Что было, то и будет.

***

Дорожка от общежития к главному корпусу была выложена крупным, грубо отесанным камнем. Тактильно она напоминала прогулку по дзэн-саду в престижном районе Киото, однако иллюзию эту то и дело взламывали корни древних сосен — толстые, узловатые, вывернутые на поверхность многослойными барьерами, которые Тэнген накладывал на это место последние несколько веков. Барьеры не были видны глазу, но ощущались кожей: едва заметное гудение, какое бывает возле высоковольтных линий, только тише и глубже, на частоте, которую человеческое ухо не улавливает, зато прекрасно считывает старая, рептильная часть мозга, доставшаяся нам от предков, умевших чуять опасность. Тишина здесь никогда не была пустой. Она напоминала затаившееся дыхание. В любую секунду где-то на полигоне мог раздаться вопль очередного проклятия, развоплощаемого в ходе тренировки, или, в куда более редких и оттого особенно неприятных случаях, крик самого студента, чью защиту тварь вскрыла быстрее, чем подоспел куратор. Звуки эти впитывались барьерами, не долетали до внешнего мира, но оставались здесь, в земле, в камнях, наслаиваясь десятилетиями, как годовые кольца в древесине. Мегуми шагал по выщербленной кладке, и его лицо не выражало ровным счетом ничего. Человек, увидевший его сейчас, решил бы, что этот парень лично подписал смертный приговор всему живому и теперь идет приводить его в исполнение. На самом деле Фушигуро просто третий день подряд не мог уснуть больше четырех часов. Тишина давила ему на барабанные перепонки, в висках пульсировала тупая, знакомая боль, а каждый шаг отдавался в позвоночнике так, будто он тащил на плечах не рюкзак, а чью-то еще не прожитую жизнь. Он мог бы признаться себе, что ненавидит это место, но подобные признания требовали слишком много энергии, которой не было. Позади послышались быстрые, чуть пружинящие шаги: не шел, а почти подпрыгивал, словно земное притяжение действовало на него в полсилы, Итадори. Его форма была застегнута через одну пуговицу, розовые волосы торчали в разные стороны, а на лице сияла та самая улыбка, которая обезоруживала даже преподавателей из Киото. — Слушай! — начал он, догоняя и пристраиваясь слева. — Я вчера мимо столовой проходил, там Ити-сан новое блюдо придумал. Пахло так, что я чуть дверь не вынес. Говорят, оно называется… — Перечислишь ингредиенты, — произнес Мегуми, не поворачивая головы. — Ну и что? — Юджи широко развел руками и чуть не задел ветку сосны. — Это ведь важно! Вот бы сейчас бао с креветкой… с хрустящей корочкой, чтоб тесто тонкое, а внутри горячие, прямо с пылу… Он осекся. На долю секунды, такую крошечную, что заметь ее кто-то посторонний, списал бы на случайность, его улыбка замерла, сделалась застывшей, как фотография, и глаза скользнули по собственным ладоням. Там, под кожей, в глубине тканей, которых не существовало в обычной человеческой анатомии, спало нечто, чье дыхание он иногда чувствовал — не слухом, не зрением, а какой-то внутренней дрожью, напоминавшей низкочастотный гул перед землетрясением. Мегуми заметил. Он всегда замечал, но ничего не говорил. Они миновали тренировочный полигон. Там, за низким каменным ограждением, группа второкурсников отрабатывала удары по манекенам, пропитанным проклятой энергией. Манекены не кричали, конечно, но каждый точный удар порождал короткий, приглушенный вой. Звук вытесняемой и тут же рассеиваемой негативной энергии, похожий на скрежет металла под водой. В стороне, прислонившись плечом к стене главного корпуса и скрестив руки на груди, стояла Нобара. Она ждала их с видом человека, чье личное время уже начали тратить без ее согласия. — Наконец-то, — выдохнула она, едва они приблизились, и мазнула взглядом по Итадори. — Ты головой в подушку нырял? — Доброе утро, Нобара! — жизнерадостно отозвался Юджи, запуская пальцы в волосы и делая только хуже. Она фыркнула, развернулась на каблуках и первая вошла в здание, не оглядываясь. Затылком она чувствовала их взгляды: недоумевающий Юджи и пустой, ничего не выражающий Мегуми. Положение, в котором она чувствовала себя на своем месте. Как всегда, на шаг впереди, задающая темп. Внутри колледж представлял собой идеально выверенный гибрид традиционной японской архитектуры и функционального минимализма. Циновки татами, отполированные до такого состояния, что в них отражался рассеянный свет из окон. Раздвижные двери сёдзи с рисовой бумагой, которая, впрочем, была укреплена невидимым слоем проклятой энергии, иначе ее давно прорвали бы случайные выбросы с тренировочных площадок. Деревянные колонны, помнившие императоров Мэйдзи, соседствовали с современными сканерами остаточной энергии, настроенными на частоту негативных эмоций, и стойками с дезинфицирующими средствами на случай, если кто-то притащит из внешнего мира заразу, с которой иммунитет обычного человека справляется, а маг, чье тело работает как проводник энергии, может и не справиться. Внешний мир не видел проклятий, не слышал их и, по счастью, никогда не узнает, что где-то за пределами столицы, за каскадом барьеров, мальчишки и девчонки каждый день рискуют жизнями, защищая его право ничего не знать. В классной комнате первого года царил тот неповторимый хаос, который был точным слепком с личности их преподавателя. Парты стояли строго по линиям, продиктованным каким-то древним трактатом по фэн-шуй, о котором сам преподаватель отзывался не иначе как «забавная книжонка». На доске висело расписание, написанное идеальным каллиграфическим почерком — не его, разумеется, а кого-то из административного персонала, кому хватило терпения. На стене красовался портрет мага эпохи Хэйан, чье имя никто из первокурсников, включая Мегуми, не удосужился запомнить, потому что на лекциях по истории Годжо-сэнсэй обычно рассказывал не о магах, а о том, какие сладости подавали к императорскому столу. Поверх всего этого великолепия на учительском столе царило его величество Бардак: дымящаяся кружка с изображением котика, пустые упаковки из-под моти и шоколадных батончиков, а в углу черная шелковая повязка, свернутая небрежным кольцом. Сам Сатору прибыл ровно через двадцать минут после формального начала урока, что по его личным меркам находилось где-то между «почти вовремя» и «вам невероятно повезло». — Приветствую, мои дорогие юные дарования, — провозгласил он, переступая порог. — Юджи, твоя прическа сегодня — чудо. Ты так специально или это у тебя врожденный талант? — Доброе утро, Годжо-сэнсэй! — отозвался Итадори, не прекращая безуспешной борьбы с волосами. — Годжо-сэнсэй, — голос Нобары прозвучал ровно и холодно, — опаздывать на собственные лекции — привилегия. Мы, простые смертные, можем только восхищаться. Сатору прижал ладонь к груди, изображая человека, чье сердце только что пронзили невидимой стрелой. Улыбка при этом не исчезла с его лица, а лишь стала на градус шире. — Нобара, твои слова остры, как твои гвозди. Я не опаздывал, а решал вопросы такого уровня секретности, что если я тебе о них расскажу, твоя юная психика, боюсь, не выдержит. А ты нам нужна. В целости и сохранности. — Это вы про свой завтрак? — подал голос Мегуми, не поднимая глаз от конспекта, в который он на самом деле просто уставился, чтобы не участвовать в этом диалоге. — Мегуми. — Годжо повернулся к нему, и на мгновение — буквально на одно мгновение, пока его лицо находилось вполоборота к остальным, улыбка стала другой. Не злой. Просто констатирующей. — Ты ранишь меня прямо в сердце. Он опустился в кресло и закинул ногу на ногу. — Ладно, к делу. У меня есть для вас небольшое внеурочное поручение. Очень полезное для вашего разностороннего развития. Психологического, в первую очередь. Пауза. Он любил паузы. — В старом архиве на окраине Токио завелись гости. Уровень невысокий, третий, не выше. По крайней мере, так утверждает предварительная диагностика. Ваша задача — вежливо, но настойчиво выкурить их оттуда. Желательно без ущерба для исторических документов и самого здания. Архив все-таки. — «Гости»? — переспросил Мегуми, поднимая голову. Его пальцы, до этого бездумно теребившие край страницы, замерли. — Проклятия третьего уровня не «заводятся» в архивах. Им нужна концентрация негативных эмоций. Архив — не больница, не школа и не офис. Там нет людей. — О, — Годжо наставил на него указательный палец, — вот поэтому я и говорю: «гости», а не «проклятия». Их поведение слегка… нестандартное для заявленного уровня. Ничего опасного, но, скажем так, любопытное. Мне бы самому сходить, честное слово, но меня вызывают на совещание старейшин, а это, поверьте, куда более изощренная пытка. Одним текучим движением, в котором не было ни намека на человеческую неуклюжесть, он поднялся и направился к двери. Уже взявшись за раздвижную панель, учитель задержался, не оборачиваясь. — Да, совсем забыл. Пару дней назад там пропал один техник из вспомогательного персонала. Нашли через час, целым и относительно невредимым, но он все твердил одну и ту же фразу про то, что «мир начал двигаться». Не знаю, что это значит. Возможно, он просто переработал. А возможно, и нет. Разберитесь. Он вышел, и вместе с ним из комнаты будто выкачали часть воздуха. В наступившей тишине Нобара перестала крутить карандаш. Итадори перестал улыбаться. Мегуми продолжал смотреть на дверь, за которой исчез их учитель, и в его голове прокручивалась фраза. Тишина стала густой, как патока на холоде, и первой ее разбила Нобара: — Он пришел. Сказал, что есть задание, что проклятия «нестандартные». И мы должны просто… пойти? — Это его метод, — тихо ответил Мегуми. — Бросает в воду. Ждет, выплывем или нет. Если тонем, тогда вытаскивает, но лишь за секунду до того, как легкие заполнятся водой. Он это считает эффективным. — Потому что это и есть эффективно, — буркнула Нобара, поднимаясь. — Но от этого не менее бесит. Ладно. План: я на передовой. Итадори, ты прикрываешь. Мегуми, ты на поддержке техникой. Если что-то идет не так, импровизируем. Вопросы? — Без вопросов, — отозвался Юджи, и его голос прозвучал глуше обычного. — Тогда выдвигаемся. Они вышли на улицу. Солнце перевалило за зенит и теперь клонилось к западу, тени от сосен стали длинными, искаженными, похожими на вытянутые пальцы, тянущиеся от одного здания к другому. Воздух пах хвоей и прелой листвой, но под этими запахами, на самой границе восприятия, Мегуми улавливал что-то еще. Едкую ноту, какой не должно быть в кампусе, защищенной каскадом очищающих барьеров. К машине, предоставленную окнами, они шли молча. Каждый думал о своем. Нобара размышляла о том, что ей следовало бы остаться в Мориоке и стать кем-то нормальным. Ну, или хотя бы выйти замуж за местного парня, который носил бы ее на руках и не заставлял ходить в проклятые архивы, откуда не возвращаются. Потом она вспомнила лицо своей бабушки и отбросила эту мысль как недостойную. Она была там, где должна быть. Итадори думал о ладонях. Вернее, о том, что под ними. Он не чувствовал Сукуну, тот спал или делал вид, что спит, но само его присутствие ощущалось как заноза, которую невозможно вытащить. Юджи не боялся смерти. Он боялся того, что может произойти, если он умрет и контроль исчезнет. Мегуми анализировал. Третий уровень? Архив. Техник, повторяющий бессмыслицу. Нестандартное поведение? Слишком много переменных, которые не складывались в уравнение. Проклятия рождаются из коллективного бессознательного, из страхов, тревог, ненависти. Архив — место, где хранится мертвая информация. Какие эмоции могут концентрироваться там? Страх забвения? Тревога утраты знания? Это слишком тонкая материя для проклятия третьего уровня. Здесь что-то другое.

***

В учительской, которая по факту была складом ненужных бумаг, пыльных артефактов и одной сломанной кофеварки, которую никто не чинил уже полгода, Сатору сидел на подоконнике и смотрел на затянутое облаками небо. Рядом, на стуле, заваленном свитками, сидел Нанами, держа в руках чашку остывшего кофе. — Нанами, — произнес Годжо, не оборачиваясь. — Ты читал отчет из Осаки? Про тот случай с проклятием второго уровня. — Читал. — Нанами поставил чашку на стол, и на секунду его лицо утратило обычную невозмутимость. — Проклятие возникло в зоне, где не было предпосылок для его появления. Ни больниц, ни школ, ни офисных центров. Жилой квартал, благополучный, тихий. Исчезло самоликвидацией через несколько часов, не оставив следов. Никто не пострадал. — Именно это меня и беспокоит. — Годжо отвернулся от окна, но глаза его остались скрыты повязкой, и выражение лица читалось только по губам. — Проклятия не возникают «из ниоткуда». Это аксиома. Они — производная человеческих эмоций. Если появляется то, что не привязано к источнику, значит… — Источник есть, но мы его не видим, — закончил Нанами, — правила меняются. В кабинете повисла тишина. Не та, учебная, с примесью запаха шоколада и юношеского раздражения, а другая. — Мир проклятий — это океан, — заговорил Годжо, и его голос звучал почти задумчиво. — Темный, глубокий, живущий по своим законам. Мы привыкли, что волны на его поверхности возникают от ветра, человеческих эмоций. Мы научились предсказывать шторм, потому что знаем, где скапливается гнев, где зреет отчаяние, где страх превращается в цунами, но представь, что однажды на гладкой воде появляется рябь. Просто рябь. Без ветра, без подводных течений, без рыб. Сама по себе. Что это означает? Нанами молчал. Потом произнёс ровно: — Это означает, что океан больше не подчиняется тем законам, которые мы считали незыблемыми. И тогда нам всем стоит начать молиться. — Ну, — Годжо склонил голову к плечу, и на его губах заиграла улыбка, — молитвы я оставлю тебе. Он не был беспечен, он был расчетлив. Именно сейчас он просчитывал варианты и ни один из них не собирался озвучивать, потому что информация — оружие, а раздавать оружие тем, кто не готов его носить, значило обрекать их на гибель. Нанами поднялся, поправил галстук и направился к выходу. — Я свяжусь с Киото. Может, у них есть что-то похожее, но не советую слишком полагаться на их откровенность. Дверь закрылась. Сатору остался один. Он перевел взгляд на карту аномалий, развернутую на столе. Бумагу, на которой красные точки, обозначавшие нестандартные всплески проклятой энергии, за последний месяц образовали узор, не предсказанный ни одной моделью. Узор этот напоминал трещину. И трещина расширялась. Он знал, что его ученики сейчас идут к городскому архиву. Знал, что задание не такое простое, как он его описал. Знал, что «мир начал двигаться» — это не бред сумасшедшего техника, а симптом. Но он также знал, что единственный способ подготовить их к тому, что грядет — позволить им столкнуться с этим лицом к лицу, пока трещина еще не стала пропастью. Он усмехнулся, на этот раз без тени веселья, свернул карту и убрал в ящик стола.

***

Трое первокурсников прибыли к старому зданию архива. Архив выглядел так, как и полагается выглядеть месту, которое веками обходили стороной все, у кого не было прямого приказа туда войти. Приземистое строение из темного, почти черного от времени дерева, с крышей, поросшей мхом. Окна узкие, забранные решетками, за которыми не угадывалось ни света, ни движения. — Ну и местечко, — прокомментировала Нобара.  Ее голос прозвучал тише обычного, почти приглушенно, хотя она не понижала его специально. Звук просто угасал быстрее, чем должен был. — Будьте бдительны, — коротко сказал Мегуми. Он подошел ко входу и положил ладонь на деревянную поверхность двери. — Проклятая энергия здесь… странная. Нужно внутрь.  — Может, просто старые свитки фонят? — предположил Итадори. — Там всякое хранится, да? Артефакты, записи о техниках… Вдруг они просто со временем накопили энергию? — Проклятая энергия не накапливается пассивно, — возразил Мегуми, но тут же осекся. Теоретически — нет. Практически — все возможно.  Нобара решительно отодвинула его плечом, взялась за ручку и потянула дверь на себя. За дверью была тьма. Нобара вытащила из подсумка гвоздь, зажала между пальцами и шагнула внутрь. — Ну, пошли, — бросила она через плечо. — Если там третий уровень, разберемся за пять минут. Если что-то другое… — она не закончила. Итадори переглянулся с Мегуми. В его глазах мелькнула та самая готовность, смешанная с тяжестью, которая не имела отношения ни к страху, ни к усталости, а была просто частью того, кем он стал после того дня в Сэндае, после дедушкиных последних слов, после того, как он съел чертов палец. — Держимся вместе, — сказал он тихо. — Будем держать лицо по направлению к свету. — Что? — Нобара на мгновение обернулась. — Ты опять за свое? — Не обращай внимания, — Юджи слабо улыбнулся. — Это я так, для храбрости. Первокурсники вошли. Архив принял их тишиной, которая не была пустой. Она была наполнена шепотом старых свитков, сухим запахом бумажной пыли, висящей в воздухе как взвесь, и чем-то еще. Чем-то, чему они пока не знали названия, но что ощущалось кожей, как взгляд в спину в пустой комнате. Где-то в глубине здания, за стеллажами, уходящими под самый потолок, находилось то, ради чего они сюда пришли. Или, возможно, то, ради чего они здесь оказались. Они шагали в темноту молча, каждый сжимая в руках своенравные «оружия», которые, как им казалось, защитят их от любой угрозы. Им еще только предстояло узнать, что от некоторых вещей не защищает ни проклятая техника, ни сила, ни мастерство. Только память. Та самая, которую нельзя выбрасывать.