Хроника проблем или параллельная реальность

Хван Хёнджин всегда был тем, на кого смотрят. С детства он слышал: «Какой красивый мальчик», «Вылитая модель», «Такая внешность — дар божий». Люди задерживали на нём взгляд в коридорах, шептались за спиной, ставили лайки под фото. Его лицо стало его визитной карточкой. И его проклятием. Потому что никто не смотрел дальше лица. Хёнджина не спрашивали, что у него внутри. Не интересовались, что он любит, о чём мечтает, чего боится. Ему казалось, что он существует для других как красивая картинка — удобная, тихая, не требующая внимания к содержанию. А содержания в нём, как он сам считал, и не было никакого. Пустота. Гладкая оболочка без начинки. Началось всё с семьи. Родители Хёнджина вечно были заняты — работой, ссорами, разводом, который длился годами. Они не замечали, что их сын перестал разговаривать. Что он часами сидит в своей комнате, уставившись в стену. Что под глазами залегли тени — не от бессонницы, а от хронической усталости жить. Когда мать иногда спрашивала «как дела?», она не ждала ответа. И Хёнджин не давал. Зачем, если всё равно перебьют телефонным звонком? В школе его не любили. Завидовали внешности, обзывали «пустышкой», «роботом», «манекеном». Одноклассники смеялись над тем, что он не умеет поддержать разговор, что не шарит в мемах, что не ходит на тусовки. «Красивый, но тупой», — бросила одна девочка в коридоре, и Хёнджин запомнил эти слова на годы. Не потому, что они были правдой, нет. Потому что они стали той призмой, сквозь которую он начал видеть себя. Он и правда перестал стараться. Зачем зубрить уроки, если всё равно никто не смотрит на оценки — смотрят на лицо? Зачем пытаться с кем-то дружить, если друзья нужны «для галочки», чтобы его красивый профиль выставляли в сторис? Он чувствовал себя декорацией. Фоновым рисунком. Красивым, но бесполезным. Первая бутылка появилась случайно. Вечеринка у знакомых, родители уехали, алкоголь на столе — дешёвое пиво, сладкое вино, что-то покрепче. Хёнджин не хотел пить. Но кто-то ткнул ему в руку стакан и сказал: «Да ладно, расслабься, ты вечно как мумия». Он выпил, чтобы не выглядеть странным. И через пятнадцать минут… перестал чувствовать. Не в том смысле, что опьянел. В том смысле, что шум в голове стих. Голоса, которые постоянно шептали «ты пустой, ты никто, ты только лицо» — они замолчали. Давление в груди ослабло. Он мог дышать. Он мог просто сидеть и не думать о том, что он — разочарование, неудачник, красивая кукла. Это было похоже на чудо. Хёнджин не стал алкоголиком в одну ночь. Но он запомнил это чувство. И через неделю, когда очередная родительская ссора закончилась хлопаньем дверями и его именем, брошенным в гневе («Вечно из-за него проблемы!»), он достал из бара отцовский виски. Налил половину стакана. Выпил залпом, скривился, но дождался. Тишины. Облегчения. Пустоты, которая перестала быть враждебной и стала просто… отсутствием всего. Так начался его способ выживать. Не жить — выживать. Хёнджин пил не для веселья. Не для компании. Он пил один, в своей комнате, поздно ночью, когда весь дом затихал. Он пил, чтобы выключить мозг. Чтобы перестать думать о том, что он никому не нужен. Чтобы забыть, как одноклассники смеялись над его попытками заговорить. Чтобы не слышать голос матери: «Почему ты не можешь быть нормальным?» Алкоголь давал ему иллюзию контроля. «Я сам решаю, когда мне больно. Я сам решаю, когда мне не чувствовать», — думал он, наливая очередную порцию. Он не замечал, как порции становятся больше, а промежутки — короче. Как утро начинается с тошноты и головной боли, а заканчивается тем же стаканом. Как он просыпается на учёбу с трясущимися руками и прячет запах жвачкой. Как его оценки падают до троек, потом до двоек, потом до нуля. Всё это было неважно. Важна была только ночная тишина и горькая вода, которая её приносила. Родители заметили не сразу. Они вообще многое замечали не сразу. Когда запах алкоголя стал слишком сильным, а Хёнджин перестал выходить из комнаты даже на ужин, мать ворвалась к нему без стука. Увидела пустые бутылки под кроватью. Увидела сына — бледного, с мутными глазами, сидящего на полу в обнимку с подушкой. И закричала. «Ты что, идиот? Ты хочешь убить себя? Что о нас подумают?» Не «как ты мог так с собой поступить?». Не «сынок, что случилось?». «Что о нас подумают». Хёнджин усмехнулся. Даже сейчас, в момент его самого глубокого падения, она думала не о нём — о фасаде. Он не пошёл к врачу. Не пошёл на терапию. Он просто стал прятать бутылки лучше. В рюкзак, в шкаф, под половицы. Алкоголь стал его единственным другом, его любовником, его убийцей. Он пил, чтобы не чувствовать одиночество. А одиночество становилось только глубже. Замкнутый круг, который он даже не пытался разорвать. Однажды ночью, после особенно сильной ссоры с отцом, Хёнджин допил остатки купленной тайком водки. Потом полез в интернет — искать, что будет, если выпить лекарства вместе с алкоголем. Не потому, что хотел умереть. Просто ему стало всё равно. Настолько, что граница между «жить» и «не жить» стёрлась, как старая резинка.