Уроборос

      Он плоть и кровь от плоти и крови моей.              Он — избиение арматурой в подворотне.              Он — душистый букет полевых цветов в пять утра и угашенный взгляд.              Он — швы на лице и гематомы цвета лихорадки.              Он — терпкий поцелуй под кислотой с кровавыми пузырями на губах.              Он — тот, чье имя нельзя произносить дома.              Он — тот, чье имя нужно выстанывать под ним, моля о нежности, которую никогда не получишь.              Он — галлюцинация и он же божественное откровение.              Он — два ножевых в правый желудочек и минет как дополнение комплекта.              Он — моя паническая атака и он же убойная доза транквилизатора.              Он — ежедневная ревтравматизация.                     Сепсис, язва, мор и чума.              Для всех. Но для меня в первую очередь.                     Он — мой волк. Я — его Бэмби.              Он — жертва моего нежного хищничества.                     Он — цитадель моей жизни. Мое начало. Мой смысл.                            Мы — грязное порождение своих невысказанных фантазий, которые начинаются и заканчиваются друг другом, как Уроборос, жрущий свои внутренности немногим дольше, чем целую вечность. (И на одну вечность дольше, чем сама бесконечность)                     Когда он кусает губы в кровавом поцелуе — это как если бы Бог коснулся твоих губ перстами и приказал молвить Его праведное слово.              Я не смог. Не вынес.              Я всегда был слишком слабым и хилым для него.              Я всегда был лишь наполовину.              Я всегда лишь существовал только тогда, когда существовал и он.              Не было меня до него.              И создал по образу и подобию своему он меня.              И не было меня после него.                     Когда он целует — я заканчиваюсь собой и становлюсь нами. Мой хребет ломается, ребра вспарывают кожу, органы лопаются, тело перекраивается кусками, дерма лоскутами сплетается с его дермой, мой ДНК и РНК вписываются в его. Наша болезненная связь вписана в наши эпигенетические метки.              Мы срастаемся всей общей болью.              Моя боль — его боль. Его боль — моя.                     Мы не врачуем раны друг друга. Мы умеем лишь резать чуть нежнее, когда слишком невыносимо. Мы лишь замолчим на секунду и скажем самое отравляющее признание в жизни, которое разрушит нас ещё больше. Мы умеем лишь мягко улыбнуться перед тем, как разбить голову об первую плоскую поверхность. Мы лишь затаенное дыхание перед просьбой, что обнажит слабость и внутреннюю нищету друг без друга, но перед друг другом.                     (Он всегда делал это нежнее, чем следовало бы).                     Он — та самая открытая рана, к которой я тянусь грязными пальцами, чтобы вновь посыпать её солью и заработать сепсис.                     Мы занимаемся сексом и это словно битва на поле боя: сбитые костяшки, севший голос, слезы и мольба. Он умеет трахать так, как ни одно мужло с заброшенных, замызганных туалетов на окраине города, куда даже не дотягивается свет тусклых уличных фонарей.                     Рубен чувствует эти всхлипы и двигается ещё жестче, резче, больнее, потому что если он сейчас остановится, ему придется посмотреть мне в глаза. А он не вынесет того, что там увидит.                     Он достойно носит на спине глубокие борозды царапин из-под моих ногтей.              Пацаны его спрашивают «Это твоя девушка, брат?».              Они говорят с сальной ухмылкой: «Вот это она зверь в постели, да?».              Он улыбается и гордо кивает.              Его зверь сидит на цепи у него дома. Его зверь — собака Павлова натасканная на слезы и отчаяние.                     Когда мы трахаемся — это похоже на сражение. Мы выкрикиваем слова проклятий и любви в одном предложении и одним дыханием.              Трахаться с ним — это «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» в пустоту небес, потому что если бы Бог существовал, он бы уже нас разлучил.                     Он сцеловывает ненависть к нему с моих губ. И сплевывает мою любовь на пол.                     Наутро — саваном на мощные плечи в разводах от укусов ложится моя благодарность ему за то, за что ему следует просить прощения.                     Я смотрел как он уходит трахать своих девчонок.              Он говорил об этом мне в лицо.              А потом приходил ко мне посреди ночи:       — Они не умеют как ты.              Конечно, они не умеют как я.              Им всем хочется заниматься любовью.              А Рубен не умеет заниматься любовью.              Для него любовь — не всадить тебе перо под ребро и провернуть его на девяносто градусов.              Рубен отлучен от любви ещё с детства, как это делают с воцерковленными прихожанами.                     Он научился выгрызать себе любовь своими клыками и именно поэтому я хожу с его метками на плечах, ребрах и бедрах. И таким же способом помечаю зверя под человечьей шкурой, который все еще защищает маленького Рубена где-то там в мучительном воспроизведении его детства на задворках самоистязательного сознания мужчины.                     Он садится передо мной на колени и со слезами на глазах.              Кровь из носа у меня уже запеклась на подбородке, а левый глаз заплыл.              Он молится:              — Ты божественная красота, — говорит он.              — Я чертов дьявол, что так желает ее присвоить себе, — говорит он. — Слава богу, что Отец небесный не может сбросить меня в пучину ада прямо сейчас за мое вожделение и жадность.                     Он — ядущий мою плоть и пиющий мою кровь.                     Мы — бесконечный самоповтор, зацикленных желаний друг на друге.                     Если появиться в каком-нибудь гадюшном клубе, то с вероятностью того, что Солнце завтра встанет на Востоке, он разобьет кому-то лицо за то, что придурок позарился на принадлежащее ему.              И каждое изуродованное лицо в мою честь — это клятва его любви ко мне во веки веков, аминь.              Когда он разбивает нос мне и швыряет в стену — это высказанное мне признание в любви прямо в лицо.              Его любовь — упереть дуло пистолета в лоб, но не вынести мозги, которые ошметками бы разукрасили стену зала.              Его любовь — вывернуть лодыжку в драке, а потом осторожно внести в дом через порог и возложить на постель.                     Рубен — ядовитая руминация, выжигающая мозги хуже метамфетамина и крэка, который тебе продаст слащавый мальчишка в самом грязном блядюшнике Глазго.              После того, как ты трахнешь этого мальчишку, разделив на двоих наркоту, Рубен ворвется в заблеванный мужской туалет, сломает дверь в кабинку, а заодно и руку несчастному мальчику.                     Рубен — черное солнце моей жизни. Моя рана и мой яд.              Изувер души моей — моя любовь.              Я — амброзия для его соскобленной в порошок нежности, что переварилась под муками в бешенство.                     Мы — самоповторение боли, которую испытывали до нас и после.                     Мы достигаем вершины лишь тогда, когда в старом, закостенелом страдании находим ещё нечто живое, на стадии разложения и тычем туда пальцами, выковыривая гниль наружу и размазывая по остаткам чужеродной для нас нормальности.                     Рубен отучен от любви.                     Я — отучен от нормальности.                     Ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь во Мне пребывает, и Я в нем.                     И после — нет нас. Есть только наша боль.