сказал Руи. — Не только в баре. Ты сидишь в кофейне. Всегда за одним столиком. Всегда пьешь американо без сахара. Ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Умути замер. Так он все-таки заметил? Запомнил? — Я узнал тебя, – продолжал Руи, и в его голосе появилась странная интонация - смесь удивления и любопытства. — В первую же секунду. Просто... хотел посмотреть, что ты будешь делать. — Ты... – начал Умути, но Руи перебил его. — Тссс. Он поднялся на цыпочки, и его лицо оказалось совсем близко. Умути мог видеть крошечную родинку под глазом Руи. Мог видеть золотистые искорки в его темных глазах. Мог чувствовать его дыхание на своих губах – теплое, с привкусом мятной жвачки. — Ты так долго ждал, – прошептал Руи. — Так долго смотрел. А теперь стоишь и дрожишь. Почему? Боишься меня? — Нет, – выдохнул Умути. — Не тебя. Себя. — Тогда перестань бояться, – Руи улыбнулся - совсем иначе, без дразнящего вызова, но с глубоким, почти гипнотическим теплом. — И сделай уже что-нибудь. И он провел кончиком языка по своим губам – быстро, почти незаметно. Но Умути заметил. И сдался. Он подался вперед – резко, почти грубо. Его руки схватили Руи за талию – ту самую талию, которую он столько раз разглядывал из-за столика в кафе, стянутую фартуком, обтянутую черным боди. Ладони легли точно в изгиб, и пальцы сжались, чувствуя, какое тонкое тело под тканью. Сквозь боди он ощущал тепло кожи, жар, который, казалось, исходил от Руи волнами. Руи ахнул – тихо, удивленно, но не отстранился. Наоборот. Его руки скользнули на плечи Умути и сжались там, цепляясь за ткань рубашки. — Наконец-то, – выдохнул он, и в его голосе Умути услышал то, чего не ожидал - облегчение. Словно Руи ждал этого не меньше, чем он сам. Умути подхватил его под ягодицы и одним движением поднял. Руи оказался легче, чем он думал – или, может быть, адреналин придал сил. Он сделал два широких шага и усадил Руи на край туалетного столика. Баночки и кисти с грохотом посыпались на пол, но никто не обратил на это внимания. Теперь они были на одном уровне. Руи раздвинул ноги, чтобы Умути мог встать между ними, и черное боди натянулось еще сильнее, подчеркивая все изгибы. Умути на секунду замер, глядя на него. Руи сидел на столике, и его лицо в тусклом свете лампы было прекрасным – с приоткрытыми губами, с разрумянившимися щеками, с глазами, в которых плясали золотые искры. — Что? – спросил Руи, и в его голосе снова зазвучала та дразнящая нотка. — Передумал? Вместо ответа Умути запустил пальцы в его волосы – в те самые черные волосы, которые столько раз мечтал потрогать. Они оказались мягкими, шелковистыми, чуть влажными после танца. Он сжал их в кулак, не сильно, но достаточно, чтобы Руи запрокинул голову и тихо, гортанно выдохнул. Его шея обнажилась – длинная, бледная, с голубой жилкой, бьющейся у самого основания. Умути наклонился и коснулся этой жилки губами, чувствуя, как под его поцелуем ускоряется пульс. Кожа Руи пахла запахом выступления, разгоряченного танцем тела. Руи застонал - тихо, сдавленно, словно все еще пытался сохранить контроль. Но Умути чувствовал, как его тело тянется ближе, как его колени сжимают бедра Умути, как его пальцы комкают рубашку на спине. Он хотел большего. И не собирался больше ждать. — Смотри на меня, – прошептал Умути, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Руи. Руи поднял глаза – тёмные, затуманенные, полные того самого «чего-то», что Умути так долго не мог назвать. Желания. Ответного желания. Умути наклонился и накрыл его губы своими. Поцелуй получился не нежным. Слишком много было накоплено за эти месяцы – взглядов, невысказанных слов, подавленных желаний. Всё это выплеснулось сейчас в одно движение. Губы Руи были мягкими и тёплыми, они пахли мятой и еще чем-то – клубникой? блеском для губ? – и они раскрылись навстречу почти сразу, без колебаний. Умути углубил поцелуй, и его язык скользнул в рот Руи. Тот ответил – встретил его, переплёлся с ним, и от этого прикосновения у Умути перехватило дыхание. Это было лучше, чем все его фантазии. Лучше, чем любое воображение. Реальность оказалась острее, горячее, интенсивнее. Руи застонал прямо в поцелуй, и его ноги обхватили талию Умути, притягивая его ближе. Теперь между ними не осталось пространства. Умути чувствовал его тело – твёрдое и одновременно податливое, гибкое, сильное. Чувствовал, как напрягаются мышцы живота Руи, когда он прижимается ближе, как его бёдра трутся о бёдра Умути, как его грудь вздымается под черной тканью боди. Руки Умути блуждали по телу Руи – по спине, где под тонкой тканью прощупывались мышцы, по талии, где ладони смыкались почти полностью, по бёдрам, где чёрное боди заканчивалось и начиналась обнаженная кожа. Умути прервал поцелуй только для того, чтобы глотнуть воздуха – и тут же припал губами к шее Руи, к тому месту за ухом, где пульс бился особенно сильно. Руи вздрогнул и вцепился пальцами в его плечи. — Ты даже не представляешь... – начал Умути хрипло, покрывая поцелуями его ключицы, — ...как долго я этого хотел. — Представляю, – ответил Руи, и его голос звучал таким же прерывистым и низким. — Я видел тебя. Каждый раз. В кафе. В баре. Ты думал, что прячешься, но... – он замолчал, потому что Умути коснулся языком его соска через ткань боди, — ааах... Ткань стала влажной от его языка и теперь прилипала к коже, делая очертания еще более четкими. Умути почувствовал, как сосок Руи твердеет под его губами, как его тело выгибается навстречу. Он проделал то же самое со вторым соском – медленно, тщательно, наслаждаясь каждым вздохом, каждым стоном, каждым движением Руи. Руи запустил пальцы в волосы Умути и сжал их, то ли притягивая его ближе, то ли пытаясь отодвинуть – он и сам не знал. Его тело горело, каждая клетка кричала о прикосновениях, и в то же время это было слишком интенсивно, слишком ярко для того, кто так долго отказывал себе в чем-либо подобном. Умути снова нашел его губы, на этот раз целуя мягче, но глубже – долгий, тягучий поцелуй, в котором было больше нежности, чем страсти. Его большие ладони легли на щёки Руи, удерживая его лицо, и большие пальцы гладили скулы. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали тяжело и часто. Воздух в гримерной казался раскаленным. Лампа на столике все так же тускло горела, освещая их двоих – сплетенных, раскрасневшихся, с блестящими губами и безумными глазами. Руи вдруг усмехнулся, но усмешка вышла немного смущенной. — Знаешь, я ведь обычно не такой. — Какой? – спросил Умути, все еще держа его лицо в ладонях. — Такой... – Руи запнулся, подбирая слово, — ...доступный. Я правда отказывал всем. Абсолютно всем. — Почему? – тихо спросил Умути, и в его голосе прозвучало что-то, от чего Руи вздрогнул. Ревность? Нет. Скорее, благоговение. Словно Умути не мог поверить в свою удачу. — Потому что они хотели не меня, – просто ответил Руи. — Они хотели картинку. Милое личико. Стройную фигурку. Они не хотели знать, кто я на самом деле. — А я? – Умути заглянул ему в глаза. — Чего хочу я? Руи помолчал. Провел кончиками пальцев по его брови, по виску, по линии челюсти. — Ты хочешь знать меня, – сказал он наконец. — Ты смотрел на меня не так, как смотрят на красивую вещь. Ты смотрел так, будто хочешь понять. Умути прикрыл глаза, и на его лице отразилось что-то похожее на боль - боль от того, что кто-то наконец-то понял его. Увидел его по-настоящему. — Я хочу знать тебя, – подтвердил он. — Всё. Откуда ты. Почему работаешь в кафе. Почему танцуешь. Почему умеешь драться. Почему отказываешь всем. Почему сказал «да» мне. — Я ещё не сказал «да», – усмехнулся Руи. — Но и не сказал «нет». Руи склонил голову к плечу и посмотрел на Умути долгим, изучающим взглядом. В комнате повисла тишина – уже не напряженная, но наполненная каким-то новым смыслом. Они стояли на пороге чего-то. И оба это чувствовали. — Хорошо, – наконец произнес Руи. — Давай начнем с начала. Он протянул руку и легко коснулся пальцев Умути. — Меня зовут Руи. Я подрабатываю баристой, танцую в баре и шесть лет занимался тхэквондо. Очень приятно. Умути смотрел на протянутую руку, на тонкие пальцы, на бледную кожу. А потом улыбнулся – впервые за долгое время открыто, без страха и сомнений. И пожал эту руку, чувствуя, как тепло разливается от места прикосновения. — Умути. Я студент, пью слишком много кофе и последние два месяца не могу думать ни о чем, кроме одного бариста. Руи засмеялся – тихо, искренне, и этот смех был лучшим звуком, который Умути когда-либо слышал. Снаружи гремела музыка. Друзья Умути, наверное, уже разошлись по домам, довольные своей шалостью. Впереди была ночь, а за ней – утро, новый день, и, возможно, новая жизнь. Но сейчас, в этой тускло освещенной гримерной, время остановилось. Руи спрыгнул со столика, поправил боди – абсолютно бесполезный жест, учитывая, что Умути уже изучил каждый сантиметр его тела – и направился к вешалке, где висела его одежда. — Я переоденусь, – бросил он через плечо. — А ты пока можешь подумать над тем, куда пригласишь меня завтра. Потому что на работе я с тобой болтать не буду – там очередь, сам знаешь. Умути моргнул. А потом улыбнулся – широко, радостно, как ребёнок, получивший самый желанный подарок на день рождения. — Кофе? – предложил он. — Хотя... стоп. Ты же сам его варишь. — Вот именно. Придумай что-нибудь пооригинальнее, – фыркнул Руи, натягивая джинсы. — Тогда пикник, – сказал Умути, не думая. — В парке. Если погода позволит. Руи замер на секунду. А потом обернулся и посмотрел на Умути с каким-то новым выражением лица – мягким и уязвимым, совсем не похожим на тот холодный и уверенный образ, который он носил как щит. — Пикник? Серьёзно? — Серьёзно, – кивнул Умути. — Я принесу тот чай, который ты любишь. С молоком и медом. Ты иногда пьешь его после смены, я видел. Руи открыл рот, потом закрыл. Он смотрел на Умути так, будто видел его впервые. — Ты заметил? – тихо спросил он. — Я все заметил, – просто ответил Умути. И в этот момент Руи понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно. Дверь гримерной тихо закрылась за ними. В коридоре было пусто и темно, только аварийные лампы горели тусклым красным. Они шли рядом, почти соприкасаясь плечами, и молчание между ними было уже не неловким, а каким-то уютным, правильным. На улице их встретила осенняя ночь – свежая, влажная, с запахом прелых листьев и далёкого дождя. Небо на востоке уже начало светлеть, обещая скорый рассвет. — Мне сюда, – сказал Руи, кивая в сторону автобусной остановки. — Я провожу, – Умути сказал это не вопросом - утверждением. — Не надо. Я живу в десяти минутах. — Тогда я просто пройдусь с тобой. Руи хотел возразить, но передумал. Они пошли по пустой улице, мимо спящих витрин и погасших фонарей. Где-то вдалеке проехала одинокая машина, и снова стало тихо. — Знаешь, что меня больше всего удивило? – вдруг спросил Умути. — Что? — То, что ты ударил того парня. За университетом. Я видел. Руи резко остановился. Развернулся к Умути, и в его глазах мелькнуло что-то острое. — Ты видел? — Я курил за углом. Хотел вмешаться, но не успел. Ты сам справился. Несколько секунд Руи молча смотрел на него. А потом вдруг рассмеялся – нервно, немного надломленно. — Значит, ты знаешь. — Что знаю? — Что я не такой милый и беззащитный, каким кажусь, – Руи пожал плечами. — Обычно это отпугивает. Умути покачал головой. Сделал шаг ближе, снова сокращая расстояние между ними. — Это не отпугивает, – сказал он серьезно. — Это... восхищает. — Правда? — Я два месяца ходил и думал: как? Как в таком хрупком теле может быть столько силы? – Умути почти шептал. — И знаешь, к какому выводу я пришел? — К какому? – прошептал Руи в ответ. — Что ты - самое удивительное, что со мной случалось. В тишине пустой улицы эти слова прозвучали как клятва. Как обещание. Руи ничего не ответил. Просто подошел ближе и, привстав на цыпочки, поцеловал Умути в уголок губ – легко, почти невесомо. — До завтра? – спросил он, отстраняясь. — До завтра. Руи пошёл к своему дому, а Умути остался стоять на тротуаре, глядя ему вслед. Чёрные волосы, стройная фигура, легкая походка – всё это удалялось, растворялось в предрассветных сумерках. Умути не знал, что будет завтра. Не знал, приведет ли это куда-то или окажется лишь мгновением. Но впервые за долгое время он чувствовал не страх, а предвкушение. Словно книга, которую он так долго боялся открыть, наконец-то показала ему первую страницу. И она была прекрасна. Утро наступало. Город просыпался. Где-то в центре зажглись первые окна, загудели первые машины. А двое – один у окна своей квартиры, другой на пустой автобусной остановке – всё ещё улыбались, вспоминая прошедшую ночь и предвкушая грядущий день.