Спорим ?

За кулисами перед выходом всегда одна и та же суета. Кто-то поправляет микрофон, кто-то шепчет текст, кто-то бьёт ладонью о ладонь, разгоняя кровь перед выходом. Пахнет лаком для волос, свежим потом и адреналином. Джисон смотрит на Минхо. Тот стоит у стены, скрестив руки на груди, и выглядит так, будто его вытащили из постели за десять минут до выхода. Уставший. Отстранённый. Хмурый. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд направлен в пол. Обычно перед концертами он собирается медленно, входя в нужное состояние, но сегодня что-то не так. — Эй, — Джисон подскакивает к нему, заглядывая в лицо. — Ты чего? — Устал, — коротко бросает Минхо, даже не поднимая глаз. — Скучаешь? — Не начинай. Джисон ухмыляется. Вот это состояние Минхо — закрытое, колючее, с иголками по краям — он обожает. Потому что знает, что под этой бронёй. Знает, как его растопить. Знает, какие звуки он издаёт, когда броня трескается. — Спорим, — говорит Джисон, наклоняясь ближе, понижая голос так, чтобы никто из персонала не услышал, — что ты не сможешь прожить концерт, ни разу не коснувшись меня? Минхо наконец поднимает взгляд. В глазах — ленивое удивление. — С чего бы мне вообще к тебе прикасаться? — О, ты будешь хотеть, — шепчет Джисон, сверкая глазами. — Я сделаю так, что ты забудешь, где находишься. Буду дразнить тебя всю дорогу. А ты стой и терпи. Если коснёшься — я выиграл. — А если нет? — Тогда ты выиграл. И получишь всё, что захочешь. Минхо смотрит на него несколько секунд. В его глазах медленно загорается что-то опасное, предвкушающее. Уголки губ дёргаются вверх. — Идёт, — говорит он тихо. Джисон подмигивает и отскакивает, потому что их вызывают на сцену. Он не видит, как взгляд Минхо темнеет. Как он сжимает челюсть и поправляет на себе микрофон. Как его пальцы на секунду сжимаются в кулак. Но Джисон чувствует этот взгляд спиной. И внутри всё загорается азартом. Концерт начинается. Первые песни — взрывные, громкие. «Thunderous» гремит на всю арену, фанаты кричат, свет мигает в такт басам. Джисон носится по сцене, улыбается в камеры, машет фанатам. Его энергия сегодня зашкаливает — он выкладывается на все сто, прыгает, танцует, поёт так, что голосовые связки начинают ныть. И всё это время он чувствует спиной взгляд Минхо. Тяжёлый. Пристальный. Обещающий. «Он клюнул», — думает Джисон и ускоряется. Во время второй песни, «God’s Menu», хореография подносит их близко — плечом к плечу, лицом к лицу. Джисон наклоняется к уху Минхо, якобы поправляя микрофон, и выдыхает прямо в его кожу: — Держись. Минхо не двигается. Даже не смотрит в его сторону. Руки скрещены на груди — защитный жест. Но Джисон замечает, как дёргается кадык на его горле. Как сжимаются пальцы на локтях. «Пока держится», — отмечает Джисон. В третьей песне, «Back Door», во время танцевальной паузы, Джисон оказывается прямо перед Минхо. Он проводит рукой по своей шее — медленно, почти вызывающе — глядя прямо на него. Пальцы скользят по ключицам, задерживаются на воротнике рубашки. Потом Джисон облизывает губы. Медленно. С вызовом. Минхо отводит взгляд. Первым. Джисон внутри торжествует. К середине концерта напряжение становится почти физическим. Оно висит в воздухе между ними, тяжёлое, влажное, как перед грозой. Они оба заведены — Джисон от игры, от предвкушения, от того, как Минхо сжимает челюсть каждый раз, когда они оказываются слишком близко. Минхо — от того, что вынужден сдерживаться, когда всё внутри кричит прикоснуться. Их взгляды встречаются чаще, чем нужно. Короткие. Колючие. Острые, как лезвия. На бис, во время медленной песни «Mixtape : OH», когда свет приглушён и фанаты зажигают телефоны, Джисон подходит к Минхо со спины. Кладёт руку на его плечо — не касаясь, зависая в сантиметре. Тепло его ладони почти обжигает ткань рубашки Минхо. — Слабак, — шепчет ему прямо в ухо, касаясь губами мочки. — Боишься проиграть? И отстраняется. Минхо разворачивается. Хватает его за запястье. Сильно. Пальцы впиваются в кожу, оставляя следы, которые проявятся только завтра. — Проиграл, — говорит он тихо, почти беззвучно, но Джисон читает по губам. Сердце пропускает удар. Потому что это значит, что Джисон выиграл. Минхо не отпускает его руку. Так они и стоят последние минуты концерта — Минхо держит его за запястье, а Джисон чувствует, как бешено колотится пульс под пальцами Минхо. А потом концерт заканчивается, гаснет свет, и они сбегают со сцены — Минхо всё ещё держит его за руку, тащит за собой через коридоры, мимо удивлённого персонала, мимо охранников, не отпуская ни на секунду. В гримёрке пусто. Остальные разбрелись — кто в душ, кто за едой, кто в соседнюю комнату спать. Только они вдвоём. Тишина, нарушаемая только дыханием — сбивчивым, тяжёлым. Минхо толкает Джисона к стене. Не больно, но настойчиво. Ладони упираются по обе стороны от его головы, запирая в ловушку. — Ты специально это делал, — не спрашивает, утверждает. — Идиотский спор, — выдыхает Джисон, и в его голосе нет раскаяния. Только азарт, разгорающийся ярче с каждой секундой. — Идиотский, — соглашается Минхо и смотрит на него сверху вниз. Взгляд скользит по лицу, по шее, по бордовому галстуку, который съехал набок после танцев. — Ты выиграл. Говори, чего хочешь. Джисон молчит. Обдумывает. Потом медленно улыбается — той самой улыбкой, от которой у Минхо всё внутри переворачивается. Той, которую фанаты никогда не увидят. — Хочу поиграть. — Во что? — Помнишь, я говорил «отгадай»? — Джисон прикусывает губу, глядя на него из-под ресниц. Взгляд становится томным, почти кошачьим. — Загадай число от одного до десяти. Если угадаю — я сверху. Если нет — ты. Минхо щурится. В его глазах загорается азарт — тот самый, хищный, от которого у Джисона подкашиваются колени. — Семь, — говорит он. — Пять, — мгновенно отвечает Джисон. Тишина. Минхо медленно улыбается — той самой опасной улыбкой. — Не угадал. — Нет? — Джисон притворно вздыхает, разводя руками. — Ну, значит, ты сверху. — Значит, я сверху, — Минхо хватает его за галстук, наматывает ткань на кулак, притягивая к себе вплотную. Их носы почти касаются. — И теперь ты мой. — А я и так твой, — шепчет Джисон, и в его глазах — вызов и обещание одновременно. Минхо срывается первым. Целует — жёстко, собственнически, вкладывая в этот поцелуй всё напряжение, которое копилось часами. Всю злость от того, что пришлось сдерживаться. Всё желание, которое разъедало его изнутри весь концерт. Руки сжимают талию Джисона, прижимая его к стене так сильно, что между ними не остаётся воздуха. Джисон отвечает — сразу, жадно, с тем же огнём. Пальцы вцепляются в воротник рубашки Минхо, притягивая ближе, насколько это возможно. Языки сталкиваются в грязном, влажном танце. Слюна смешивается, течёт по подбородкам. Поцелуй становится диким — с прикусами, с тихими стонами, с тем, как Джисон царапает затылок Минхо, а Минхо в ответ кусает его нижнюю губу до металлического привкуса крови. — Не здесь, — выдыхает Минхо в губы, отрываясь на секунду. — Тогда в отель, — хрипит Джисон, и они вылетают из гримёрки. Они едва успевают закрыть дверь номера. В номере полумрак, только свет из окна и ночник у кровати. Город за окном сверкает огнями, но им нет до этого дела. Главное здесь — огромное зеркало во всю стену напротив входа. В нём отражается вся комната. И они — двое, стоящие на пороге. Минхо сразу прижимает Джисона к себе, разворачивает спиной к груди и толкает к зеркалу. — Руки на стекло, — командует он низко, прямо в ухо. Голос вибрирует, касаясь барабанных перепонок. Джисон упирается ладонями в холодную поверхность. Пальцы дрожат — от холода, от ожидания, от того, как бешено колотится сердце. В зеркале он видит их обоих: себя — раскрасневшегося, с приоткрытыми губами, с размазанной тушью от пота, и Минхо за спиной — с горящими глазами, с галстуком в руке. — Смотри, — шепчет Минхо, касаясь губами его уха. — Смотри, что я с тобой сделаю. Он берёт руки Джисона, складывает запястья вместе за его спиной. Медленно, почти ласково, но с намёком на силу. Обматывает галстуком — плотно, в несколько оборотов. Затягивает узлом. Ткань впивается в кожу — не больно, но ощутимо. — Дёрнешься — затяну сильнее, — предупреждает он, и Джисон чувствует, как пульс отдаётся в запястьях, в галстуке, в каждой точке соприкосновения. — Не буду, — выдыхает он, глядя в зеркало. — Обещаю. Минхо запускает руки под его брюки, стягивает их вместе с бельём одним движением. Ткань падает на пол, собираясь у лодыжек. Джисон остаётся голым, только галстук на запястьях за спиной. В зеркале видно всё — напряжённые бёдра, член, уже твёрдый, влажный на головке, капелька смазки, которая медленно стекает вниз. — Красиво, — говорит Минхо, и в его голосе — восхищение пополам с собственничеством. Он проводит рукой по животу Джисона — медленно, от груди до паха, почти не касаясь. Кончики пальцев оставляют за собой дорожку мурашек. Джисон стонет, упираясь лбом в зеркало. Стекло холодит разгорячённую кожу. — Смотри на себя, — командует Минхо. — Не отводи глаз ни на секунду. Джисон смотрит. Видит, как Минхо наклоняется, проводит языком по его шее сзади — от основания черепа до плеча, оставляя мокрый, холодящий след. Как его руки скользят по груди, сжимают соски, царапают ногтями. Как он оставляет засос за засосом — на плечах, на лопатках, на пояснице. Багровые пятна расползаются под его губами, как цветы. — Ещё, — шепчет Джисон, и Минхо кусает его за ягодицу — сильно, до красного следа, до отпечатка зубов. Джисон вскрикивает, но не отворачивается. В зеркале он видит, как его лицо искажается от смеси боли и удовольствия. Минхо опускается на колени. Раздвигает бёдра Джисона шире, проводит языком по внутренней стороне — медленно, влажно, оставляя мокрую дорожку от колена до паха. Джисон дрожит, его связанные руки дёргаются за спиной, но он не может их вытащить. Галстук держит крепко. — Минхо... пожалуйста... — Тсс, — Минхо берёт его член в рот. Джисон кричит. Громко, сорванно, не в силах сдержаться. Голос отражается от стен, ударяется в зеркало и возвращается обратно. Он видит, как его лицо искажается, как он закусывает губу до крови, как Минхо сосёт глубоко, почти до горла, проводя языком по головке, сжимая губы у основания. Пытается двигать бёдрами, но Минхо прижимает его к стеклу свободной рукой, не давая. Джисон может только стоять и смотреть. И чувствовать. — Не спеши, — выдыхает он, отрываясь на секунду. Губы блестят, подбородок мокрый. — Я сказал, когда можно будет. Он снова берёт в рот, на этот раз добавляя пальцы. Один, потом два — проникают в Джисона, пока язык работает сверху. Смазки нет, только слюна, но этого достаточно. Минхо двигает пальцами медленно, находя нужную точку, надавливая каждый раз, когда Джисон уже на грани. Джисон скулит, сжимаясь вокруг пальцев. В зеркале он видит себя — губы прикушены до крови, глаза блестят от невыплаканных слёз, на коже — багровые пятна от укусов, красные полосы от ногтей. — Кончить можно? — хрипит он, едва ворочая языком. — Нет, — Минхо убирает рот, но пальцы оставляет внутри. Двигает ими медленно, дразняще. — Я не разрешал. Он встаёт, наконец стаскивает с себя остатки одежды. Рубашка летит на пол, джинсы падают следом. Джисон смотрит на его отражение в зеркале — грудь, пресс, член, уже готовый, напряжённый, влажный на головке. — Не двигайся, — командует Минхо, прижимая Джисона грудью к зеркалу. Холодное стекло обжигает разгорячённую кожу. Джисон упирается в него щекой, глядя в их отражения. Минхо прижимается сзади, проводит носом по его шее, вдыхает запах — пота, адреналина, желания. — Смотри, — шепчет он, входя в него одним толчком. Джисон вскрикивает. Громко, на выдохе, срывая голос. В зеркале видно всё — как Минхо входит, как его лицо искажается от удовольствия, как руки сжимают бёдра Джисона до синяков, как мышцы живота напрягаются. Минхо замирает на секунду, давая привыкнуть. Потом начинает двигаться. Медленно. Размеренно. Каждый толчок — глубокий, собственнический, до конца. — Чей ты? — спрашивает он, не останавливаясь. — Твой, — выдыхает Джисон, глядя им обоим в глаза через стекло. — Не слышу. — Твой! — уже громче, срываясь на крик. — Твой, твой, только твой... — Запомни это. Минхо ускоряется. Входит резче, жёстче. Каждый толчок отдаётся в позвоночнике Джисона, в стекле, которое запотевает от их дыхания. Пот течёт по спине Минхо, капает на поясницу Джисона, смешиваясь со слюной и смазкой. Галстук на запястьях намокает, впивается в кожу, оставляя глубокие красные полосы. — Хочу кончить, — скулит Джисон, его голос дрожит. — Нет. — Пожалуйста, Минхо, пожалуйста... Минхо хватает его за галстук, натягивает, заставляя прогнуться ещё сильнее. Голова Джисона запрокидывается, спина выгибается дугой. Глубина становится безумной. Джисон видит в зеркале, как член Минхо входит в него, как их тела сталкиваются, влажно и грязно, как отражения расплываются от запотевшего стекла. — Смотри на меня, — рычит Минхо. — Не закрывай глаза. Джисон смотрит. В зеркале — только он. Минхо. Его лицо, искажённое желанием. Его руки, сжимающие его тело. Его глаза — чёрные, расширенные, без капли зрачка. Минхо вынимает, резко разворачивает Джисона к себе, приподнимает его за бёдра и снова входит — уже лицом к лицу, прижимая спиной к зеркалу. Джисон обхватывает его ногами, скрещивая лодыжки за его спиной. Связанные руки за спиной мешают, но Минхо держит его за ягодицы, не давая упасть. — Так лучше? — выдыхает Минхо, глядя прямо в глаза. — Да... да, чёрт, да... Минхо двигается быстрее, почти грубо. Каждый толчок прижимает Джисона к стеклу, и он чувствует, как холод проникает в спину, а внутри — жарко до невозможности, до плавления костей. Он наклоняется, впивается зубами в плечо Минхо, оставляя глубокий след — до крови, до отпечатка каждого зуба. — Моё, — рычит Минхо, ускоряясь ещё. — Всё моё. Каждый сантиметр. — Твоё, — выдыхает Джисон, и это последнее, что он успевает сказать. Потому что Минхо накрывает его рот поцелуем — грязным, глубоким, забирающим дыхание. Языки сталкиваются, слюна течёт по подбородкам, смешиваясь с потом. Джисон чувствует, как оргазм нарастает где-то в пояснице, как всё тело сжимается в тугую пружину. — Кончай, — разрешает Минхо, отрываясь от его губ. Джисон взрывается. Кричит — громко, на одной ноте, выгибаясь в руках Минхо, заливая их обоих. Его тело сжимается вокруг Минхо так сильно, что тот теряет контроль и кончает следом, глубоко внутри, прижимая Джисона к зеркалу и впиваясь зубами в его нижнюю губу до свежей крови. Они стоят так несколько минут. Джисон всё ещё прижат к зеркалу, ноги обхватывают талию Минхо, связанные руки за спиной. Галстук впился в кожу, оставляя глубокие борозды. Пот стекает по их телам, капает на пол. В зеркале — два отражения, мокрых, растрёпанных, в засосах и следах от укусов. — Развяжи, — хрипит Джисон, едва шевеля губами. Минхо осторожно вынимает, опускает его на пол, развязывает узел. Галстук падает на пол, мокрый и помятый. На запястьях Джисона остаются глубокие красные полосы — следы ткани, влажные от пота. — Красиво, — замечает Минхо, проводя пальцами по следам. — Очень красиво. — Садист, — выдыхает Джисон, но без злобы. Губы расплываются в улыбке. — А ты мазохист. Джисон не спорит. Он прижимается к Минхо, утыкаясь носом в его шею, вдыхая запах — секса, пота, геля для душа, который ещё не смыт. В зеркале они видят себя — растрёпанных, мокрых, в засосах и следах от укусов, счастливых. — В душ, — говорит Минхо, проводя рукой по влажным волосам Джисона. — Не могу, — Джисон не двигается. — Ноги не слушаются. И руки тоже. — Я знаю. Минхо подхватывает его под колени, второй рукой придерживая за спину, и поднимает. Джисон обхватывает его за шею, прижимаясь ближе, утыкаясь лицом в плечо. — Тяжёлый, — ворчит Минхо, неся его в ванную. — Сам виноват, — мурлычет Джисон ему в ухо. В душе Минхо сажает его на край ванны, включает воду. Струи падают на них — горячие, почти обжигающие. Джисон вздрагивает, прикрывает глаза. Минхо трёт его мочалкой — медленно, заботливо, проводя по каждому сантиметру кожи. По шее, по плечам, по груди, по животу. Особенно долго — по следам от галстука на запястьях, по засосам, по укусам. — Больно? — спрашивает он, проводя пальцем по самому глубокому следу на плече. — Немного, — честно отвечает Джисон, не открывая глаз. — Но приятно. — Мазохист, — снова шепчет Минхо, но в голосе — тепло. Он моет его голову, массируя кожу, смывая лак для волос и пот. Джисон мурлычет под его руками, как кот, расслабляясь до состояния желе. — Минхо? — Мм? — Я всё равно выиграл. — Знаю, — Минхо целует его в мокрую макушку. — Но ты мой. Джисон улыбается, не открывая глаз. — И ты мой. Минхо выключает воду, вытирает их обоих одним большим полотенцем, потом накидывает второе на плечи Джисона и ведёт в спальню. Джисон падает на кровать , Раскидывает руки и ноги, занимая всё пространство. — Живой? — спрашивает Минхо, ложась рядом. — Не уверен, — хрипло отвечает Джисон. — Кажется, меня переехал грузовик. Сладкий грузовик. Минхо усмехается. Притягивает Джисона к себе, утыкаясь носом в его шею. Джисон автоматически обнимает его, проводит рукой по мокрым волосам. — Больше не будешь заключать дурацкие споры перед концертом? — шепчет Минхо в темноту. — Буду, — выдыхает Джисон, поднимая голову и глядя ему в глаза. В его взгляде — вызов и обещание. — Всегда буду. — Тогда хотя бы предупреждай, — Минхо прижимает его ближе. — Чтобы я готовился морально. — А ты не хочешь? Минхо смотрит на него — на эти блестящие в темноте глаза, на приоткрытые губы, на расслабленное, довольное лицо. — Хочу, — говорит он. — Всегда хочу. Он тянется, целует Джисона — медленно, глубоко, без спешки. Без той животной страсти, что была час назад. По-другому. Нежно. — Спи, — говорит Минхо, отстраняясь. — Завтра рано вставать. — Не хочу спать, — пробормотал Джисон, но глаза уже закрываются. — Я знаю. Минхо убирает мокрую чёлку с его лба, поправляет одеяло, притягивает ближе. Джисон вздыхает, устраиваясь удобнее, и через минуту его дыхание выравнивается. Минхо остаётся лежать с открытыми глазами, глядя в потолок, чувствуя тяжесть тела Джисона на своей груди, тепло, которое разливается по всему телу. В темноте, перед тем как закрыть глаза, он шепчет — едва слышно: — И всё равно ты мой. Джисон, уже сквозь сон, сжимает его руку в ответ. И улыбается.