Бэй-Ли

      Наставник следит за движениями, журит за слишком быстрый темп и указывает на ошибки сразу же, как те появляются. «Танец, — говорит. — Это плавная история. Её нельзя комкать, сокращать или перевирать». И вновь заставляет повторить его. На этот раз в полном обмундировании, поскольку у каждой генеральной репетиции есть своя генеральная репетиция.       Тарзан кивает, поправляется и пытается замедлиться. Маска на лице сужает поле зрения до двух маленьких щёлочек, в ушах раздаётся ритмичный бой бубна, зубчатый звук трещоток. Подкладка из шерсти и перьев цепляется за плечи, грудь и спину тяжёлым балдахином, прячет все индивидуальные черты внешности, звенит маленькими колокольчиками, дополняя музыкальную картину. Догорающий костёр под рыбным супом мешает дышать полной грудью.       Шаман должен быть безликим воплощением силы и потенциала человеческого тела, его движения — доказательством превосходства людского разума. От него будет зависеть, дадут Боги своё благословение им снова или предпочтут чужое племя.       Раз в три года некоторые Боги спускаются с небес, светящиеся и грозные, чтобы даровать своё расположение. Нет его — нет защиты от набегов других племён или пришельцев.       Раньше на суд Богов отправлялся сам наставник, однако он становится старше, деревенеет и уже не может составить достойную конкуренцию новому поколению. Тарзан это видит, племя это видит, сам наставник это понимает, а потому решает, что пора его ученику наконец-то показать себя. Одиннадцать лет тренировок должны себя окупить.       За ужином после репетиции наставник произносит речь о том, как волновался перед своими первыми смотринами в качестве шамана, какими страшными Боги показались ему вблизи, как счастлив он был, получив благословение сразу двух из них. Тарзан кивает, делая вид, что слушает. Его тарелка заполняется варевом ещё раз, и он закрывает глаза, чтобы не видеть всплывшие рыбьи кишки. По запаху ведь — обычная уха.       Тарзан взаправду волнуется. Просто не по той причине, по которой думает наставник.       Первые смотрины, на которые пришёл Тарзан в качестве зрителя, были за год до того, как он попал в ученики шаману. Ему было десять. Народ собирался поглазеть на Богов в первую очередь, во вторую — на представителей своих и чужих, на ценности, что они несут, и на мировоззрение, которое они представляют. Тарзан там очутился, потому что на событие половина племени собиралась. Остался, так как перед его глазами творили магию без чьей-либо помощи.       Рассказ, столь подробный и плавный, что в воздухе картину увидеть можно. Живопись, столь яркая и детальная, что сливается с окружающим миром и становится его частью. Скульптура, готовая сойти с постамента и отправиться в джунгли охотиться. Музыка, которая заставляла забыть о времени и заботах, связанных с его ходом. Танец…       Танцующий шаман, их шаман, излучал силу и стойкость, а нерасторопность его движений позволяла видеть невероятный баланс и самоконтроль. И — главное — Тарзан будто увидел его изнутри. Увидел человека, на плечи которого взвалена посильная лишь ему ноша: надежда огромной массы людей, взглядами-нитями управляющими его движениями, убеждающимися в их чистоте. В хореографических фигурах — страхи многих, в натянутых мышцах — усилия одного. Шаман говорил, не произнося ни слова. Тарзан слушал, словно зачарованный, о всей боли, через которую проходит племя не благословлённое, и о счастливой расслабленности оставшихся под защитой.       Танец закончился так же тихо, как и начался. Никто не проронил ни слова, продолжив наблюдать за представителями племён. Тарзан же наблюдал исключительно за шаманом, за тем, как тот, не шелохнувшись, смотрит вперёд, широкой грудью загораживая племя от взора Богов. Могучий, статный. Такой, каким Тарзан стать бы хотел.       — Что такое? — спросил шаман, когда у нему подошли. После суда, после получения благословений и возвращения домой ради самой спокойной ночи ближайших трёх лет.       — Научите меня, — сказал Тарзан, тогда ещё слишком маленький, чтобы понять всю серьёзность своего выбора. — Я хочу стать шаманом.       Тот лишь рассмеялся, махнул рукой и отправил спать.       Тарзан вернулся на утро с той же просьбой. Затем на следующее. И на следующее.       Целый год он начинал день у дома шамана и ходил за ним по пятам, выполняя ту же работу, а по вечерам пытался повторить увиденный танец. Он считал, что, повторив, убедит шамана в своей пользе и в магических ритуалах тоже.       — Учти, наставник из меня суровый, — предупредил наставник, когда Тарзан выдержал год его расписания. Так начались дни, полные обучения. Что танцам, что повседневной жизни: сильное тело необходимо было не только на смотринах.       У Тарзана, не забывал напоминать наставник, силы было недостаточно, не дорос ещё. Зато гибкость развивать возраст был подходящий.       На следующих смотринах Тарзан уже сидел не далеко в толпе, а в первом ряду, сразу же за шаманом, и смотрел, слушал, впитывал. Пытался понять, что же упускает в своих движениях. Пытался спрятать свой страх о том, что вытянется слишком сильно, а нескладность так и останется с ним навсегда. На этот раз танец повествовал о любви к Богам, о сделанном в их честь за эти три года, о процветании благодаря их выбору.       Возвращались они снова в спокойную ночь. Вернее, простые люди — в спокойную, шаманы — в очередную.       «Ближайшие три года тебе предстоят сложные», — сказал тогда наставник, и был прав. В Тарзана начал вселяться вредный дух, который разжигал его раздражение, перфекционизм и вместе с тем желание бросить всё на половине пути. Он делал, что не хотел, говорил вещи, о которых жалел, и, тем не менее, наставник от него не отказался. Он стойко переносил все удары, и лишь изредка, когда Тарзан переходил черту, ругался и наказывал.       Из-за этого три года пролетели, как миг, и вновь начались смотрины и суд. И именно в этот день дух, казалось, его оставивший, решил вернуться.       Пока Тарзану не исполнилось шестнадцать, он не обращал внимание на Богов, поскольку всецело был поглощён делом наставника. На этот же раз Тарзану вздумалось игнорировать главного шамана и начать разглядывать окружение, демонстрируя, пусть и неярко, недовольство от нахождения здесь. Тогда-то он Богов, пришедших на этот раз, и разглядел детально: У-Ша, чёрного, как ночь, с глазами-звёздами; Ан-Гу, завившуюся в собственные рыжие волосы вместо ткани; двухголовую Исон-Дэ, выражающую одновременно и интерес, и скуку, и медленно царапающую подготовленный ей пьедестал; Ра-Торн, удерживающий своё немощное тело шипами роз, растущими из его костей; Бэй-Ли…       Бэй-Ли.       Мысли Тарзана остановились, не в силах описать её красоту. Она была больше всех похожа на человека, когда неподвижно сидела, однако стоило ей чуть двинуться — за ней тянулся золотой шлейф поющих лиц; стоило моргнуть — глаза меняли цвет; вдохнуть — музыка громче становилась. Она была так далеко, но так… детальна. Словно Тарзан стоял у подножия её трона и разглядывает, забыв про весь мир, как художник, которому поручили написать портрет. Поэтому, когда наставник закончил выступление и вернулся на место, мелькнув прямо перед взором, Тарзан растерянно глянул по сторонам. Он снова был далеко от Богов, от сцены. Сердце пропустило удар, подстраиваясь под затихающие барабаны. Был разгар дня, однако жары Тарзан не ощущал. Он будто вообще перестал ощущать кожей что-либо и втянул воздух, чтобы убедиться, что не спит. Запах десятков потных тел вернул ему и ощущение горения в лучах, и понимание, где он находится.       — Долго смотрел, — прокомментировал этот рассказ наставник в самую спокойную ночь в ближайшие три года и отпил отвар, закашлявшись. — Мы не просто так прячем глаза в их присутствии.       — Она красивая, — сказал Тарзан, за что получил подзатыльник без дальнейших объяснений.       Следующие три года были не менее сложными, и духи сыграли в этом лишь незначительную роль.       Святилище Бэй-Ли находилось в подвешенном состоянии между ветвей, на цепях парило над землей в нескольких метрах. Нужно было забраться по дереву, а затем проползти по металлическим кольцам, чтобы заглянуть внутрь, однако Тарзан из раза в раз это делал. Доходил до святилища после тренировок или вместо завтрака или обеда, не смотря на слабость в руках. И когда попадал внутрь — неизменно садился у фрески, золотой, как её шлейф, и просто был рядом несколько минут.       Тот, кто изображал Бэй-Ли, явно не обладал талантом. Изображение, конечно, было схоже. Однако ему недоставало величественности и света. Тарзан бы это исправил, если бы знал, как, однако всё, что он мог — ждать. Очередную вылазку в святилище, очередной суд. И чем ближе был суд, тем больше он молился фреске Бэй-Ли о его посещении ею. Тем больше он о ней думал. Тем больше тренировался.       — Нет, — отвечал наставник, когда Тарзан просил выпустить себя на смотринах. — Ты ещё не готов.       — Восемь лет я учусь, и до сих пор по-твоему не готов? — вспыхивал Тарзан и опять получал подзатыльник вместо ответа. Наставник к ним прибегал всё чаще.       Тарзан не хотел идти, поскольку пришлось бы сидеть рядом с шаманом, вцепившимся в свой титул мёртвой хваткой.       Вместе с тем он жаждал любой ценой туда пробраться, поскольку могла появиться Бэй-Ли.       К Богине же Тарзан и пошёл советоваться.       Святилище покачивалось от ветра, оповещающего о завтрашних смотринах. Деревья скрипели. Освещённое луной пространство выглядело зловеще, но, сопротивляясь тёплым потокам, Тарзан пролез на своё обычное место. Внутри было сухо, тепло.       Вечный огонь у подножия фрески не дрогнул, когда та стала двигаться.       Сначала Тарзан подумал, что ему показалось. Изображения на стенах всё-таки не моргают. Однако когда от него с глухим треском отделилась нога, затем рука и, наконец, всё тело, стало понятно, что он либо сошёл с ума, либо спит — и второй вариант выглядел всё вероятнее, потому что фреска Бэй-Ли стала уменьшаться. Затем, достигнув человеческого размера, она поглядела прямо на него.       Долгое молчание повисло в комнате. Тарзан, залюбовавшись, падать ниц не стал.       — Ты не здесь должен быть, — сказала фреска глухим низким голосом, не раскрывая губ. Голос появлялся сразу в голове у Тарзана.       — Я хочу быть здесь, — возразил он. — С тобой, — добавил, ощущая трепет. Он долго думал, что скажет, окажись они лицом к лицу. Во сне можно было представить.       Фреска подошла ближе и наклонилась. Тарзан инстинктивно опустил взгляд, однако его подбородок обхватили жёсткие золотые пальцы и заставили смотреть вперёд, в столь же золотое лицо.       «Тогда смотри на меня. Это золото — я», — сказала она и стала таять, залила его полностью, превращая в статую. Движущуюся, видящую статую, которая не может умереть из-за голода или нехватки воздуха, несмотря на их необходимость — и смотрящую на ставшую смертной фреску Бэй-Ли, которая закрыла глаза и вдохнула, словно впервые.       Тарзан, который, разумеется, был прав, проснулся. Слова крутились в дальнем уголке разума, но никак не могли оформиться. Фреска находилась на прежнем месте. За пределами святилища заходило солнце.       Впервые за долгое время безопасная ночь для их племени после суда не наступила.       — Где ты был? — задал вопрос наставник, выглядевший глубоким стариком в свете костра. Тарзан не ответил. — Ты будешь танцевать на смотринах через три года.       Это решение громом пророкотало над страшащимися соплеменниками. Хлынул дождь. У Тарзана было три года. Три года, чтобы вспомнить всё своё поражение, всё чистое обожание танца. Три года, чтобы понять свой сон и спросить у Бэй-Ли, верна ли его догадка.       Разумеется, и чтобы отточить мастерство настолько, чтобы получить благословение для защиты деревни, однако в тот момент все его мысли занимала только Богиня.       В настоящий — тоже.       Солнце восходит, племена уже сидят по своим местам. Шаманы дают прошения духам удачи. Тарзан неотрывно смотрит на подготовленные семь тронов, гадая, кто явится в этот раз. Явится ли она.       Трое спускается прежде, чем, наконец, он замечает золотой хор из шлейфа Бэй-Ли. Ёрзает в нетерпении, поочерёдно напрягает то одну ногу, то другую, проверяя, не потерял ли чувствительность. Всё же на коленях сидеть неудобно, даже если необходимо.       Бэй-Ли садится на свой трон, поправляя одежду и скользя взглядом по поредевшим рядам не благословлённых племён. По их племени тоже. На мгновение Тарзан горделиво думает, будто Богиня его узнаёт. Не узнаёт, конечно же. Однако морщится недовольно.       Племён в два с половиной раза больше. У каждого свои проблемы, которые нужно решать в мирное время. У каждого Бога — фаворит, на которого будут смотреть с большей критикой, чем на других.       Тарзан во время смотрин пытается оценивать своих соперников, но не может. Он ждёт, когда его призовут, и не находит в себе силы оторвать глаза от Бэй-Ли, прекрасной Бэй-Ли, скучающе наблюдающей за шаманами. Она будто сама тоже выросла — грации стало больше, черты заострились, золотые души видны постоянно. Они что-то шепчут ей на ухо поочерёдно.       Наконец, его зовут. «Шаман Племени Солнца», — звучит над ареной. Сердце подпрыгивает. Перья подрагивают от ветра, тихо звеня колокольчиками. Внимание людское повышено, поскольку он — явно не тот, кого они видели столько смотрин до: более жилистый, менее высокий. Божественное внимание не меняется, остаётся индифферентным. Есть надежда их расшевелить танцем — наставник, разумеется, с ним помогал, однако смысл и большая часть его была творением Тарзана.       Поклон, шаг назад, очередной звон. Волнение исчезает, будто его никогда не было. Слышны первые звуки музыкального сопровождения, и новый шаман Племени Солнца начинает свой рассказ.       О том, какого это — быть свободным.       Быть везде и нигде сразу, не видеть ни одну душу и вместе с тем чувствовать каждую из них. Ничего не иметь, но ничего и не желать.       Быть любимым всеми и вселять ужас в любого, бороздить звёздное небо на огромные расстояния и понимать, как мелочен ты в сравнении с бесконечностью, и иметь возможность познать эту бесконечность, поскольку ничто не приковывает к земле. Не приковывает, пока ты сам не решишь себя приковать.       О том, как одинока эта свобода.       Как ни одно место не можешь назвать домом, даже если рад навещать его время от времени.       Как бессмысленна становится жизнь, поскольку есть всё и не нужно ничего.       Как тщетны твои интересы, ибо ни одно твоё предположение не получит ни подтверждения, ни опровержения.       Как одиночество это нарушится только тогда, когда свобода твоя окажется под угрозой.       О том, какого это — быть Богом.       Танец заканчивается безупречно. Тарзан чувствует себя единственным человеком во всей вселенной, и остальные его настроение понимают, подхватывают. Более впечатлительные не могут сдержать улыбку и слёзы, менее — еле заметно кивают, выказывая одобрение и восхищение. Племя в унисон отпускает вдох, понимая, что выбор ими и шаманом был сделан правильный.       Танец заканчивается, и Тарзан возвращается в реальность, будто вынырнув из густого плотного моря: Боги переглядываются, шаманы других племён либо же прячут глаза, либо настырно сверлят взглядом соперника. Он кланяется, старается не трястись от напряжения и, опустив взор, идёт спиной вперёд. Время опуститься на выделенное перед племенем место и ожидать суд.       — Стой, — заставляет его замереть голос. Негромкий, но пробирающий до костей и звучащий поверх всех перешёптываний. Тарзан, хоть и знает правила, тут же про них забывает и поднимает голову. В злосчастные щёлочки маски, через которые в полной мере ничего нельзя разглядеть, он видит её.       Её, шагающую ему навстречу.       Боги спокойны, среди людей наступает волнение. Сделал что-то не так? Боги сочли посыл его танца слишком высокомерным? Неправильным? Оскорбительным?       Она заметила, что его взгляд всё это время возвращался к ней?       Тарзан затаивает дыхание и, спохватившись, закрывает глаза. Боги со своих пьедесталов никогда не спускались до совещания и до дачи благословения. Никогда не обращались к шаманам напрямую, лишь через него общались с племенем.       Никогда не подходили так близко, пока человек на ногах, а не на коленях.       Дуновение ветра пускает дрожь по мокрой спине, биение сердца ускоряется. Мысли из головы Тарзана пропадают, замораживаются. Песчинки впиваются в стопы сильнее прежнего и греют до боли.       — Посмотри на меня, — приказывает она, и Тарзан еле находит силы сопротивляться собственному мышечному спазму, чтобы повиноваться. Смотри на меня, — повторяет фреска эхом волшебного сна.       Бэй-Ли находится прямо перед ним, и, как странно, она ниже его по росту. Почти забавная мысль бьётся в припадке, пока глаза впитывают происходящее перед ними: Бэй-Ли, которая занимала мысли Тарзана последние шесть лет, безупречная, прекрасная Бэй-Ли глядит на него сквозь на этот раз тёмную радужку под подкрадывающуюся тишину.       — Расслабься, я тебя не съем, — говорит она. В её голосе нет ни намёка на шутку. Тарзан бы и рад, да только непосредственная близость Богини не даёт расслабиться.       Одним движением она поддевает маску и снимает её.       Глаза Тарзана расширяются, но затем сужаются от обилия хлынувшего света, и он быстро-быстро моргает. Появляется больше вещей в поле зрения, однако кроме Бэй-Ли он ничего не замечает. Становится жарче, чем с маской. Волосы липнут к шее, руки — к телу.       — Выдыхай, — напоминает Бэй-Ли и, когда он начинает дышать, пусть и рвано, обходит его вокруг, ведёт пальцами по краям мышц, трогает волосы.       Тарзан позволяет себе немного расслабиться и проследить за её движениями, и вдруг остро ощущает, что живёт. Будто бы до этого он был вихрем сотен мыслей, находящих себе прибежище в каком-то теле, а сейчас наконец обрёл форму, стал плотью, покрытой кожей. Уже не в каком-то теле — в своём, сильном, пластичном, будто бы раскалённом; в том, кроме которого ни одно другое не может выполнять все движения так, как необходимо. В том, кроме которого он и не мог бы привлечь внимание Бэй-Ли, станцуй он хоть сотню танцев.       Подобное бы — наедине, вдали от сотен любопытных, страшащихся и злорадствующих глаз, вдали от места, где необходимо соблюдать правила, вдали от званий и разделений на роли. Туда, где бы можно было просто находиться вдвоём. Туда, где он тоже мог бы её так касаться и узнать, чувствует ли она подобную плотность от его рук.       Бэй-Ли останавливается перед ним, оставляет руку на надплечье и слегка сжимает его, продолжает смотреть чётко в глаза жидким золотом. Произносит:       — Незачем ждать суд. Моё благословение — твоё.       Тарзан приоткрывает рот, чтобы ответить, и мешкает. Облизывает губы, сглатывает тугой ком, думает, может ли он просто её поблагодарить. И чувствует, как по животу и ногам пробегает слабость от того, что её взгляд быстро перемещается на его губы и обратно.       Бэй-Ли легко улыбается. Отпускает. Отходит на несколько шагов.       По всем традициям Тарзан падает ниц вместе со всем племенем и произносит длинные витиеватые благодарности, словно высеченные у него на внутренней поверхности черепа: иначе не объяснить, как он смог их вспомнить. Бэй-Ли коротко, удовлетворённо кивает и, развернувшись, возвращается на свой трон, крайний слева. Тарзан украдкой наблюдает, как её светлые волосы подхватывает десяток душ и несёт, чтобы ей самой не пришлось нести подобную тяжесть.       Остаток смотрин и суда Тарзан помнит плохо.       Помнит мягкость подушки под коленями, ещё шесть поклонов в песок, сам песок, цветом бледнее волос Бэй-Ли. Всё, что он понял: он преуспел. Даже больше, чем преуспел. Ближайшие три года он будет самым счастливым человеком на планете, потому что Бэй-Ли — сама Бэй-Ли! — обратила на него внимание. На него, как на единицу человечества, горделиво думал Тарзан на обратном пути к поселению, а не как на символ, который хотел из него сотворить наставник.       Для главного шамана Племени Солнца, это, конечно, плохо. Для самого Тарзана — прекрасно.       Он понял свой сон правильно.       Он понял самих Богов правильно.