GD&TOP_«Смерть подождёт»
8 июня 2026 г., 12:39
Год. Целый год ада, который они называли жизнью. Корея пала первой. Вирус не спрашивал, готовы ли к его появлению, он просто пришёл и за месяц превратил полуостров в гигантскую могилу под открытым небом. Правительство рухнуло на второй неделе. Военные продержались до третьей. Обычные люди - от нескольких часов до нескольких дней, в зависимости от того, как быстро их находили. Они не говорили о тех, кого потеряли. Не забыли, но слова не вернут мёртвых, а слёзы не остановят заражённых. Ночь. Ветхая многоэтажка на окраине разрушенного города. Стены в трещинах, окна заколочены досками, которые держатся на честном слове и молитве. Ветер бушует по коридорам, завывая в пустые квартиры. Сынхён сидит на полу, прислонившись спиной к ржавой батарее. В руках - нож и точильный камень. Металлический скрежет режет слух. Джиён сидит напротив, обхватив колени руками.
-У нас остались припасы?, — голос Джиёна хриплый, он перестал разговаривать по нескольку дней, и горло отвыкло от звуков.
-Ты знаешь ответ, — Сынхён не поднимает глаз от ножа, — Экономим.
-Хён…, — Джиён замолкает, кусает нижнюю губу. Вчера он прокусил её до крови, и теперь на потрескавшейся коже запеклась тёмная корочка, — Я так голоден.
Он не плачет. Он давно разучился. Слёзы кончились где-то на третьем месяце, когда они хоронили, если это можно так назвать, тела тех, с кем начинали этот путь. Но глаза у него такие, что лучше бы он плакал. Сынхён поднимает голову. Смотрит на него. На выпирающие скулы. На тени под глазами - чёрные, как синяки. На ключицы, которые торчат так сильно, что кажется, кожа там совсем скоро не выдержит и порвётся, обнажив кости.
-Не ной, всё будет хорошо.
Он откладывает нож и тянется к рюкзаку, лежащему рядом. Шарит внутри долго, будто сомневается. Потом достаёт банку. Говяжья тушёнка. Последняя. Он прятал её для крайнего случая.
-Ешь, — кидает Джиёну, — А потом приедут Тэян и Дэсон, и мы свалим отсюда нахер.
Джиён смотрит на банку. Потом на Сынхёна.
-А ты?
-Я не голоден.
Джиён знает, что это ложь. Сынхён не ел двое суток. В последний раз они делили на двоих половину сухаря, и Сынхён отдал Джиёну большую часть. Но спорить было бесполезно. Он открывает банку дрожащими пальцами и ест быстро, жадно, почти не жуя. Сынхён смотрит в сторону, чтобы не видеть, как тот давится. Через пять минут банка пуста. Джиён облизывает крышку, собирая остатки жира языком. Сынхён закуривает последнюю сигарету из пачки, которую нашёл в подвале месяц назад. Табак горький, сырой, но лучше, чем ничего.
-Надеюсь, они в порядке, — говорит Джиён, оставляя пустую банку на полу. Всё пригодится. В банку можно налить воду или использовать как сигнальный инструмент.
-Надежда это единственное, что у нас осталось, — Сынхён выпускает дым в потолок, — Не трать её попусту.
Двое уехали почти три недели назад, на другой конец полуострова. Кто-то сказал, что есть склад с припасами: консервы, тёплые вещи, лекарства, боеприпасы. Информация стоила двух ящиков с патронами и поломанной челюсти тому, кто отказался делиться.
Сынхён остался с Джиёном. Он знал, что это риск - оставлять одного с минимумом оружия, пока остальные едут через полстраны, кишащей мертвецами. Другого выхода не было. Кто-то должен был охранять их укрытие, и кто-то должен был рискнуть ради запасов. Рация молчала три дня. Потом ожила на пять минут. Треск, помехи, и голоса, которые Сынхён едва узнал: «Забрали всё. Едем назад. К утру будем».
Это было шесть дней назад. Сынхён больше не включает рацию. Батарейки сдохли на вторые сутки ожидания. Теперь они ждут вслепую, игнорируя правду с запахом гнили. Джиён вдруг чихает. Банальная простуда в мире, где любой кашель может привлечь стаю заражённых - это смертный приговор. Сынхён прислушивается. Где-то далеко, этажом ниже, а может, на улице - слышно рычание. Невнятное. Голодное.
-Тихо ты, — шипит Сынхён.
Джиён зажимает нос рукой, задерживает дыхание. Глаза расширены от страха. Сынхён, стараясь не скрипеть подошвами, подходит к щели в заколоченном окне и приставляет глаз.
Ничего. Только темнота и силуэты сломанных машин на дороге. Он уже хочет выдохнуть, но в этот момент Джиён снова чихает. А следом - звон. Пустая банка из-под тушёнки, которую он забыл убрать в рюкзак, падает.
-Твою ж мать, — рычит Сынхён и хватает нож.
Из коридора доносится вой. Они успевают захлопнуть дверь за секунду до того, как первая тварь врезается в неё с той стороны. Дверь сотрясается от удара. Доски трещат. Гнилая древесина крошится.
-Джиён, блять!, — Сынхён уже не шепчет, а кричит, потому что скрываться бесполезно, — Я же тебе говорил убирать за собой!
-Прости, — голос Джиёна срывается. Он вжимается в угол, дрожит всем телом, — Прости, прости…
-Заткнись и сиди здесь!
Сынхён выскакивает в коридор. Их оказалось трое. Бывшие люди с вывернутыми челюстями, красными глазами, слюнявыми ртами. Первого он бьёт ножом в глазницу. Лезвие входит мягко, без сопротивления. Хлюпающий звук, и тварь замирает на секунду. Сынхён выдёргивает нож, отступает на шаг. Уворачивается от второго - тот пролетает мимо, врезается в стену плечом, сдирая кожу до кости. Третий набрасывается со спины. Сынхён падает. Чувствует, как зубы щёлкают у самого уха, как мерзкий гнилостный запах забивает ноздри. Он выворачивается, загоняет нож в шею. Перерезает. Кровь - чёрная, густая, с комками, заливает рукав. Второй уже снова на ногах. Сынхён бьёт его ногой в колено. Слышит хруст, но это не останавливает мертвеца. Только нож в мозг. Только так. Он добивает всех за минуту. Три тела лежат в неестественных позах, из-под них растекаются лужи. Стоит посреди коридора, вытирая нож о штаны. Мокрая ткань прилипает к бедру. В комнате плачет Джиён. Тихо, по-щенячьи, закрывая рот ладонями, чтобы не привлечь ещё.
-Всё, их больше нет, — Сынхён заходит, закрывает дверь. Приставляется к ней спиной и сползает вниз, — Ты как?
-Я убью тебя когда-нибудь, — всхлипывает Джиён. — За то, что оставил меня тут одного.
-Если убьёшь, то будешь сам себе говядину добывать.
Джиён усмехается сквозь слёзы. Горько. Безумно. Именно так шутят люди, которые видели слишком много смертей. Которые хоронили друзей, сжигали тела, прощались с теми, кого любили. Ночью они не спят. Сидят в темноте, прижавшись друг к другу. Рация молчит. Джиён ложится головой на плечо Сынхёна, тот не отталкивает. Обнимает одной рукой крепко, второй сжимая нож.
-Хён…что, если они не вернутся?
-Вернутся, — Сынхён говорит это так, будто сам верит. Будто если повторить достаточно раз, это может стать правдой.
-Ты врёшь.
-Да, вру.
Джиён зарывается лицом в чужую шею. Пахнет потом, кровью и тушёнкой. Ему это не противно. Это единственный запах, который он теперь ассоциирует с безопасностью.
-Я люблю тебя, — шепчет Джиён в ключицу, губы касаются кожи, — Ты знаешь?
-Знаю.
-Если мы умрём, я хочу умереть первым. Я не хочу видеть, как ты умираешь.
-Не дождёшься, — Сынхён долго целует его в макушку, зарывшись носом в грязные спутанные волосы, — Я умру за тебя, и это не обсуждается.
Утром Сынхён просыпается от того, что Джиён трясёт его за плечо.
-Хён! Я нашёл кое-что.
-Да?, — Сынхён садится, трёт лицо, в голове ещё туман, — Говядину?
-Хуже, — Джиён протягивает рацию, — Я смог её починить. Батарейки вытащил из старого фонарика.
-И как?
-Я поймал сигнал. Они… их больше нет.
Сынхён забирает рацию. Слушает. Треск. Вдали чей-то голос. Не из их группы. Чужой.
«…выживших на северной границе забирают… военные… прививки…»
Он выключает рацию, смотрит на Джиёна.
-Они могли уехать туда. Мы не знаем наверняка.
-Мы не знаем, живы ли они вообще. Три недели, Сынхён. Три гребаные недели.
-Что ты предлагаешь?
-Уезжаем. Сегодня. Сейчас.
-А если они придут, а нас не будет?
-Тогда они поедут за нами. Или умрут, но мы не можем ждать их вечно.
-Хорошо, — Сынхён встаёт, — Собирай всё. Ножи, еду, воду. Через час выходим.
Они не берут много. Только самое важное. Рюкзаки лёгкие не потому, что им хочется экономить. Потому что почти ничего не осталось: два ножа, топор, фляга воды, полбанки консервов, бинты, зажигалка. Джиён натягивает свою куртку - в пятнах запёкшейся крови, но тёплую. Застёгивается до самого горла, пряча худую шею.
-Хён, я боюсь.
Сынхён подходит, берёт его лицо в ладони.
-Я тоже, — Сынхён целует парня в лоб и протягивает нож, — Справимся. Держи крепче.
Они выходят через чёрный ход на крыше, так безопаснее. Сынхён впереди, Джиён за ним, держится за лямку рюкзака, чтобы не отстать. Внизу, на улице, бродят силуэты, но пока далеко. Всё шло по плану. До того момента, как Сынхён сворачивает за угол и на него прыгает что-то из темноты. Девушка лет двадцати пяти, с кровавыми подтёками на лице. Сынхён падает на колени, успевает выставить руку - она вцепляется в предплечье, пытается укусить.
-Помогите мне! Пожалуйста… я не заражена…
Джиён замирает в шаге, смотрит на её глаза: белки жёлтые, с красными прожилками. Через минуту максимум она обратится.
-Сынхён, убей её.
-Я не заражена!, — кричит девушка в истерике, — Я здорова, клянусь!
-Ты врёшь, — Сынхён вырывает руку, отталкивает её.
Она падает на спину, но сразу же вскакивает, бросается на него снова - уже не человек. Глаза закатываются, изо рта течёт пена с кровью. Джиён отталкивает Сынхёна, ввязывается в драку. Они падают - девушка вцепляется ему в ногу. Джиён бьёт ножом в её горло. Поднимается над ней и смотрит, как её тело дёргается в предсмертной агонии.
-Идём, — Сынхён хватает его за руку, тащит дальше, — Быстро.
Они перебираются через крышу, спускаются по водосточной трубе. Металл скользкий, Джиён срывается. Сынхён успевает подхватить его за куртку, смягчая падение. Они вместе валятся в грязь. Сынхён первым приходит в себя, встаёт, подаёт руку.
-Живой?
-Да… кажется…, — Джиён поднимается и чувствует, что левую ногу колет.
Он смотрит вниз - на лодыжке красуется след от свежего укуса. Сквозь грязную ткань джинсов проступает кровь. Кожа вокруг с зелёным отливом, уже начала гнить.
-Нет, — шепчет Джиён, — Нет, нет, нет…
-Когда?, — Сынхён хватает его за плечи, трясёт, — Когда, мать твою, Джиён??
-Не знаю, на крыше, видимо. Я не чувствовал.
-Ты должен был сказать!
-Я не знал, блять!, — Джиён кричит, хватая в ответ Сынхёна, — Ты думаешь, я хочу превратиться в одну из этих тварей? Думаешь, я хочу жрать тебя живьём?!
-Заткнись, — Сынхён отталкивает его и достаёт походный топор, который они нашли в подвале месяц назад и точили всю ночь, — Снимай штаны.
-Что?
-Снимай штаны, я сказал!
Джиён подчиняется. Дрожащими пальцами стягивает джинсы. Нога ниже колена уже чернеет. Кожа натянулась, блестит, как резиновая. Из раны сочится гной.
-Я не смогу, — его голос ломается впервые за этот год, — Я не смогу тебя резать, Джиён.
-Сможешь, — Джиён садится на землю, вытягивает больную ногу. Кладёт брусок между зубов, — Делай быстрее! Я не хочу умирать!
-Если я ошибусь, ты умрёшь от потери крови.
-Если ты не сделаешь это, я стану тварью уже через час и сожру тебя.
-Джиён…
-Ещё раз скажешь моё имя и я сам себе ногу отрежу. Пожалуйста. Отрежь эту херню и прижги. Я выживу. Обещаю, — Джиён сжимает брусок зубами и смотрит прямо в глаза.
Сынхён замахивается. Медленно, на вскидку. Джиён зажмуривается. Резкий взмах - и топор входит в ногу выше колена, перерубая мышцы. Джиён орёт на весь район. Брусок выпадает изо рта. Кровь фонтанирует. Сынхён не останавливается. Второй удар. Третий. Нога отделяется от тела. Джиён бьётся в конвульсиях, глаза закатываются. Сынхён бросает топор, хватает тряпку, - всё что есть. Перетягивает бедро так сильно, что лопается кожа на пальцах.
-Не смей умирать, — рычит он, — Слышишь меня?! Не смей!
Джиён не отвечает. Он уже потерял сознание от боли. Сынхён жжёт рану лезвием ножа, разогретым на зажигалке. Входит в мясо с шипением. Воняет палёным. Сынхёна чуть не выворачивает наизнанку, он сглатывает рвоту, давится, но не останавливается. Перевязывает остаток от ноги кое-как. Криво, но лишь бы кровь не текла.
-Идиотский план, — шепчет он в пустоту, глядя на отрубленную конечность, которая лежит в луже крови в трёх шагах от них. Пальцы ноги ещё шевелятся. Нервные окончания живут своей жизнью, — Какой же это идиотский план. Ты меня слышишь? Слышишь, дурак?
Джиён не шевелится. Сынхён наклоняется и снова целует его в лоб, липкий от пота. Бедный мальчик.
-Я тебя вытащу, даже если придётся резать тебя по кускам.
Джиён приходит в себя через несколько часов в машине. Трясёт. Тело ломит. Он смотрит на свою ногу. Точнее на то, что от неё осталось - короткий обрубок ниже тазобедренного сустава. Перемотан грязным бинтом, который пропитался кровью насквозь.
-Мы уезжаем, — Сынхён за рулём, — Двигатель работает. Бензина километров на сто.
-Ты нашёл машину?, — голос Джиёна тоже стал едва узнаваем, похож на скрип ржавых петель.
-В соседнем дворе. Ключи были в бардачке, — Сынхён смотрит прямо, в серую мглу, — Идиот, который её оставил, теперь, наверное, чей-то ужин.
Джиён хочет засмеяться, но вместо смеха из горла вырывается кашель. Лающий, вырывающий лёгкие. Сынхён протягивает ему флягу с водой. Она пахнет ржавчиной, но живительная.
-Сколько я спал?
-Восемь часов. Ты был на грани. Я думал, ты умрёшь.
-Прости, что не умер, — Джиён отворачивается к окну. В стекле его отражение мертвеца, который ещё чудом дышит, — Я никуда не годный обуза.
-Ещё раз такое скажешь, и я высажу тебя посреди трассы на съедение.
-Не высадишь.
-Да. Не высажу. Потому что я тот, кто с трепетом таскает за собой твою безногую задницу.
Джиён смотрит на пустое шоссе. Тела, которые лежат прямо на обочине.
-Сынхён. Ты ведь реально мог меня бросить там, но не бросил.
-Не мог, — Сынхён крепче сжимает руль, — Заебал ты со своей благодарностью.
-Я не благодарю, — Джиён прикрывает глаза, — Ты мудак.
-Спи.
Бензин кончается через три часа. Двигатель чихает ещё громче, чем Джиён, дёргается и замолкает насовсем. Сынхён выходит, обходит машину, открывает дверь со стороны Джиёна.
-Выходим.
-Я не могу идти.
Повезло, что они остановились у разрушенной поликлиники. Сынхён возвращается через пару минут со старой инвалидной коляской. Колёса неприятно скрипят. Сынхён осторожно пересаживает Джиёна. Джиён задевает остаток ноги за сиденье, шипит сквозь зубы, но не жалуется.
-Дальше пешком.
-Дойдём.
-Тебе не идти. Мне тебя везти.
Джиён держится за поручни коляски, бледный как полотно. Каждая неровность на дороге отдаётся пульсирующей болью. Сынхён катит его молча. Только иногда оборачивается - проверить, дышит ли. Ночью они останавливаются в полуразрушенном ангаре. Сынхён перевязывает ногу - бинты почернели, рана воспалилась. Джиён не смотрит туда - он смотрит в потолок, где сквозь дыры видно звёзды.
-Поговори со мной о чём-нибудь, — шепчет он.
-О чём?
-О том, как мы выживем.
Сынхён затягивает бинты туже, чем нужно. Джиён шипит.
-Мы выживем, у нас нет другого выбора.
-Это не рассказ. Это факт.
-Тогда слушай, — Сынхён садится рядом, приваливается плечом к плечу, — Мы доберёмся до границы. Будем жрать горячую сытную еду и спать на нормальных кроватях.
-А потом?
-А потом нам нехуй делать, — Сынхён усмехается, — Придумаем что-нибудь.
Джиён поворачивает голову:
-Ты воняешь.
-Сам воняешь.
-Я без ноги, мне можно.
Сынхён смеётся и целует Джиёна в висок.
К границе они добираются через двое суток. Они думают, что их спасла воля, которая держится на обещании, что это не конец. Иначе это везение, продержаться без еды и воды, на ногах, не объяснить. Вдалеке они увидели огни военного блокпоста. Солдаты с автоматами. Большие палатки, над которыми реет флаг.
-Мы доехали, — Сынхён останавливается, руки трясутся, — Ты слышишь, Джиён? Мы доехали.
Джиён не отвечает. Он в сознании, но мир для него сейчас расплывается. Он смотрит на блокпост и не верит своим глазам.
-Я думал, что умру.
-Не дождался бы, — Сынхён опускается на колени рядом с коляской, берёт его за руку. Подносит к своим губам, целует пальцы— Я же сказал: я умру за тебя. А за живых не умирают. Поэтому живу ради тебя.
Джиён сжимает его пальцы.
-А как же остальные? Наши?
Сынхён смотрит в сторону блокпоста. На колонну беженцев, которых проверяют военные. Он не видит знакомых лиц.
-Поехали.
Он встаёт, берёт коляску и движется в сторону единственного огня, который ещё горел в этой промёрзшей, мёртвой стране. Им сделали прививки в тот же день. Ампутированную ногу зашили и обработали нормально - не как Сынхён, который перетягивал её тряпками, а как положено, с анестезией и обезболивающей капельницей. После этого Джиён спал двое суток. Спал спокойно, с детским безмятежным выражением. Сынхён сидел рядом на пластиковом стуле - не спал, курил в стороне. Медсёстры ругались, но он не обращал внимания. Выходил на улицу, когда хотелось закричать. Возвращался и снова садился, сжимая холодную руку Джиёна. На третий день Джиён открыл глаза. Увидел белый потолок, услышал храп Сынхёна. Тот спал на стуле, сложив руки на груди. Он не мылся с тех пор, как они выехали. Лицо серое, небритое, но живое. Родное.
-Ты урод, — прошептал Джиён, — Я тебя так люблю.
Сынхён не проснулся. Джиён смотрел на него долго. На морщины на лбу, которых не было год назад. На чужую кровь под ногтями, которую он не отмыл. Он протянул руку - нога дернулась, прострелила болью - и коснулся пальцев Сынхёна. Тот сжал их в ответ, не просыпаясь. Джиён улыбнулся впервые за год. Через час Сынхён проснулся. Открыл глаза и первым, что увидел, была улыбка Джиёна. Он не поверил. Протёр лицо. Посмотрел снова.
-Ты чего лыбишься?
-Ты мне снился, — сказал Джиён.
-И что я делал во сне?
-Отрезал мне ногу.
Сынхён подошёл к кровати, сел на край.
-Всю жизнь мне теперь напоминать будешь?, — спросил он, прижимаясь губами к костяшкам его руки.
-Всю жизнь, ты же обещал не бросать.
-Обещал, — сказал он в ладонь, — И не брошу.
Они не знали, будет ли у них завтра. Не знали, сможет ли Джиён ходить без ноги. Но сейчас знали одно: они выжили. Потому что один из них не умел бросать, а второй не умел сдаваться. И пусть смерть подождёт.
