Туман безумия

      Из размышлений и разглядывания танцующих в черноте калейдоскопов меня вывело несколько звонких ударов по дереву. Медленно повернув голову, я уставился на вновь разверзшийся белый прямоугольник дверного проема.       — Милый, Сириус сказал, что ты проснулся? — темневшая в ярком свете округлая фигура заговорила вафельно-фланелевым голосом. Не дожидаясь ответа, она двинулась ближе.       Лёгкое дуновение воздуха донесло одуряющий запах чего-то мясного, и я с усилием сглотнул вязкую слюну, а мой желудок выдал абсолютно нецензурный громко-возмущенный загиб. Женщина охнула, шелест шагов и юбок стал быстрее и озабоченнее. Скрипнуло дерево по дереву совсем рядом, я разглядел мелькавшие на рыжеватых нитях огоньки.       — Давай-ка, милый, садись. Тебе надо поесть. Сможешь сам держать ложку? Я принесла куриный бульон.       Сумрак, цветные пятна, сотканная из теплых нитей фигура с подосиновиковым дыханием. Запахи. Я приподнял, а затем нахмурил брови.       — Не уверен, — проговорил я, неуклюже собирая мягкое постельное бельё у себя за спиной, чтобы сидеть было удобнее, и стараясь размять мысли, которые сконцентрировались на одном: бульон-бульон-бульон. «Бульон» — от французского bouillon, кипящий отвар, вода, прокипячённая с мясом. Не унылая каша, которой потчевал Кричер, а бульон! — Пятна и узоры съедают предметы.       — Съедают?       — Как-то Кричер попытался дать мне есть самостоятельно, но они сожрали ложку и тарелку. Я только весь измазался. С тех пор Плеснетыква всегда кормил меня сам.       — Вот как, — фланель в голосе печально смялась: по-прежнему мягкая, но не такая бодрая и весёлая. — Тогда позволь я тебе помогу.       Я кивнул. Тепло стало ближе, вкусные запахи — насыщеннее. Показалась ранее прятавшаяся цветочная нотка и шлейф от дрожжевого теста. Желудок, по ощущениям, скрутился в юферсный узел. Придется его развязывать.       Сначала мне поправили под спиной подушки — аккуратно, стараясь лишний раз не касаться. После в губы ткнулась теплая ложка, я открыл рот — и туда полилась настоящая амброзия. Как же давно я не ел чего-то настолько вкусного! По пищеводу пробежала щекотная согревающая волна, и я не сдержал удовлетворенного полвздоха-полумычания. Узоры и желтые пятна солидарно завертелись.       — Очень вкусно! Я очень-очень надеюсь, что ты не моя новая галлюцинация, — мои конечности и позвоночник, тоже довольные вкусом, принялись повторять танец пятен. Получилось похоже. Немного невпопад задвигались чужие красноватые мыслемошки.       — Я не галлюцинация, я Молли, — вафельный тон и новая порция восхитительного бульона. — Я могу... могу взять твою руку. Если хочешь. Если не хочешь — не буду. Но если хочешь убедиться, что я реальна — я могу коснуться твоего запястья. Ты почувствуешь пульс.       Помолчав, я кивнул. Касаться Сириуса было приятно. Если Молли тоже живая, то, наверное, и её прикосновение мне понравится? Я вытянул одну руку в пустоту, глядя на рыжие нити.       — Покажи.       Моего запястья коснулись теплые мягкие пальцы. Пульс — ровный, спокойный. Согревающее дыхание и бодрые огоньки. Живая. Как Сириус. Я еще раз кивнул, получил новый глоток бульона, затем взял двумя руками чужую небольшую ладонь. Перед моими глазами пробежала рыжая пухленькая девочка в старомодном платье — веснушчатая, счастливая, какая-то светящаяся, она нагнулась за ромашкой и кому-то ее понесла. Новая картина. Женщина качает на руках рыженького младенца. Женщина качает на руках рыженького младенца, а маленький рыженький мальчик с любопытством заглядывает в копошащийся сверток. Женщина качает на руках рыженького младенца, а в сверток заглядывают уже двое, затем свертков уже два, и мальчик постарше гордо принимает в руки один из них. Детей всё больше, появляется ещё один, и ещё, женщина отщипывает немного своего рыжего света для каждого рыжего ребенка, и у самой его будто совсем не убывает. Женщина сидит в поле из одуванчиков и любовно поливает свежей водой. Их уже не семеро — бесконечность. Среди одуванчиков мелькают и другие цветы — васильки, колокольчики, ромашки, маки. Рядом с женщиной видна мужская фигура, в руках — лейка: он принес ещё воды, чтобы на всех хватило. Все светятся, как и Молли, и чем ярче светятся они, тем ярче — она. Чем ярче она, тем ярче — они. Круговорот света в природе. Иногда некоторые из растений мерцают, будто не определились: они цветут или завяли, проросли сквозь землю, или им не хватило сил или времени. Но цветущих больше, гораздо больше.       Я отпустил чужую руку. Новый глоток теплого, немного искрящегося этим же рыжим светом бульона.       — Хочу также… — выдохнул я.       — Что-что, милый? Ты что-то сказал? — недоуменно шуршит фланель и предлагает мне еще бульона. Ну как ей отказать?       — Хочу светиться, как ты. Как Молли и твои одуванчики, — руки и ноги снова пускаются в пляс. Мне очень-очень солнечно и тепло.       — Одуванчики?       — Ага, — я активно киваю головой. — Пока это небольшая клумба, только семь одуванчиков, но если их аккуратно поливать дальше, удалять сорняки и отваживать вредителей, то их станет много-много! Почти до горизонта! — я всплеснул руками, стараясь показать размеры поразившего меня поля.       — Вот как, — в голосе Молли послышалась улыбка, запахло солнечной лесной поляной: сухой травой, грибами и цветами, немного еловыми шишками и хвоей. — Семь одуванчиков, значит? Не восемь?       — Нет, — замотал я головой, — одуванчиков — семь. Но в клумбу можно посадить и другие цветы. Молли — хороший садовод, у тебя любой приживется.       — Приятно это слышать, — женщина  уже явно улыбалась. — А хочешь… Ко мне на клумбу? К одуванчикам? — я почувствовал, как моей макушки аккуратно коснулись рукой. Не встретив сопротивления, теплая ладонь пригладила волосы. Предложение надо было обдумать.       — Я не похож на одуванчик. Я даже не похож на цветок. Так, дикое животное, выросшее в клетке. Вдруг я укушу? Или помну твои цветы? Или заражу их подвальной плесенью?       — Поверь, дорогой, даже если ты не цветок, а птичка или, скажем, щеночек, я всё равно с удовольствием приму тебя и поделюсь светом, если тебе это понравится и если ты постараешься вести себя вежливо. Я послежу, чтобы ты не навредил цветам. А плесень мы вытравим. Знаешь, что больше всего на свете плесень боится солнечного света?       Я кивнул. Подозрительно задрожала нижняя губа.       — Ох, милый! — воскликнула Молли, и меня полностью окутал её полянно-дрожжевой уютный запах, а сам я оказался заключён в мягкие, но крепкие объятья. — Сириус очень заботится о тебе. И я забочусь о тебе. И есть ещё люди, которые узнали про тебя, они тоже заботятся. Мы тебя вылечим, и ты станешь кем захочешь — цветочком, рыбкой, птичкой…       — Щеночком… — прошептал я.       — Щеночком, — кивнула Молли, прижимаясь, кажется, щекой к моей голове.       Меня укачивали, как младенца, рассказывали про то, какие у семи одуванчиков разные характеры, но какие они все замечательные, и если я захочу, то могу познакомиться с двумя уже сегодня. Я согласился и пожаловался на пятна и голоса. Молли комкала фланель в голосе и обещала, что скоро меня от них избавят. Я решил не возражать. Так за разговором я доел бульон, а от мерных покачиваний меня разморило. Я уснул, но рядом была солнечная Молли, и голоса не напоминали о себе.       Меня разбудили истошные визги и густой запах пали, приглушённый хор голосов что-то активно обсуждал. Неужели Сириус до сих пор продолжил бушевать? Сколько я проспал? За воплями даже не были слышны набившие оскомину шепотки противных голосов, хотя Молли рядом уже не было. Я покосился на вертевшийся справа от меня узор-мандалу. Тот был, вроде как, занят своими узорьими делами и в глаза лезть не планировал. Отлично, меньше будет отвлекать.       Первым делом я решил поговорить с домом: он явно хотел много рассказать, но гудел слишком тихо, чтобы я расслышал на расстоянии. Надо найти стену, чтобы к ней прислониться.       Задача была непростой. Меня переселили в другую комнату, наверняка в ней всё не как в привычной мне темнице. Чёрт знает, какая тут обстановка помимо кровати. Выпутавшись из одеяла, я аккуратно повернулся лицом в сторону, куда лежал головой, и пополз на четвереньках вперёд. Ранее я нащупал там вертикальное — то ли изголовье, то ли стену в обоях. Может, получится поговорить с домом и так, не вылезая из своего нового островка безопасности?       Не получилось. Даже встав на нетвёрдых ногах, сколько бы я ни ощупывал вертикаль перед собой, сколько бы ни прикладывал ухо, сколько бы ни пытался разглядеть вены дома — это явно было сплошное и очень высокое изголовье, мешавшее разговору. Надо было слезать с кровати и искать стену.       Слезать не хотелось. Я не знал высоты кровати, не знал, как она расположена в комнате, не знал размеры помещения и что здесь было расположено. А если я потеряюсь? Или напорюсь на что-то в темноте? Или меня схватит голос? Я откровенно боялся — темноты, неизвестности, своей беспомощности. Кто знает, когда ко мне снова придут.       Но любопытство победило. Собирался я как в поход в джунгли: плотно замотался в одеяло, нащупал подушки. Одну скинул на пол и прислушался, как долго она падала — вроде пол достаточно близко, конечности переломать угрозы нет. Держа в правой руке вторую подушку, я лег на живот, свесил ноги с кровати и принялся медленно сползать. Что-то насмешливо промелькало фиолетовое пятно, но я сделал вид, что не заметил его.       Наконец, я коснулся ногами подушки на полу, оторвался от постели и встал, а затем медленно-медленно, вытянув свободную левую руку вперед, двинулся, куда глаза глядели… Вернее, не глядели. Пульсировавшие голубоватые вены дома не то чтобы помогали ориентироваться в пространстве, появляясь то тут, то там.       На свою удачу, в какой-то момент я уткнулся в шероховатую, немного неровную стену, сразу же ощутив довольное бурчание: дом радовался, что мы снова можем поговорить, и предвкушал то количество новостей, что он на меня вывалит. А еще он звучал как-то бодрее и, в некотором роде, злораднее.       Прежде чем предаваться сплетням, я с удобством устроился: оказалось, я забрёл в угол, благодаря чему смог спиной опереться об одну стенку, а боком и ухом привалиться к другой. Свернув вокруг себя одеяло и подушку, я плотно прислонился к стене и принялся её поглаживать: мол, рассказывай. И дом принялся рассказывать: что блудный хозяин попытался сжечь портрет прежней госпожи, но получилось только подкоптить, а вот бархатные занавески, как и часть обстановки в прихожей, были полностью уничтожены; что гости наконец-то принялись очищать подвальные помещения — самые загрязнённые тёмными злобными эманациями, подтачивавшими здоровье дома, так что он — дом — уже не так недоволен пришлыми; что Кричера заставили помогать на кухне, и тот в отместку больше не полирует столовое серебро и не вощит перила у лестниц; что гнёзд докси становится меньше, и они больше не мешают дышать окнам; что среди гостей сегодня появился кто-то новенький — очень тихий и шерстяной… Я слушал дом, тыкал пальцами в светяшки на стенах, ковырял обои и хихикал над его комментариями относительно чужаков: порой они были довольно нелестными. Сейчас, например, дом ворчал на какого-то жулика, пытавшегося под шумок в прихожей отковырять позолоченный вензель у камина.       За гудением дома я прослушал приход нового посетителя. На монолог про древность упомянутого камина наложился неожиданно громкий голос:       — Хэй, малыш, я тут принес тебе… Малыш? Эй, малыш!       Одна-две секунды шуршания — и мои барабанные перепонки чуть не разорвались от басовитого вопля:       — Мам! Пап! Сириус! Ребёнок пропал!       Я схватился на уши, но это не особо помогло: мозг в черепной коробке затрясся, будто ножки камертона. Пришлось задержать дыхание, крепко закрыть рот и зажмуриться, чтобы он не выплеснулся наружу. Перед глазами заполошно замелькали пятна-пятна-пятна, засуетились узоры-калейдоскопы.       Шум усилился, добавилось больше запахов и голосов.       — Как пропал?! Ты всё обыскал?       — Не мог он пропасть, отсюда выход с лестницы просматривается!       — Какой ещё ребёнок?       — Чей ребёнок?       — Мелкий пропал?!       — Я могу попробовать по запаху…       — Да я зашёл — а кровать пустая!       — А кроме кровати ты и не смотрел нигде, дурья башка?       — Так что за ребёнок, вы объясните?       — Надо свет включить, не видно же ничего!       — Мелки-ий!!       Шум, пятна, пятна, шум, по глазам резануло холодно-белым, я попытался закрыться от кусачей белизны одеялом. Замолчите! Прекратите! ХватитХватитХватит!       — Вот ты где, мелкий! — раздалось совсем над ухом, и я ощутил, как меня схватили и подняли в воздух вместе с одеялом. Нет-нет, только не забирайте одеяло!       — ГромкоШумноСветУберитеСветХватитГромкоОченьШумноХватитСветУберитеУберите!       — Эй, заткнитесь все! — прогрохотал кометой знакомый голос. Сириус нашел меня! Сириус удержит! — И уберите светляки, олухи, ему же глаза слепит! Ну-ка, мелкий, выкукливайся. Так лучше?       Я медленно, чувствуя себя пожёванным панголином, начал разворачиваться. Освободил одно ухо. Потом второе. Больше не кричали. Глаза мне ложкой тоже больше никто не выедал, но открывать их я пока не рисковал. В носу толпилось много новых знакомых и незнакомых запахов. Особенно отчётливо тянуло лесом и шерстью.       — Лучше, — просипел я. Бродяга щекотно лизнул выпростанную из-под спасительного одеяла руку, и я хихикнул.       — Ты нафига за комодом затихарился, мелкий? Чего прятаться вздумал? — тихо спросил Сириус, продолжая всё это время держать меня на руках.       — Я не прятался.       — А что ты там делал?       — Общался.       — Что-что делал? — жужжание многочисленного роя мыслемошек стало таким заметным, что почти перекрыло вопрос Сириуса.       — Разговаривал. С домом.       Сириус глубоко вздохнул, и я почувствовал, как подо мной двинулись его и Бродяги острые рёбра. В стороне зашуршали голоса.       — С домом… Ладно. А Чарли почему не показался и не сказал, что ты тут?       — Он не спрашивал. Сразу вопить начал, как раненый дракон. Я боялся, что голова лопнет, и держал её.       Звонкий шлепок и сдавленное «Ай!» подсказали, что паникёру прилетело. Это хорошо. Теперь болела не только моя голова.