Мука

Часть 1 1. Первая встреча. Май, вечер. Сынмин не должен был там быть. Чунджин сказал: «Работаешь на Юге, на Север не суйся. Там Чанбин, и у него принципы — чужих не жалует». Сказал и посмотрел так, что Сынмин понял: это не просьба, это приказ. Но Сынмин всегда лез туда, куда не просили. Это было его проклятием — или талантом, он ещё не решил. Та точка была на Северной. Не его адрес, не его район, не его работа. Просто друг попросил подменить, сказал, что «там никого не будет, быстро скинешь и уйдёшь». Сынмин согласился, потому что ему было скучно, потому что адреналин щекотал нервы, потому что — ну что может случиться? Он нашёл тайник, скинул товар, уже разворачивался уходить, когда заметил камеру. Маленькую, чёрную, прикрученную к столбу, с красным глазком, который смотрел прямо на него. Сынмин замер. Потом, вместо того чтобы быстро свалить, подошёл к камере, посмотрел в объектив, улыбнулся и показал средний палец. Через два часа его нашли люди Чанбина. Скрутили, привезли в какой-то гараж, поставили на колени. Сынмин думал, что сейчас его будут бить. Вместо этого в гараж зашёл он. Чанбин. Сынмин слышал о нём. Высокий, широкий, с лицом, на котором никогда ничего не написано. Говорят, он может смотреть на человека так, что тот сам признается во всём, даже если не виноват. Чанбин подошёл, остановился напротив, посмотрел сверху вниз. Сынмин, стоя на коленях, чувствовал себя ребенком. — Ты, — сказал Чанбин. Не спросил, не удивился. Констатировал. — Я, — ответил Сынмин, поднимая подбородок. Он не собирался трястись перед этим... этим... — Палец показал, — Чанбин наклонил голову. — Зачем? — Понравилось, — ляпнул Сынмин. Повисла тишина. Люди Чанбина за его спиной замерли. Чанбин смотрел на Сынмина долго, очень долго, и в его взгляде было что-то, от чего у Сынмина свело живот. — Отпустите, — сказал Чанбин и развернулся. Сынмина отпустили. Он вышел из гаража на трясущихся ногах и до конца не понял, что только что произошло. Но с того дня он начал возвращаться. 2. Вторая. Июнь, бар. Сынмин пришёл в бар, где, как он знал, иногда бывал Чанбин. Не специально. Ну, почти не специально. Просто оказался рядом, зашёл выпить, и — о, какая неожиданность — Чанбин сидел за стойкой. Сынмин заказал виски. Потом второй. Потом, когда проходил мимо Чанбина к выходу, «случайно» споткнулся и пролил напиток ему на рубашку. Дорогую рубашку. Белую. Чанбин медленно повернул голову. Сынмин замер, чувствуя, как по спине бежит холодок. — Прости, — сказал Сынмин, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Неловко вышло. Чанбин посмотрел на пятно на груди, потом на Сынмина. В его глазах не было злости. Было что-то другое — изучающее, внимательное, от чего Сынмину захотелось сделать шаг назад. Он не сделал. — Ты специально, — сказал Чанбин. Это не было вопросом. — С чего ты взял? — усмехнулся Сынмин. Чанбин встал. Он был выше на голову, шире в плечах, и когда он оказался вплотную, Сынмин почувствовал себя мышью перед котом. — С того, что ты уже второй раз появляешься там, где тебя быть не должно, — Чанбин наклонился, и его голос стал тихим, почти ласковым. — И с того, что ты дрожишь. — Я не дрожу, — выдавил Сынмин. — Дрожишь, — Чанбин провёл пальцем по его щеке — быстро, едва касаясь, но этот жест обжёг. — И это тебя выдаёт. Он развернулся и ушёл, оставив Сынмина стоять посреди бара с бешено колотящимся сердцем. Сынмин должен был испугаться. Должен был понять, что игра с огнём кончится ожогом. Вместо этого он вернулся на точку через неделю. 3. Третья. Июль, точка. На этот раз он не прятался. Сынмин стоял посреди двора, где Чанбин держал одну из своих точек, и ждал. Он знал, что камеры его видят. Знал, что люди Чанбина уже доложили. Знал, что Чанбин может не приехать сам — мог прислать кого-то, чтобы просто вышвырнули. Но Чанбин приехал. Он вышел из чёрной машины, поправил манжеты, посмотрел на Сынмина. На этот раз на нём была футболка — чёрная, обтягивающая, показывающая ширину плеч и мощные руки. — Ты идиот, — сказал Чанбин без приветствия. — Возможно, — согласился Сынмин. — Зачем ты это делаешь? Сынмин пожал плечами. Он сам не знал ответа. Или знал, но не хотел себе признаваться. — Может, мне нравится, как ты на меня смотришь, — выпалил он. Чанбин замер. Его глаза сузились, и Сынмин почувствовал, как воздух между ними стал густым, как патока. — Как я на тебя смотрю? — переспросил Чанбин. — Как на... — Сынмин запнулся, сглотнул. — Как на то, что хочешь сломать. Тишина. Чанбин смотрел на него долго, очень долго, и Сынмин чувствовал, как под этим взглядом его тело становится чужим — слишком горячим, слишком чувствительным. — Если бы я хотел тебя сломать, — сказал Чанбин наконец, — ты бы уже был сломан. Он развернулся, сел в машину и уехал. Сынмин остался стоять во дворе, чувствуя, как дрожат колени, и понимая, что это уже не страх. 4. Четвёртая. Август, парковка. Сынмин перестал придумывать оправдания. Он просто появлялся. На парковке торгового центра, где Чанбин встречался с поставщиками. Сынмин стоял у своей раздолбанной машины, пил кофе и делал вид, что ждёт кого-то. Чанбин прошёл мимо, бросил короткий взгляд и ничего не сказал. В кафе, куда Чанбин заезжал по утрам. Сынмин сидел за соседним столиком, уткнувшись в телефон. Чанбин пил кофе, читал новости, и его губы были плотно сжаты. Когда он вставал, чтобы уйти, его рука на секунду легла на спинку стула Сынмина. Не коснулась. Просто прошла рядом. В спортзале, где Чанбин занимался по вечерам. Сынмин пришёл с другом, который реально хотел позаниматься, но Сынмин смотрел не на тренажёры. Чанбин поднимал штангу, и его мышцы перекатывались под кожей, и Сынмин смотрел, не отрываясь, пока Чанбин не поймал его взгляд в зеркале. Они смотрели друг на друга три секунды. Потом Чанбин отвернулся. Сынмин чувствовал, что это уже не игра. Что-то нарастало между ними, как давление перед грозой. Он не знал, что это, но знал, что однажды это прорвётся. 5. Пятая. Сентябрь, улица. Они столкнулись лицом к лицу. Сынмин шёл по улице, выходя из тайника после смены, и врезался в кого-то грудью. Он поднял голову и встретился с тёмными глазами Чанбина. Никто из них не отступил. — Ты меня преследуешь? — спросил Чанбин. — Это ты на моей территории, — ответил Сынмин, хотя оба знали, что это не так. Чанбин усмехнулся. Впервые за полгода Сынмин увидел его улыбку — не насмешливую, не хищную, а почти настоящую. — Твоей территории, — повторил Чанбин. — Маленький закладчик, который палится на каждой камере, называет это своей территорией. — Я не палюсь, — огрызнулся Сынмин. — Па-лишь-ся, — Чанбин произнёс по слогам, наклоняясь ближе. — Я знаю, где ты работаешь, где живёшь, где спишь. Знаю, что ты пьёшь утром кофе с тремя ложками сахара, а вечером — виски с колой. Знаю, что у тебя шрам на левом колене и что ты боишься высоты. Сынмин замер. — Откуда... — начал он. — Я слежу за тобой дольше, чем ты за мной, — сказал Чанбин. — И знаешь что? Он замолчал. Сынмин смотрел на него, не в силах отвести взгляд. — Что? — выдохнул он. Чанбин протянул руку и взял его за подбородок — твердо, но не больно. Их лица разделяли сантиметры. — Твои провокации работают, — сказал он тихо. — Но в следующий раз, когда ты появишься на моей территории, я не отпущу тебя. Он отпустил подбородок и ушёл. Сынмин стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и понимал, что следующего раза не будет. Он должен был сделать что-то такое, что перекроет все предыдущие провокации. Что-то, что не оставит Чанбину выбора. Через три дня он оставил пакет с мукой в тайнике Чанбина. С запиской: «Жду». 6. Ночь перед встречей. Сынмин не спал. Он лежал на своей узкой кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как всё тело вибрирует от напряжения. Полгода. Полгода он ходил по лезвию ножа, провоцировал, возвращался, смотрел в эти тёмные глаза и чувствовал, как что-то внутри него растёт, наливается тяжестью, требует выхода. Он знал, что Чанбин получил пакет. Знал, что Чанбин поймёт. Знал, что завтра — или сегодня, или когда Чанбин решит — он придёт. Сынмин не боялся. Ну, почти. Страх был, но он был каким-то другим — не тем, от которого хочется убежать. А тем, от которого хочется бежать навстречу. Он вспомнил их первую встречу. Как стоял на коленях в гараже, смотрел снизу вверх на этого огромного человека и чувствовал, как сердце ухает куда-то вниз. Тогда он подумал: «Я хочу, чтобы он сделал со мной что-то». Не знал что, но хотел. Потом был бар. Пролитый виски. Палец Чанбина на его щеке — короткое прикосновение, которое жгло до сих пор. Сынмин провёл рукой по тому месту, где Чанбин коснулся, и вздрогнул. Потом — точка. Фраза «если бы я хотел тебя сломать, ты бы уже был сломан». Сынмин переслушивал её в голове сотни раз. В ней было обещание. Не угроза — обещание. Потом — спортзал. Мышцы, перекатывающиеся под кожей. Потом — улица. Рука на подбородке. «Я не отпущу тебя». Сынмин закрыл глаза и представил, как Чанбин говорит это снова. Как его голос становится тихим, почти ласковым, а глаза — тёмными, как нефть. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку и почувствовал, как тело наливается тяжестью. — Блядь, — прошептал он в подушку. — Что ты со мной делаешь. Он не знал, кому это говорит — себе или Чанбину. Утром пришло сообщение. Без слов. Только координаты. Бар «Гудок». Время — 23:00. Сынмин смотрел на экран и улыбался.ЧАСТЬ 2: БАР Бар назывался «Гудок» — место, где собирались свои. Никто из посторонних сюда не совался, потому что даже воздух здесь пах криминалом. Тусклый красный свет, облезлые кожаные диваны, стойка с дешёвым виски и бармен, который умел делать вид, что ничего не видит и не слышит. Сынмин пришёл за пятнадцать минут до назначенного времени. Сел за дальний столик, спиной к стене, чтобы видеть вход. Заказал виски, сделал глоток, поморщился. Он не любил виски, но сегодня нужно было чем-то занять руки. Он крутил стакан в пальцах, смотрел на янтарную жидкость и чувствовал, как всё внутри сжалось в тугой узел. Полгода. Полгода он строил эту игру. Каждая провокация, каждый раз, когда он появлялся там, где его не ждали, каждый взгляд, которым они обменялись — всё вело сюда. К этому бару, к этому столику, к этой ночи. Сынмин не знал, что будет. Не знал, чего хочет Чанбин. Не знал, чего хочет он сам — или знал, но боялся признаться даже себе. Он сделал ещё глоток, и в этот момент дверь открылась. Чанбин вошёл бесшумно. Сынмин даже не понял, как он оказался напротив — просто поднял глаза и увидел. Высокий, широкий в плечах, в чёрной футболке, которая обтягивала грудь, и с этим своим тяжёлым взглядом, который Сынмин чувствовал кожей, даже когда не смотрел в глаза. Он не выглядел злым. Не выглядел раздражённым. Он выглядел... спокойным. Как человек, который знает, что произойдёт дальше, и которого это устраивает. — Пришёл, — сказал Чанбин. Не спросил, не удивился. Констатировал. Сынмин сглотнул. Он хотел сказать что-то дерзкое, но голос сел. Пришлось прочистить горло и выдать: — Ты же позвал. Чанбин усмехнулся одними уголками губ. Он не сел — остался стоять, возвышаясь над столиком, над Сынмином, над всем баром. Бармен куда-то исчез. Посетители, которые были здесь раньше, тоже испарились. Сынмин не знал, Чанбин их выставил или они сами разбежались, почуяв хищника. — Я не звал, — сказал Чанбин. — Я прислал координаты. Это разные вещи. — Ну я пришёл, — Сынмин поднял подбородок, пытаясь компенсировать разницу в росте наглостью. — Что дальше? Чанбин смотрел на него сверху вниз. В этом взгляде было всё, что накопилось за полгода: напряжение, которое они оба чувствовали, игра, в которую они играли, обещание, которое Сынмин услышал на улице месяц назад. — Ты знаешь, что ты сделал? — спросил Чанбин тихо. — Оставил тебе подарок, — Сынмин изобразил улыбку. — Понравилось? Чанбин наклонился, опираясь руками о столик, и его лицо оказалось в опасной близости от лица Сынмина. От него пахло кожей, табаком и чем-то горьким, мужским. Сынмин замер. — Ты думаешь, это смешно? — голос Чанбина был почти ласковым, и это было страшнее любого крика. — Я думаю, — Сынмин облизал пересохшие губы, — что тебе было не всё равно. Иначе ты бы просто послал своих ребят разобраться. А ты прислал координаты. Лично. Чанбин молчал. Его глаза сузились, и Сынмин понял, что попал в точку. — Полгода, — сказал Чанбин. — Полгода ты лезешь на мою территорию, провоцируешь, появляешься там, где тебя быть не должно. Ты хоть понимаешь, что я мог сделать с тобой за это время? — Но не сделал, — ответил Сынмин. — Не сделал, — согласился Чанбин. — Потому что мне было интересно, чем это кончится. Он выпрямился и огляделся. Пустой бар, красный свет, тишина. Идеальное место для того, что должно было случиться. — Встань, — сказал Чанбин. — Что? — Я сказал, встань. Сынмин должен был огрызнуться. Должен был сказать что-то вроде «а кто ты такой, чтобы мне приказывать?». Вместо этого он встал. И тут же понял, какую ошибку совершил. Сидя, он хотя бы чувствовал себя почти на равных. Стоя, он оказался на голову ниже Чанбина. Худой, лёгкий, в своей дурацкой кепке, которую он носил козырьком назад, — он выглядел как подросток рядом с этим мужчиной. Чанбин смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде промелькнуло что-то — насмешка? удовлетворение? — от чего у Сынмина засосало под ложечкой. — Пошли, — сказал Чанбин и развернулся к выходу. — Куда? — Сынмин не сдвинулся с места. Чанбин обернулся через плечо. В красном свете бара его лицо казалось высеченным из камня. — Ты пришёл. Ты знал, на что идёшь. Не притворяйся. Сынмин сжал челюсть. Он мог развернуться и уйти. Дверь была открыта, на улице — люди, машины, такси. Он мог просто выйти и забыть об этом. Вернуться к Чунджину, делать свою работу, притворяться, что ничего не было. Он не мог. Не после полугода. Вместо этого он пошёл за Чанбином. ЧАСТЬ 3: КАБИНЕТ Чанбин привёл его в комнату за баром. Не подвал, не склад — обычный кабинет с диваном, столом, компьютером и большой картой города на стене. Но дверь здесь была тяжёлая, металлическая, и когда она закрылась за ними, звуки бара исчезли, как будто их отрезало. Сынмин огляделся. Никаких наручников, никаких инструментов для допроса. Обычная комната. Почти уютная. — Разочарован? — спросил Чанбин, наблюдая за ним. — Немного, — признался Сынмин. — Думал, будет больше... антуража. Чанбин усмехнулся. Он подошёл к столу, опёрся о него бедром, сложил руки на груди. В этой позе он выглядел расслабленным, но Сынмин чувствовал напряжение, которое вибрировало в воздухе между ними. — Давай поговорим, — сказал Чанбин. — О чём? — О том, зачем ты это делаешь. Сынмин пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — Скучно. — Скучно, — повторил Чанбин без интонации. — Полгода ты меня провоцируешь, рискуешь своей шеей, потому что тебе скучно? — А ты, — Сынмин сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна дерзости, — полгода смотрел, как я это делаю, и ничего не предпринимал. Потому что тебе тоже было скучно? Или потому что... Он замолчал, не закончив фразу. — Или потому что? — переспросил Чанбин. Сынмин посмотрел ему прямо в глаза. — Или потому что тебе это нравилось. Тишина. Чанбин смотрел на него долго, очень долго, и Сынмин чувствовал, как под этим взглядом его тело становится чужим — слишком горячим, слишком чувствительным. Каждая секунда этой тишины отдавалась где-то в животе, спускалась ниже, заставляла пальцы сжиматься в кулаки. Потом Чанбин улыбнулся. Не усмехнулся — улыбнулся. Медленно, опасно, хищно. — Нравилось, — сказал он. — Ты маленький, наглый, беспринципный закладчик, который лезет туда, куда не просят. Ты должен был уже сломаться, испугаться, исчезнуть. Но ты приходишь снова. И снова. И снова. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг к Сынмину. Один шаг. Этого хватило, чтобы Сынмин инстинктивно отступил на шаг назад. — Я следил за тобой, — продолжал Чанбин, делая ещё шаг. — Я знал, когда ты засыпаешь и когда просыпаешься. Знал, куда идёшь и с кем встречаешься. Знал, что ты ешь на завтрак и какую музыку слушаешь, когда работаешь. Ещё шаг. Сынмин упёрся спиной в стену. — И знаешь, что я понял? — Чанбин оказался вплотную, так близко, что Сынмин чувствовал жар его тела. — Ты делал это не потому, что тебе скучно. Ты делал это, потому что хотел, чтобы я тебя заметил. Хотел, чтобы я пришёл. Хотел, чтобы я... Он замолчал, наклоняясь ближе, и его дыхание обожгло щеку Сынмина. — Чтобы ты что? — выдохнул Сынмин. Чанбин посмотрел ему в глаза. — Чтобы я сделал с тобой то, о чём ты боишься даже подумать. Сынмин смотрел снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он мог бы оттолкнуть Чанбина. Мог бы сказать «пошёл ты» и уйти. Дверь была прямо за спиной Чанбина, и она точно не была заперта. Он не сделал ничего. — А теперь скажи, — Чанбин опустил руку, взял Сынмина за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Прикосновение было твёрдым, но не болезненным. — Ты пришёл сюда, потому что хотел, чтобы я тебя наказал? Или потому что хотел меня? Сынмин открыл рот, чтобы ответить что-то дерзкое. Он хотел сказать: «С чего ты взял, что я хочу тебя?», «Ты не в моём вкусе», «Я просто проверял границы». Но вместо этого из горла вырвалось: — Хотел тебя. Тишина. Чанбин смотрел на него, и в его глазах что-то загорелось — тёмное, жадное, голодное. — Скажи ещё раз, — сказал он, и его голос стал низким, хриплым. — Я хотел тебя, — повторил Сынмин. — С первой встречи. Когда стоял на коленях в том гараже, я смотрел на тебя и думал: «Я хочу, чтобы он сделал со мной что-то». Я не знал что, но хотел. И я возвращался снова и снова, потому что... Голос сорвался. — Потому что? — Потому что ты смотрел на меня так, будто тоже хотел, — выдохнул Сынмин. — Будто сдерживался. Будто я был тем, кого ты не можешь взять, но хочешь. Чанбин провёл большим пальцем по его нижней губе, надавил, заставляя приоткрыть рот. — Я сдерживался, — сказал он. — Потому что я не беру чужое без согласия. Потому что я хотел, чтобы ты сам пришёл. Чтобы ты сам сказал. — Я пришёл, — Сынмин чувствовал, как дрожит его голос. — Я сказал. — Скажи ещё раз. Чётко. Чтобы я знал. Сынмин посмотрел на него. На этого огромного человека, который мог раздавить его одним движением, но стоял и ждал. Ждал полгода, пока Сынмин сам сделает выбор. — Я хочу тебя, — сказал Сынмин. — Делай что хочешь. Чанбин наклонился, и его губы оказались в миллиметре от губ Сынмина. — Скажешь «стоп» — я остановлюсь, — прошептал он. — В любой момент. Даже если будет казаться, что я не остановлюсь — скажи, и я остановлюсь. — Не остановлю, — выдохнул Сынмин. — Что? — Не скажу «стоп». Не хочу останавливаться. Чанбин посмотрел на него секунду, две, три. Потом его глаза потемнели, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Сынмина подкосились колени. — Хорошо, — сказал Чанбин. — Тогда начнём. ЧАСТЬ 4: СТЕНА Чанбин не торопился. Это было самым унизительным — не спешка, не грубость, а то, как он медленно, методично, словно разбирая оружие, снимал с Сынмина одежду. Кепка полетела на пол первой. Потом толстовка — Чанбин стянул её через голову одним движением, и Сынмин остался в тонкой майке, которая ничего не скрывала. Он попытался скрестить руки на груди, но Чанбин перехватил его запястья. — Нет, — сказал он спокойно. — Не прячься. — Я не прячусь, — огрызнулся Сынмин, но голос прозвучал жалко даже для него самого. Чанбин посмотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было что-то, от чего Сынмин почувствовал себя маленьким. Не униженным — маленьким. Как будто разница в их габаритах стала физически осязаемой. Чанбин был огромным. Широкие плечи, мощные руки, грудь, которая едва помещалась в футболку. А Сынмин — худой, узкий, с выступающими ключицами и тонкими запястьями, которые Чанбин держал в одной руке без видимых усилий. — Посмотри на нас, — сказал Чанбин, и в его голосе была усмешка. — Полгода меня провоцировал. И чего добился? — Отпусти, — дёрнулся Сынмин, но Чанбин только крепче сжал пальцы. — Зачем? Чтобы ты снова начал строить из себя крутого? — Чанбин поднял его руки над головой и прижал к стене. Сынмин оказался зафиксированным — запястья в одной руке Чанбина, а всем телом он чувствовал тяжесть его другой руки, которая легла на талию, прижимая к стене. — Я хочу посмотреть на тебя настоящего. Без масок. — А я, по-твоему, какой настоящий? — прохрипел Сынмин. — Напуганный, — Чанбин наклонился к его шее, и его дыхание обожгло кожу. — Возбуждённый. И бесящийся от того, что тебе это нравится. Сынмин дёрнулся, но Чанбин держал крепко. Он вообще был слишком сильным, и это осознание ударило Сынмина под дых. Он не мог вырваться. Даже если бы захотел, не смог бы. И эта беспомощность — от которой он должен был хотеть убежать, от которой любой нормальный человек пришёл бы в ужас — ударила куда-то вниз живота. Чанбин почувствовал это. Усмехнулся прямо в шею. — Вот. Видишь? — Заткнись, — выдохнул Сынмин. — Заткни меня, — предложил Чанбин. Сынмин дёрнулся вперёд, пытаясь укусить его за плечо, но Чанбин легко уклонился и надавил на запястья сильнее, прижимая его обратно к стене. Сынмин услышал, как хрустнули его собственные кости, и тихо зашипел от боли. — Тише, — сказал Чанбин. — Я не хочу делать тебе больно. Если только ты сам не попросишь. — А если попрошу? — вырвалось у Сынмина раньше, чем он успел подумать. Чанбин замер. Отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было удивления — только тёмное, жадное любопытство. — Ты уверен? Сынмин мог отступить. Мог сказать «шутка». Мог разорвать этот момент, притвориться, что ничего не было. — Да, — сказал он. ЧАСТЬ 5: ДИВАН Чанбин толкнул его на диван, и Сынмин упал спиной на мягкие подушки, не успев сгруппироваться. Он попытался вскочить, но Чанбин навис сверху, и его тень накрыла Сынмина полностью. — Лежи, — сказал Чанбин, и его голос потерял всякую насмешку. Теперь в нём была только сталь. — Руки над головой. Сынмин замешкался на секунду, и Чанбин сам взял его запястья, сомкнул в замок над головой, прижал к подушке. Свободной рукой он нашёл что-то на полу — Сынмин не видел, что, только услышал скрежет. Через секунду его запястья стянуло чем-то мягким, но тугим. Ремень. Сынмин дёрнулся. Ремень держал крепко, но не больно — руки были зафиксированы над головой, но кровоток не перекрывался. — Не дёргайся, — спокойно сказал Чанбин. — Это просто чтобы ты не мешал. — Я не мешаю, — выдохнул Сынмин. — Мешаешь, — Чанбин провёл рукой по его телу — от плеча до талии, надавливая, изучая. — Ты всё время пытаешься быть сверху. Хотя тебе там не место. — А где мне место? Чанбин наклонился, и его голос стал тихим, вкрадчивым, почти нежным. — Там, куда я тебя положу. Он стянул с Сынмина майку — резко, ткань затрещала. Сынмин охнул, когда Чанбин отбросил лоскуты в сторону, оставляя его полностью открытым. — Красивое тело, — сказал Чанбин, рассматривая его. — Худое. Все кости. Я могу тебя сломать, если захочу. — А ты хочешь? — Сынмин ненавидел, как дрожит его голос. — Не знаю, — Чанбин провёл пальцами по его рёбрам, надавил, чувствуя каждую косточку. — Ты такой маленький. Я смотрю на тебя и думаю — сколько силы нужно приложить, чтобы ты сломался? Одно движение? Два? Он сжал его бедро, и его пальцы почти сомкнулись вокруг тонкой ноги. — Ты мог бы кричать, — продолжал Чанбин. — Но никто не услышит. Дверь толстая, стены бетонные. Ты здесь совсем один. Со мной. Сынмин закрыл глаза. Его дыхание сбилось, и он чувствовал, как что-то поднимается в груди — не паника, что-то другое. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а тело — выгибаться навстречу. — Открой глаза, — сказал Чанбин. Сынмин не открыл. — Я сказал, открой. Рука Чанбина легла на его горло — не сжимая, просто лежала, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. — Я не буду повторять. Сынмин открыл глаза. Сверху было лицо Чанбина — огромное, властное, с тёмными глазами, которые смотрели так, будто видели его насквозь. — Хороший мальчик, — сказал Чанбин. Унижение обожгло щёки Сынмина, но он не отвёл взгляд. — Не называй меня так, — прошипел он. — А как тебя называть? — Чанбин провёл большим пальцем по его горлу, надавил на ямочку у основания шеи. — Наглый? Бесстрашный? Дерзкий? Каждое слово сопровождалось нажатием, и Сынмин чувствовал, как воздух становится туже. — Ты пришёл сюда, ты позволил себя связать, ты лежишь подо мной и дрожишь. И ты хочешь, чтобы я относился к тебе как к равному? — Я не дрожу, — выдавил Сынмин. Чанбин усмехнулся и провёл рукой по его груди, животу, бедру — и Сынмин понял, что дрожит. Мелко, противно, неконтролируемо. — Врёшь, — сказал Чанбин. — И это враньё тебя выдаёт. Ты хочешь, чтобы я с тобой сделал что-то, но боишься признаться даже самому себе. — А что ты со мной сделаешь? — выдохнул Сынмин. Чанбин наклонился, и его губы коснулись уха Сынмина. — Всё, что захочешь. Чанбин двигался медленно, методично, и эта медленность была хуже любой спешки. Он снимал с себя одежду неторопливо, давая Сынмину время рассмотреть каждый сантиметр открывающейся кожи. Плечи, которые казались бесконечными. Руки, которые могли обхватить талию Сынмина и сомкнуться. Грудь с чёткими мышцами, живот с кубиками, линии, которые уходили вниз. Сынмин смотрел и чувствовал себя маленьким. Не просто маленьким — крошечным. Букашкой под увеличительным стеклом. — Нравится? — спросил Чанбин, заметив его взгляд. — Ты хочешь услышать «да»? — огрызнулся Сынмин. — Хочу услышать правду. Сынмин молчал. Чанбин наклонился, и его тело нависло над Сынмином, закрывая свет. Он опёрся на руки по обе стороны от головы Сынмина, и в этой позе разница между ними стала почти комичной. Чанбин занимал собой всё пространство, а Сынмин был зажат под ним, как зверёк в клетке. — Ты такой маленький, — сказал Чанбин, и в его голосе не было насмешки. Только констатация. — Я могу делать с тобой что угодно. Могу держать тебя одной рукой. Могу развернуть как хочу. Он провёл рукой по телу Сынмина, от плеча до колена, и его ладонь покрыла половину груди и живота. — Посмотри, — он взял запястье Сынмина и приложил к своей ладони. Ладонь Чанбина была вдвое больше. — Я могу сжать, и ты не вырвешься. Он сжал — не больно, просто демонстрируя. Сынмин дёрнулся, но пальцы Чанбина даже не дрогнули. — Это нечестно, — выдохнул Сынмин. — Жизнь нечестна, — Чанбин отпустил его руку и взял за подбородок, поворачивая лицо к себе. — Но тебе это нравится. Я вижу. Сынмин ненавидел, как Чанбин его читает. Как видит то, что Сынмин сам себе не хотел признавать. Это возбуждение от беспомощности, это странное, извращённое чувство безопасности, когда огромный человек нависает сверху и ты знаешь, что он сильнее, и ты ничего не можешь с этим сделать, и тебе не нужно ничего делать, потому что он всё решает сам. — Смазка есть? — спросил Чанбин. Сынмин растерянно моргнул. — Что? — Смазка. Ты пришёл сюда, провоцировал меня полгода, и не подумал о том, что нам понадобится смазка? — Я... — Сынмин замялся. — Я не думал... — Не думал, — усмехнулся Чанбин. — Конечно, не думал. Он потянулся к тумбочке у дивана, открыл ящик, достал тюбик. Сынмин смотрел на его руки — большие, сильные, с длинными пальцами, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от предвкушения и страха. — Смотри, — сказал Чанбин, выдавливая гель на пальцы. — Я буду делать это медленно. Если будет больно — скажи. Сынмин кивнул, не в силах говорить. Чанбин начал с того, что провёл пальцами по внутренней стороне его бедра, медленно, дразняще. Сынмин выгнулся, и его руки дёрнулись в ремне. — Тише, — сказал Чанбин. — Я ещё даже не начал. Он опустился ниже, и Сынмин почувствовал, как его пальцы — прохладные, скользкие от геля — касаются самого чувствительного места. Он закусил губу, пытаясь не застонать. Чанбин действовал неторопливо, методично, растягивая его с терпением, которое сводило с ума. Сынмин чувствовал каждый палец, каждое движение, и это было слишком много и слишком мало одновременно. — Чанбин... — выдохнул он. — Что? — Ещё. — Ещё чего? — Не знаю... просто... ещё. Чанбин усмехнулся, но добавил третий палец, и Сынмин вскрикнул — не от боли, от ощущения наполненности, которое ударило в голову, как доза. — Вот так? — спросил Чанбин, двигая пальцами. — Да... да, так... Чанбин смотрел на него сверху вниз — на его раскрасневшееся лицо, на закушенную губу, на глаза, которые стали влажными, хотя Сынмин отчаянно пытался не плакать. — Ты уже почти плачешь, — заметил Чанбин. — А мы ещё даже не дошли до главного. — Заткнись, — прохрипел Сынмин. — Заставь меня. Сынмин дёрнулся в ремне, но Чанбин легко прижал его к дивану свободной рукой. — Не дёргайся. Я сам решаю, когда. Он убрал пальцы, и Сынмин застонал от потери. Чанбин наклонился, достал что-то из ящика тумбочки — презерватив. Сынмин смотрел, как он разрывает упаковку зубами, как надевает его быстрым, привычным движением, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Чанбин навис над ним, и его лицо оказалось в опасной близости. — Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу видеть твоё лицо. Сынмин смотрел. Чанбин приподнял его бёдра, устраивая поудобнее, и Сынмин почувствовал, как головка его члена касается входа. Чанбин замер, давая Сынмину время привыкнуть. — Готов? — спросил он. Сынмин кивнул. Он не мог говорить — горло перехватило. Чанбин вошёл медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом, позволяя Сынмину чувствовать каждый сантиметр. Сынмин выгнулся, его пальцы вцепились в ремень над головой, и из горла вырвался сдавленный стон. — Бля... — прошептал он. — Ты... ты такой... — Какой? — Чанбин вошёл ещё глубже, и Сынмин закричал. — Большой, — выдохнул он. — Слишком большой. Чанбин замер, давая ему привыкнуть. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах горело что-то тёмное, голодное. — Терпи, — сказал он. — Я же сказал, я не буду нежным. Он начал двигаться. Медленно сначала, давая Сынмину время подстроиться, найти ритм. Сынмин чувствовал каждое движение — глубокое, размеренное, как приливы и отливы. Его дыхание сбилось, и он понял, что из глаз текут слёзы — не от боли, от переизбытка ощущений. — Плачешь? — спросил Чанбин, и его голос был низким, хриплым. — Нет, — всхлипнул Сынмин. — Врёшь, — Чанбин наклонился и лизнул слезу с его щеки. — Солёная. Сынмин хотел сказать что-то дерзкое, но следующее движение Чанбина было резче, глубже, и из горла вырвался только сдавленный стон. — Смотри на меня, — сказал Чанбин. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты сломаешься. — Я не сломаюсь, — выдавил Сынмин, но слёзы уже текли по щекам, и он не мог их остановить. Чанбин ускорился. Его движения стали жёстче, резче, и каждое из них отдавалось в позвоночнике Сынмина, в кончиках пальцев, в каждом нерве. Сынмин чувствовал, как его тело подламывается, как мышцы расслабляются против воли, как мир сужается до одного лишь ощущения — Чанбин внутри, Чанбин сверху, Чанбин везде. — Посмотри на себя, — сказал Чанбин, и его голос был низким, хриплым, командным. — Ты плачешь. Ты дрожишь. Ты лежишь подо мной, связанный, и не можешь даже вытереть лицо. И ты хочешь сказать, что тебе это не нравится? Сынмин мотнул головой, не в силах говорить. — Нет, — Чанбин взял его за подбородок, фиксируя лицо. — Не ври мне. Я вижу твой член, прижатый к животу. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Твоё тело не врёт, даже если ты врёшь. Он ускорился, и Сынмин закричал — негромко, надрывно, потому что не мог больше держать это в себе. Слёзы текли ручьями, смазывая лицо, затекая в уши, и он не мог их вытереть, потому что руки были связаны. — Вот так, — прошептал Чанбин, наклоняясь к самому его лицу. — Теперь ты настоящий. Без масок. Просто маленький закладчик, который пришёл к большому плохому парню, потому что хотел, чтобы его взяли. — Заткнись, — прохрипел Сынмин, и его голос сорвался на рыдание. — Заставь меня, — сказал Чанбин. Сынмин дёрнулся в своих путах, пытаясь дотянуться до лица Чанбина, но ремень держал крепко. Он только выгнулся дугой, и это движение заставило Чанбина войти глубже, и Сынмин замер, задыхаясь от ощущений. — Не можешь, — констатировал Чанбин. — Я держу тебя, и ты ничего не можешь с этим сделать. Ты полностью мой. Каждая слеза, каждый стон, каждый дюйм твоего тела. Мой. Он накрыл рот Сынмина поцелуем — грубым, жёстким, почти злым. Кусал губы, втягивал воздух, заставлял Сынмина отвечать. И Сынмин отвечал — отчаянно, зло, кусая в ответ, пока не почувствовал вкус крови. Чанбин отстранился первым. Его губы были красными, на нижней блестела капля крови. — Злой, — усмехнулся он. — Мне нравится. Он развязал ремень одним движением, освобождая руки Сынмина, и схватил его за бёдра, переворачивая на живот. Сынмин не сопротивлялся — его руки упали на подушку, пальцы вцепились в ткань. — Руки за спину, — скомандовал Чанбин. Сынмин подчинился, и Чанбин снова стянул его запястья ремнём, теперь за спиной. Сынмин уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как слёзы впитываются в ткань, как каждое движение Чанбина сдвигает его по дивану вперёд, как он ничего не может сделать, только принимать. — Скажи, кто ты, — сказал Чанбин, и его голос был прерывистым, хриплым, но всё ещё командным. — Сынмин, — выдохнул тот. — Не то, — Чанбин дёрнул его за волосы, заставляя приподнять голову. — Скажи, кто ты. Сейчас. Мой. Скажи. — Твой, — прошептал Сынмин. — Я твой. — Ещё. — Я твой, — голос Сынмина сорвался на крик, когда Чанбин усилил темп. — Твой, твой, только твой. Чанбин отпустил его волосы, и Сынмин упал лицом в подушку, чувствуя, как мир сужается до одного лишь ощущения — Чанбин внутри, Чанбин сверху, Чанбин везде. Он кончил без прикосновения, просто от перегрузки, и в этот момент всё тело свело судорогой, и он закричал в подушку, и слёзы текли, и ему было плевать. Чанбин кончил следом, прижимая его к дивану всем весом, и Сынмин чувствовал себя раздавленным, но это было хорошо. Это было правильно. ЧАСТЬ 6: ПОСЛЕ Чанбин развязал ремень первым делом. Сынмин даже не заметил, когда — просто в какой-то момент его руки были свободны, и он смог перевернуться на спину, потому что дышать лежа лицом вниз было невозможно. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как слёзы высыхают на щеках, оставляя солёную корку. Тело гудело, запястья саднило, губа была прокушена, и он чувствовал себя разобранным на части — но в хорошем смысле. Как будто его разобрали, а потом собрали заново, и теперь он работал лучше, чем раньше. Чанбин сел рядом. Он не обнимал, не гладил — просто сидел, положив руку на бедро Сынмина, и это прикосновение было тяжёлым, собственническим, но не жёстким. — Живой? — спросил он. — Вроде, — голос Сынмина был хриплым, сорванным. — Хочешь воды? Сынмин повернул голову и посмотрел на него. Чанбин сидел на краю дивана, обнажённый, и даже сейчас, расслабленный, он казался огромным. — Ты всегда такой... заботливый после? — спросил Сынмин, и в его голосе прорезалась слабая тень обычной наглости. Чанбин усмехнулся. — Только с теми, кто плачет у меня на члене. Сынмин хотел огрызнуться, но вместо этого рассмеялся — хрипло, надрывно, и смех перешёл в кашель. Чанбин принёс воду. Сынмин пил жадно, проливая на грудь, и Чанбин смотрел, не отводя глаз. — Я сейчас похож на развалину, — сказал Сынмин, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Похож, — согласился Чанбин. — Красивую развалину. Сынмин фыркнул. — У тебя странные представления о красоте. — У меня есть странные представления о многом, — Чанбин взял его за подбородок, поворачивая лицом к себе. — Например, о том, что я не отпущу тебя. Ты теперь мой закладчик. Работаешь на меня .