Пятиэтажка

Пик так и стоял молча, сжимая кулаки. Резко повернувшись, он захлопнул окно. – Тц, гадёныш. Комната была завалена разным мусором, который был собственностью младшего брата. Он злился, что не мог разжать зубы. Ужасное состояние после вчерашней вечеринки давало о себе знать, и ситуация, которая только что произошла, только добавляла масла в огонь. Наконец он подошёл к двери. Она была заляпана зелёным цветом, постерами с машинами из «Формулы-1» и трансформерами. Ну и дверь была выбита — теперь её не получится закрыть. – Блядство! — выругался Пик, сам понимая, что лишних денег на дверь нет, и Вару будет ему выносить мозги за то, что он выломал дверь. Пик дошёл до кухни и вытащил пачку сигарет, но никак не мог найти свою зажигалку. – Блять. Он включил плитку и ждал, пока она нагреется. Взял телефон. Написал Эмме: «Я буду минут через сорок, чтоб байк был в том состоянии, в котором я у тебя оставил». И убрал телефон, сидя на загаженном и ободранном стуле рядом с плитой, которая непривычно долго нагревалась. Рукой он подпирал поясницу и никак не мог вспомнить, где он так ебанулся. Всё-таки он правда начал на алкаша походить. Телефон пиликнул. Пик взял его и увидел сообщение: «О, с тобой точно всё нормально? Раньше ты бы уже здесь был, и я бы слышала твою ругань» Неожиданно мягко и правда волновалась Эмма. Пик скривился от тошноты и недоверия от этого сообщения. И сразу после этого она отправила другое сообщение: «Если нужна помощь — скажи». Он усмехнулся. И ответил: «Мне от такой, как ты, не надо слов поддержки, которой уже двадцать пять. А ведёт себя как будто малолетка! Надо думать о детях и мужиках!» — хотя знал, что это тема под запретом, и он от неё получит. Эмма не отвечала, и Пик уже представлял, как она сверкала от злости и писала ответку ему. Но ему было плевать. Наконец плитка разогрелась, и можно было смачно покурить. Надавив кончиком сигареты по металлу, послышалось тихое шипение, потемнел табак, и потянулся тошнотворный сладко-горьковатый дымок. Пик быстро выключил плитку, зажал сигарету зубами и затянулся глубоко, как будто от этого зависит его жизнь. Сигарета быстро закончилась, и бычок был выкинут в пепельницу. Перешагнув порог, он свернул в коридор и подошёл к зеркалу, где стояла тумбочка и где находились ключи от квартиры. Пик взглянул и не содрогнулся от того, что он был весь помятый: лицо отекло после пьянства, волосы были запутанными, отросли и лежали на плечах. Этот вид добавлял ему лет десять. Всё-таки он заглянул в ванную, чтобы привести свой внешний вид в порядок, и не зря. Холодная вода охлаждала и успокаивала, и стало лучше думать. Взяв щётку и зубную пасту, он надавил на неё, выдавил и всунул в рот. Мятная паста жгла, Пик зажмурился от неожиданности — рот горел, но он изо всех сил чистил зубы, чтобы убрать запах перегара и вчерашнего шашлыка. Сплюнув остатки зубной пасты, он нагнулся, открыл кран, жадно набрал воды и сплюнул. Ещё раз умывшись, он вышел из ванной, забыв про свет. Он шагнул в коридор и без удовольствия натягивал чёрные кожаные ботинки с тугими ремешками, которые он носил на постоянке, и это было видно. Когда наконец-то смог это надеть, куртка уже была на нём. Взяв ключи и телефон, он вышел на площадку. Но он увидел, как напротив квартиры в одно время вышел сосед. Куромаку вздрогнул от неожиданности, когда одновременно с ним вышел Пик. И это было очевидно нехорошо. Они были раньше знакомы, даже больше — они были одноклассниками и вместе закончили одиннадцатый класс. Но потом их связь оборвалась. Он учился в педагогическом университете на факультете истории и подрабатывал репетитором. А Пик... Не хотел он думать об этом, да и он сам виноват: он не был глупым, да и сам выбрал этот путь. На лице появилось отвращение, смотря на него. Куромаку понял, что слишком долго смотрит на него, и, отвернувшись, как будто не заметив, направился вниз: сейчас не стоит с ним связываться. – О, Куромаку! — громко произнёс Пик. Он быстро подходил ближе. – Что-то случилось? — издевательски сказал он. Куромаку остановился и спокойно ответил: – Нет, всё хорошо. Я опаздываю. – Да? — усмехнулся Пик. — Мм, понятно. Куромаку понял, что, вероятно, Пик заметил его отвращение, которое он не смог скрыть. – Ладно, спокойно, Пик, — сказал Куромаку. Но Пик уже разозлился. – А в следующий раз получше скрывай свои эмоции! — и демонстративно толкнул его так, что Куромаку врезался рукой об стену сильно — точно будет синяк. Пик вышел из подъезда и не посмотрел назад. Куромаку сжимал больное плечо, ещё стоя у подъездной двери, смотря на себя. Его одежда не пострадала, но внешний вид был испорчен: волосы взлохмачены, рука грязная от стенки, которая была заляпана пылью и непонятно чем. Ну и он вспотел. – Тц, — попытался отряхнуться здоровой рукой. Теперь он выглядел неподобающе. Он сам виноват: не смог справиться с эмоциями, даже если он был прав. К таким, как Пик, не нужно тратить время и силы — пусть делает что хочет, поднимая своё эго. А он будет лучше и мудрее, чем он. Куромаку посмотрел на часы: до занятия оставалось тридцать минут, а он был репетитором. Стоя в подъезде, он просто тратил время, и он не успевал сходить в душ, надеть новый костюм, причесаться и быть в подобном виде, и это раздражало. И всё это из-за... Вдруг подъездная дверь открылась с звонким сигналом. Куромаку резко расправил плечи и встретил соседку со второго этажа — старенькую бабушку. Бабушка взглянула и сразу улыбчиво воскликнула: – О, Куромаку, здравствуй, милок мой! Давно не видела! Куромаку моментально ответил: – Здравствуйте, Ольга Сергеевна! Я подрабатываю репетитором. Ольга Сергеевна посмотрела, проходя, и сказала: – Ой, Куромаку, какой молодец! Всё успеваешь и учиться, и работать! А у меня вот внучка скоро приедет. Ах да, точно, а родители как? Ещё на раскопках? Давно не видела! – О да, спасибо. Родители вернутся к декабрю. Они в Малайзии. Извините, я спешу. Куромаку демонстративно уходил. Ольга Сергеевна не унималась: – Ой, хорошо, милок, не буду мешать! Если что — приходи, чай попьём, поболтаем! И Зонтика бери, пусть с внучком познакомятся! Куромаку только успел произнести, закрывая дверь: – Как время будет, Ольга Сергеевна, мы с удовольствием придём! Наконец уйдя из этого злополучного подъезда, он взглянул на часы: он опаздывал. Он ненавидел опаздывать.