И погаснет пламя…

Нечитаемым, потухшим взглядом Паниалоне следил за тем, как редкие капли дождя медленно скатываются по оконному стеклу, оставляя за собой прозрачные дорожки. За окном царила серая, безликая мгла, а вечерний сумрак незаметно заползал в комнату, смешиваясь с тусклым светом и тенями по углам. В помещении было зябко. Казалось, холод проникал не только сквозь щели рам, но и просачивался из самих стен, оседая на коже липкой изморозью. Он чувствовал его в кончиках пальцев и в напряжённых плечах. Руки едва заметно дрожали. Трудно было сказать, что было тому причиной: промозглый холод или страх, который день за днём всё глубже пускал корни в его сознание. Он подкрадывался незаметно, беззвучно, словно терпеливый хищник, а затем обвивал плечи своими цепкими объятиями и уже не отпускал. От него нельзя было укрыться, нельзя было отвлечься или забыть о нём хотя бы на несколько минут. Страх стал частью повседневности, постоянным спутником, чьё присутствие ощущалось даже тогда, когда вокруг не происходило ничего тревожного. Каждое утро начиналось одинаково. Стоило открыть глаза, как он уже был рядом — безмолвной тенью стоял у изголовья, терпеливо дожидаясь момента, когда сознание окончательно проснётся. В течение дня он следовал по пятам, прятался в случайных мыслях, отражался в каждом шорохе и скрипе половиц. А ночью, когда усталость наконец брала своё, страх не исчезал вместе с темнотой. Он ложился рядом, невидимый и неосязаемый, но от этого не менее реальный, превращаясь в тяжёлый ком в горле, который не давал спокойно дышать. Каждый глоток давался с трудом, словно что-то сжимало его изнутри, а грудь наполнялась тревогой, Панталоне отвёл взгляд от окна и медленно прикрыл глаза. Дождь продолжал стучать по стеклу размеренным, убаюкивающим ритмом, но даже этот звук больше не приносил успокоения. В последние дни ему казалось, что весь мир вокруг постепенно пропитывается тем же холодом и той же тревогой, что давно поселились внутри него.  Не об этом он когда-то мечтал. Никогда не мечтал стать единым целым со своим страхом, позволить ему пустить корни так глубоко, что уже невозможно понять, где заканчивается ужас и начинается он сам. Панталоне никогда не желал оказаться пленником собственного дома, что  теперь превратился в клетку без решёток, из которой всё равно нельзя выбраться. Стены здесь словно молча напоминали: выхода нет. Была ли это расплата за любовь? Или сама любовь с самого начала оказалась наказанием, лишь скрытым под маской нежности? Он слишком долго искал ответ и так и не нашёл его. Когда-то Панталоне был уверен, что чудовища не способны любить, но это оказалось ложью. Чудовища тоже любят, только их любовь похожа  на тяжёлую цепь, что медленно смыкается вокруг шеи. Она не позволяет уйти, не позволяет вздохнуть полной грудью. Каждая попытка вырваться лишь сильнее затягивала удавку. Каждый шаг прочь оборачивался новой болью, новым напоминанием о том, кому он принадлежит. Невидимые оковы впивались в кожу, оставляя алые следы, которые не исчезали ни через день, ни через месяц. Они жили вместе с ним, словно доказательство того, что некоторые прикосновения остаются навсегда. И чем сильнее он сопротивлялся, тем крепче становились эти путы. Наверное, ему следовало бежать с самого начала. Бежать без оглядки, сломя голову, не слушая ни ласковых слов, ни нежных обещаний, ни сладкой лжи, которая так искусно притворялась заботой. Следовало спасаться тогда, когда ещё была возможность. Следовало видеть опасность в чужих объятиях, а не искать в них спасение. Но он сам шагнул навстречу этому мраку, сам потянулся к рукам, которые казались надёжными, а оказались капканом. И теперь оставалось лишь жить среди последствий собственного выбора, ощущая, как любовь медленно превращается в темницу, из которой не существует пути назад. Дверь медленно отворилась, и по спине Панталоне тут же прокатилась волна мурашек. Он нервно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и поднял взгляд на вошедшего. Это не был человек. Лишь нечто, скрытое под человеческим обликом. Настоящий монстр, сотканный из холода, смерти и чего-то ещё более страшного, чему невозможно было подобрать название. От него веяло гнилью и кровью. Этот запах невозможно было игнорировать. Он заполнял лёгкие с каждым вдохом, лип к нёбу, оседал на языке горьким металлическим привкусом. Казалось, зловоние собиралось на губах вязкой плёнкой, и от одной только мысли хотелось согнуться пополам и избавиться от него, выблевать эту мерзость вместе с собственными внутренностями. Но Панталоне лишь молча сглатывал, позволяя ей проникать всё глубже. Жар медленно разливался по телу, вопреки страху. Он поднимался от груди к горлу, растекался по венам густым расплавленным золотом, заставляя сердце биться чаще. Панталоне ненавидел это чувство, но жаждал его сильнее всего на свете. Потому что мысль о том, что однажды этот запах исчезнет навсегда, казалась куда невыносимее, чем отравиться им прямо сейчас. Лучше захлебнуться этим ядом, позволить ему проникнуть в кровь и поселиться в сердце, чем однажды остаться без него. Лучше погибнуть от его близости, чем пережить его отсутствие. — Ждал меня? — Дотторе слегка склонил голову набок. Его лицо, как и всегда, скрывала маска, превращая любые эмоции в загадку, но Панталоне и не нуждался в том, чтобы видеть их. Даже сквозь все он ощущал насмешку, притаившуюся в изгибе губ, и почти физически чувствовал на себе взгляд алых глаз, горящих за преградой хищным огнем. Конечно, он ждал. Разве могло быть иначе? У него давно не было выбора. Слишком давно его жизнь начала вращаться вокруг этого человека. Слишком давно каждый день стал измеряться не собственными желаниями и делами, а чужим присутствием или отсутствием. Ожидание вошло в привычку так незаметно, что Панталоне перестал замечать это. Он не помнил момента, когда начал считать часы. Когда стал невольно отмечать время чужого ухода и возвращения. Когда пустые комнаты становились слишком тихими, а вечера — невыносимо длинными. Когда ловил себя на мысли, что прислушивается к шагам за дверью, надеясь различить его поступь. Это произошло так постепенно, что он даже не заметил. Дотторе был бедствием. Катастрофой, принявшей человеческий облик. Он приносил с собой тревогу, бессонные ночи, вечное ожидание подвоха и липкое чувство опасности, которое никогда не исчезало до конца, сколько бы времени ни прошло. Его невозможно было понять, невозможно было предугадать. Рядом с ним любой разговор превращался в игру, правила которой знал только он один, а все остальные были обречены блуждать в темноте, пытаясь угадать следующий ход. И Панталоне оставалось лишь задаваться вопросом: ах, верный спутник жизни, что же ты  сделал? — Конечно, ждал, — улыбка послушно легла на губы.  И ведь он не лгал. Ждал. Всегда ждал. Только вместе с ожиданием в горле стоял отвратительный ком, мешавший сделать полноценный вдох, а руки едва заметно дрожали от страха, который давно стал его постоянным спутником. От внимательного чужого взгляда это, разумеется, не укрылось. Дотторе видел слишком многое. Иногда казалось даже больше, чем должен был. Поэтому тихий смешок, сорвавшийся с его губ, прозвучал почти закономерно. Сколько страха способен проглотить человек, прежде чем начнет задыхаться от него? Панталоне уже давно перестал считать. Он почти не моргал, наблюдая за тем, как Дотторе медленно сокращает расстояние между ними. Каждое движение было неторопливым, уверенным, лишенным малейших признаков спешки. Словно хищник, который прекрасно знает, что добыче некуда бежать. Казалось, в эти секунды даже время замедлилось. Панталоне поймал себя на том, что задержал дыхание. Потому что рядом с Дотторе никогда нельзя было знать наверняка. Что последует дальше? Мягкие объятия или оглушительный удар? Ласковое прикосновение к щеке или пальцы, безжалостно сжимающие подбородок? Нежный поцелуй, от которого подкашиваются ноги, или очередной эксперимент над чужими чувствами, проведенный с пугающим интересом ученого? Эта неизвестность пугала сильнее всего. Она разъедала изнутри, заставляла постоянно быть настороже, прислушиваться к каждому слову. Но вместе со страхом жило и постыдное любопытство. Панталоне хотелось знать, каким окажется сегодняшний Дотторе. Захочет ли он приголубить его или снова примется медленно и методично терзать, проверяя пределы терпения и преданности? Шаг. Еще один. И еще. Дотторе прошел мимо него, заставляя вздрогнуть от одного только ощущения чужого присутствия за спиной. На короткое мгновение Панталоне потерял его из виду, и этого оказалось достаточно, чтобы сердце болезненно ударилось о ребра. А затем его обняли неожиданно мягко и бережно. Руки Дотторе сомкнулись на его талии, притягивая ближе, и Панталоне застыл. Тепло чужого тела окутало его почти мгновенно. Удивительно, но ладони Дотторе оставались теплыми даже несмотря на холодный дождь за окном, несмотря на сырость, пропитавшую вечерний воздух. Странно, ведь чудовища не должны быть теплыми. Чудовища не должны уметь обнимать так осторожно. Но Дотторе всегда ломал любые представления о том, каким должен быть. Панталоне почувствовал, насколько сильно замерз сам. Не снаружи, а  внутри. Словно холод давно поселился где-то под ребрами, проник в сердце и остался там навсегда. Он устал бороться с ним. Устал притворяться, что ничего не чувствует. Поэтому позволил себе эту слабость. Медленно прикрыл глаза и, вопреки, здравому смыслу, вопреки всем предупреждениям, которые годами звучали в его голове, чуть сильнее прижался к Дотторе, находя утешение там, где его не должно было существовать. И на одно короткое мгновение ему показалось, что самые опасные руки в мире держат его так, словно он был чем-то бесконечно ценным. Теплые ладони накрыли его холодные пальцы и мягко сжали, будто пытаясь отогреть. Жест был настолько неожиданным, что Панталоне на мгновение растерялся. Впрочем, рядом с Дотторе любая нежность всегда воспринималась как предвестник чего-то большего и далеко не обязательно хорошего. У Доктора сегодня действительно хорошее настроение? Или это очередная игра? Новая роль, которую он примерил на себя ради собственного развлечения. Добродетельный спаситель, заботливый спутник, внимательный любовник. Дотторе любил эксперименты. Особенно те, в которых объект исследования даже не подозревал, что уже давно лежит на лабораторном столе. В конце концов, разве не доставляет ему удовольствие наблюдать за чужими реакциями? Смотреть, как надежда медленно расправляет крылья, чтобы затем быть безжалостно раздавленной? Иногда Панталоне казалось, что Доктор способен часами наблюдать за тем, как человек тонет, лишь бы изучить выражение его лица в последние секунды. Но если уж ему достались эти жалкие клочки тепла, разве не стоило воспользоваться ими? — У тебя руки холодные, — заметил Дотторе. В его голосе отчетливо слышалась улыбка. Панталоне невольно опустил взгляд на переплетенные пальцы. — Я замерз. Здесь невероятно холодно. И речь шла вовсе не о комнате, не о ветре за окнами и не о дожде, который с самого утра барабанил по стеклу. Здесь.. Здесь — это рядом с Дотторе. Здесь — в отношениях, где ласка никогда не существовала отдельно от угрозы. Здесь — в объятиях человека, который мог согревать одним прикосновением и одновременно оставаться причиной всех его страхов. Здесь — это целый мир, температура которого давно опустилась ниже нуля. Тихий смешок коснулся его кожи раньше, чем он успел осознать, что Дотторе наклонился ближе. Вибрация чужого голоса отозвалась мурашками вдоль позвоночника. Затем последовал легкий поцелуй в шею. Настолько осторожный, что от него становилось лишь тревожнее. Руки Дотторе на его талии сомкнулись чуть сильнее. Его никогда не баловали спокойствием. Дотторе изучал мир так же, как другие люди читают книги, разбирая каждую страницу до мельчайших деталей. Люди не становились исключением. Иногда Панталоне ловил на себе этот взгляд и вспоминал бесчисленные образцы, препараты и записи, которые Доктор с неподдельным интересом демонстрировал ему когда-то. — Не волнуйся, я тебя согрею, — тихо произнёс Дотторе, склоняясь ещё ближе. Горячее дыхание скользнуло по коже, обжигая чувствительное ухо, и по спине Панталоне пробежала дрожь. Дотторе был подобен змею-искусителю, древнему демону из легенд, что не принуждает следовать за собой, а лишь протягивает руку и ждёт, когда её примут добровольно. Он манил, обещал нечто запретное, окутывал словами, и Панталоне каждый раз поддавался. Словно зачарованный, словно опоённый сладким ядом, он неизменно вкладывал свою ладонь в чужую и шёл следом, шаг за шагом, всё глубже погружаясь туда, откуда уже не хотелось искать обратной дороги. Разум предупреждал об опасности, шептал о необходимости остановиться, но сердце давно перестало его слушать. Панталоне ни на мгновение не сомневался: если Дотторе сказал, что согреет его, то обязательно сдержит своё обещание. Каким бы способом ни решил это сделать. Он не сомневался и тогда, когда Доктор внезапно оказался совсем рядом, отрезая любые пути к отступлению. Когда длинные пальцы бесцеремонно зарылись в его волосы и резко потянули назад, заставляя поднять голову. Боль вспыхнула искрой, но почти сразу растворилась в водовороте куда более сильных ощущений. Волнение исчезло без следа, словно его никогда и не существовало. Улетучилось, рассеялось в тот самый миг, когда губ коснулся грубый поцелуй. Этот поцелуй не был нежным. В нём не было осторожности или попытки успокоить. Он оказался жадным, требовательным, почти голодным. Дотторе целовал так, будто стремился присвоить себе каждую частицу чужого существа. Словно пытался насытиться Панталоне, но чем больше получал, тем сильнее становился его голод. Где-то глубоко внутри всё ещё таился страх. Он не исчез, не растворился окончательно. Лишь отступил в тень, притаился в самом дальнем уголке сердца, наблюдая из темноты. Но теперь рядом с ним возникло другое опьяняющее чувство. Оно медленно разливалось по телу приятным жаром, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Желанность. Как же невероятно было ощущать себя настолько нужным кому-то. Таким, которого хотят видеть рядом, к которому тянутся вопреки всему. Каждое прикосновение Дотторе и нетерпения в его движениях становились тому подтверждением. Когда острые зубы прокусили губу до крови, Панталоне лишь тихо выдохнул сквозь боль. Алые капли показались ему не раной, а своеобразной меткой, знаком того, насколько сильно он нужен. Насколько важен. Настолько, что Дотторе терял свою обычную холодную сдержанность, позволяя чувствам брать верх над разумом. И разве сам Панталоне не был таким же? Разве не он ловил каждый взгляд Доктора? Разве не он искал его присутствия? Разве не ему становилось мучительно пусто, когда рядом не звучал этот голос? Дотторе был необходим ему. Так же необходим, как воздух в лёгких или биение собственного сердца. Поэтому он подался навстречу сам. Пальцы невольно сжали ткань чужой одежды, а губы ответили на поцелуй с неожиданной для самого себя жадностью. Он позволял Дотторе всё, что тот пожелает, вверяя ему в руки собственное тело. Возможно, он принёс с собой дурман, невидимый и неосязаемый, который постепенно заполнял лёгкие. А может, никакого дурмана не существовало вовсе. Возможно, самим дурманом был он. Иначе Панталоне не мог объяснить, почему каждый раз терял голову рядом с ним. Дышать становилось всё труднее. Каждый новый поцелуй, переходящий в требовательный укус, обжигал шею раскалённым клеймом, заставляя тело вздрагивать от противоречивой смеси боли и удовольствия. Дотторе не оставлял ему ни мгновения покоя: терзал нежную кожу, оставляя на ней россыпь багровых отметин, которые расцветали одна за другой, будто причудливые цветы на белом полотне. И всё же Панталоне этого было мало. Безумно, отчаянно мало. Он желал, чтобы эти следы покрыли его целиком, чтобы каждая клеточка тела хранила память о чужих прикосновениях. Пусть кусает. Пусть мучительно медленно стирает последние остатки самообладания. Пусть наполняет его дни тревогой, ожиданием и страхом. Всё что угодно — лишь бы не исчезал. Лишь бы не растворился однажды бесследно, оставив после себя только воспоминания, от которых невозможно избавиться. Рубашка соскользнула с плеч, и ткань бесшумно упала куда-то вниз, но привычный холод больше не касался кожи. Его место занял жар. Каждое прикосновение только усиливало это ощущение, заставляя тело отзываться невольной дрожью. Панталоне отвечал с не меньшей жадностью: нетерпеливо цеплялся за чужую одежду, стремясь избавиться от разделявших их преград, оставлял на бледной коже тонкие алые следы. Его взгляд скользил по открывавшимся шрамам, старым и новым, едва заметным и грубым, пересекающим кожу причудливыми линиями. В них была своя красота. История, написанная болью, ошибками, победами и безумием. Он ловил себя на том, что не может отвести взгляд. На мгновение ему захотелось поцеловать каждый из этих следов, изучить их, запомнить до мельчайших деталей, провести языком по неровным линиям, чтобы почувствовать их реальность. Но сейчас всё происходило не по его правилам. Сегодня вели его. И потому оставалось лишь растворяться в происходящем, позволять ощущениям захватывать разум, тонуть в той опасной, почти хищной усмешке, которая неизменно появлялась на любимых губах. От неё сжималось сердце, а мысли путались ещё сильнее. И, пожалуй, именно в такие моменты Панталоне особенно остро понимал, насколько безнадёжно пропал, добровольно отдаваясь во власть чувств, от которых уже не хотел и не мог спасаться. Панталоне не сразу осознал, как оказался на кровати. Мысли исчезли без следа, растворились где-то, оставив после себя лишь пьянящее возбуждение и жадное желание, которое растекалось по телу горячими волнами. Чужие руки чувствовались повсюду. Уверенные, требовательные, они грубо сжимали ягодицы, медленно скользили вдоль бёдер, разводили их в стороны, словно не оставляя возможности отступить. Пальцы неспешно гладили спину, очерчивали каждый изгиб позвоночника, заставляя вздрагивать от неожиданно мягких прикосновений, чтобы в следующее мгновение болезненно ущипнуть чувствительную кожу и вновь сорвать с губ прерывистый вдох. От этого контраста Панталоне задыхался, терялся в ощущениях и хотел лишь одного — ещё. Совсем недавно холод пронизывал его, заполнял каждую частицу души и тела, а теперь ему отчаянно хотелось раствориться в этом тепле, позволить ему вытеснить всё остальное. Исчезнуть в чужих руках, забыться в них без остатка казалось самым правильным и необходимым желанием на свете. Всё происходящее напоминало безудержный танец, стремительный и захватывающий, где Дотторе неизменно вёл его вперёд, не позволяя остановиться ни на секунду. Горячие прикосновения, тяжёлое сбившееся дыхание, собственные тихие стоны, ощущение близости и наполненности, от которого сладко кружилась голова, — всё это переплеталось в один бесконечный поток чувств, разрывая изнутри и одновременно собирая воедино. В каждом движении, в каждом взгляде Панталоне отчаянно искал то, за что цеплялся так долго, — любовь. Дотторе любит его. Эта мысль вспыхивала снова и снова, ярче любого огня. А пока любит, пока смотрит только на него и держит рядом, бояться нечего. Нечего же?..