Бис на двоих

Сколько прошло времени? Неизвестно. Для Адама, казалось - века. Каждый день был похож на предыдущий. Подъём, выступление, репетиция, сон - и так по кругу. Адам перестал считать дни, каждый был днём сурка в самом жутком его проявлении. Он пытался сбежать, но цирк и Игнис не отпускают то, что их. Стоило ему выйти, как он снова оказывался на этом проклятом манеже.  Он пытался уморить себя голодом - не вышло, Игнис следил, чтобы его марионетка, была в состоянии выступать, пытался кричать, пытался противится, умолять. "Игнис, пожалуйста…! Убей меня! Я больше не могу…я…я не хочу! Ты-" "Нет. Цирку нужен Розье." Парень не спал, не ел, не пил, иногда ему казалось, что он перестал существовать. Адам Розье стал тенью прошлого себя. В глазах не было радости, глаза и щеки впали, тело осунулось, насколько, что виднелись кости. Каждое действие давалось с трудом. Игнис это видел, но ему было наплевать, наплевать на Адама, но не на волю цирка. Поэтому он решил проявить 'заботу', вернее что-то на неё похожее, дабы Адам не иссох, раньше времени. Не из жалости, а потому что каждую ночь в гуле трупов он слышал только одно слово 'сохрани'. Паяц стал носить ему еду и 'кормить с ложечки', поить и сидеть около Адама, пока тот не уснёт. Для Игниса это чистая формальность, исполнение обязанностей, не более, но для Адама…Внутри что-то рассыпалось, оставив лишь пустую сцену и мрачное осознание: 'Без Игниса я - ничто. Я хочу быть нужным ему.' Он перестал смотреть в сторону выхода, потому что, за ним холодный мрак реальности. Он не хотел возвращаться туда, где никто не будет сидеть с ним, не будет кормить и не будет рядом. Так они прожили несколько десятков или сотен представлений. И каждый раз, Адам следил за шутом немигая, поглощая каждое действие. После одного из таких представлений, Игнис задержался у трибун зрителей, смеясь и лохмача волосы маленькой девочки, той самой, что с сахарной ватой, а в душе Адама разрасталась липкая и жгучая ярость, смешанная с обидой. 'Она мертва. Мертва Игнис! Не услышит тебя. Я здесь, я живой! Посмотри на меня!' Адам заучивал каждый жест шута, пытаясь повторить, когда никто не видит. Каждый раз, когда Игнис приходил кормить его, у Адама казалось останавливалось сердце. Ложка касалась губ юноши, а рука паяца держала его за подбородок, чтобы ничего не пролилось мимо. Игнис держал прибор ровно, без дрожи, без нежности. Но Адам…Адам закрывал глаза и представлял, что эти пальцы на его щеке - ласка. Он ловил каждое прикосновение, как ребенок ловил бы конфетти - с благоговением и верой в чудо. Иной раз, лёжа в 'кровати' - сложенные друг на друга цирковые маты, 'одеяло' из куска шатра, и притворяясь спящим, пока Игнис сидел на полу у изголовья и напевая мелодию, которую он хотел  спеть во время того рокового выступления, Адам думал, о том, что шут мог быть хуже. Он мог запереть его, мог бить, но не стал. На деле Игнису было лень, делать что-либо с ним, но Розье решил, что паяц дорожит им, ему хватало этой мысли, для того, чтобы просыпаться каждое утро, съедать всё до конца и делать всё, что скажет шут. А Игнис? Игнис, сидя на полу у его изголовья и напевая ту самую мелодию, думал о другом. О том, что голос уже не тот. Сорванный годами молчания. Он напевал не для Адама. Он проверял, помнит ли ещё сам. Он каждый раз тщательно мыл ложку и тарелку в воде, которую носил сам. Для Розье это было заботой, на деле паяц просто ненавидел запах чужого на металле.

---

С каждым днём, Адам всё больше и больше понимал, что не может быть без шута. Он привык к постоянному голосу за спиной, к частым смешкам, к рукам держащим его, во время репетиций, привык быть 'Розье'. Паяц звал его Адам, только если он был безупречен на выступлении. Однажды, по окончании перформанса Игниса 'окликнул' один из трупов. Длинноволосая женщина, с полу-сгоревшим лицом. Шут наклонился и улыбнулся, а женщина что-то прохрипела в ответ, вызвав смех у паяца. Но для Адама всё выглядело совершенно иначе, ему казалось, что эта девушка хочет отнять его Игниса. Он был уверен, что видел улыбку на её изуродованном лице Розье не думал. Казалось что-то внутри лопнуло, в потом отозвалось в горле кислотой. Он ринулся вперёд и вцепился в плечи Игниса так, что ногти оставляли следы на трико, с силой его разворачивая. В глазах Адама стояли слёзы обиды, грудь вздымалась, а дыхание было прерывистым. "Не говори с ней! Она мертва! Игнис, смотри на меня! Я здесь, я живой! Я…-!" Трупы затихли, будто осознавая,  что происходит. И тут.. "Розье. Забываешься." Проговорил шут отстранено, с ноткой брезгливости, сбрасывая с себя руки, как стряхивал бы пыль, и круто разворачиваясь на каблуках. "Запомни. Ты последний, кого я буду слушать. Не придумывай того, чего нет." И он ушёл...Просто ушёл, не обернувшись, не смотря на Адама. А юноша безвольно упал на колени в центре манежа глядя пустым взглядом на трясущиеся пальцы. Следующие двенадцать дней были пыткой для Адама. Игнис не разговаривал с ним. Совсем. Даже перестал кормить и сидеть рядом, просто приносил миску и уходил. На репетициях шут молчал, лишь стоял рядом, наблюдая. Розье изнывал. Он кричал, рыдал, молил на коленях, но Игнис был непреклонен. Казалось, Адам своими руками разбил ту хрупкую связь, что была между ними. От этого было ещё больнее. На тринадцатый день Адам не выдержал. Он дождался Игниса у его гримёрке, и упав на колени, вцепился в полы его трико мертвой хваткой, уткнувшись носом в его бедро и сотрясаясь от рыданий. "Прости…прости, прости…Я больше никогда так не буду…! Только не молчи, скажи хоть что-то…скажи какой я никудышный, какой убогий…! Я всё стерплю…Игнис, пожалуйста…умоляю не молчи...! Я…-" "Ты жалок, Адам." Отзвался Игнис, с усмешкой и после небольшой заминки, кладя руку на голову Розье. Парень от такого жеста растаял, ещё сильнее цепляясь за одежду шута, задыхаясь от слёз. Его заметили, он больше не пустое место! Он…важен.

---

Однажды, за шатром разразилась гроза. Такая же, как и в день появления Адама. Полог шатра отодвинулся в сторону и внутрь зашёл юноша, примерно восемнадцати лет. Светлые волосы мокрые и растрёпанные, яркие глаза, и мокрая одежда, липнувшая к телу. Парень огляделся. Его взгляд скользнул по рядам, по черным провалам клеток, по свисающим тросам и остановился на Игнисе. Шут стоял в центре манежа, заложив руку за спину и накручивая прядь волос на палец. Его длинная фигура казалась черной прорезью в сером воздухе. Парень вздрогнул и попятился. Взгляд метался от шута к трупам и обратно. Однако, любопытство пересилило страх. "Я… гроза началась. Можно здесь… переждать?" Игнис склонил голову набок, по-птичьи. Его улыбка была мягкой. Опасной. Он кивнул, протянув путнику одеяло. Адам видел всё из-за кулис. Он стоял в тени, впившись пальцами в деревянный косяк, и смотрел, как Игнис ведет парня к первому ряду. Как усаживает на бархатное кресло. Как сам садится рядом, положив ногу на ногу, и начинает говорить - тихо, вкрадчиво, с той самой интонацией, которую Адам слышал только во сне. 'Нет, нет, нет, нет…!' Парня звали Лукас, вроде. Адам не вслушивался в слова, он слушал смех Игниса. Тот смеялся иначе — не скрипуче, не страшно, а почти нежно. Почему-то это било больнее всего. Игнис принес ему сухое полотенце. Поделился едой, той самой, что некогда носил Адаму. Розье смотрел, как шут протягивает парню кусок хлеба, и внутри него что-то захлебывалось в собственной желчи. На второй день Игнис показывал Лукасу клетки. На третий — водил по гримеркам. На четвертый Адам услышал, как парень смеется над шуткой шута, и понял: надо что-то делать. И он решился. Он настиг Лукаса ночью, когда тот вышел попить. Парень не подозревая ничего, широко зевнул и подошёл к бочке в углу шатра, зачерпывая ладонями воду и наклоняясь губами к ним, как внезапно... "Уходи." Лукас вздрогнул, вода пролилась, развернулся и увидел Адама. Юноша выглядел устрашающе: суровое выражение лица, ссутуленое тело, крепко сжатые кулаки, а в одной руке зажата отломанная ножка от старого табурета, того самого, что был в гримёрке Игниса. "Что…? Но, сейчас же ночь...?" "Я сказал уходи. Ты здесь гость. Игнису нужен я. Не ты" Лукас сглотнул, и попятился, упираясь спиной в бочку, руки парня тряслись, в горле образовывался ком, а глаза слезились. А Розье, приближался, нависая над парнем. "Я не буду повторять." "Прошу…! Дай дождаться утра…! Я…я уйду с первым лучом солнца…! Я…-" Адам не хотел ждать, он и так ждал чертовски долго. Он занёс руку и ножка табурета с треском обрушилась на голову Лукаса. Тот хрипнул и обмяк, а Розье продолжил. Бил, по лицу, голове, груди, пока от юноши не осталось ничего человеческого, а ножка не переломилась, вгоняя занозы в руки. Адама как молнией прошибло. Он рухнул на пол рядом, глаза безумно бегали, по бочке, вода в которой приобрела красноватый оттенок, по телу, по своим руках. "Я…я его убил...Он ведь понравился Игнису...Теперь он опять будет молчать...Я…я не вынесу этого…!" Но он не знал, что Игнис всё видел и не предпринял ничего, потому что, был доволен решимостью Адама, а когда тот упал, шут решил всё таки выйти из тени. "Не вынесешь чего?" Розье развернулся. Недалеко стоял шут, в руках одеяло, на губах усмешка. "Хах! Я то думал, что ты Адам, совсем бесхребетный, а ты оказывается с характером." Розье содрогнулся. Адам…он назвал его Адам. На глазах навернулись горячие слёзы. Не страха, не грусти, а счастья. Его Игнис видит на что он готов ради одобрения. "Игнис, ты…не злишься…? Я ведь, убил его..." "Злюсь? Нет, ты просто наконец-то стал полезен, я не люблю безвольных." Адам подполз к шуту, и крепко вцепившись в него, зарылся носом в бедро, и зарыдал. Также как тогда, у гримёрки, но теперь от счастья. Им гордятся, он ценится. Игнис лишь накинул одеяло ему на плечи, не из ласки, а чтобы потом, не сидеть как нянька у его постели, когда тот заболеет. Так цирк обрёл не только голос и душу, в лице Игниса, но и руки, готовые сделать, что угодно, в лице Адама. Занавес.