Darkside of the Sun

The past can't hurt us if we don't look

Let's let it go, better if we fall in love with our eyes closed

Лифт двигался слишком медленно. Или так казалось молодому человеку, который сейчас просто желал покоя. Оставляя далеко внизу шум очередного вечера, который Майкл уже через несколько дней не смог бы вспомнить в подробностях. Таких вечеров за последние годы накопилось столько, что они давно начали сливаться в один бесконечный приём с одинаковыми лицами, одинаковыми улыбками и до тошноты одинаковыми разговорами. Менялись только названия отелей, города за окнами и люди, чьи имена появлялись на карточках и визитках. Он стоял в одиночестве посреди просторной кабины, прислонившись плечом к прохладной металлической стенке, и рассеянно наблюдал за цифрами над дверями. Красные огоньки сменяли друг друга с равнодушной точностью, словно отсчитывали не этажи, а годы его жизни. И почему-то именно сегодня эта мысль показалась ему удивительно горькой. Хотя бы здесь нет никаких толп надоедливых фанатов с не менее надоедливыми фотокамерами. Безмерно, Майкл уважал и обожал своих поклонников, но иногда они переходили всякие разумные границы. Вечер начался ещё несколько часов назад с благотворительного ужина, организованного людьми, чьи фамилии регулярно появлялись на первых полосах деловых журналов. За одним столом сидели продюсеры, владельцы звукозаписывающих компаний, известные артисты, политики, люди, которые привыкли влиять на судьбы других так же легко, как заказывать очередную бутылку дорогого вина. Майкл улыбался, поддерживал разговоры, благодарил за комплименты, смеялся в нужных местах и позволял фотографам делать снимки. Со стороны всё выглядело идеально. Со стороны его жизнь вообще всегда выглядела идеально. Иногда ему казалось, что окружающие любят именно эту версию его существования — ту, которую можно увидеть со сцены или на обложке журнала. Версию, которая никогда не устаёт, никогда не чувствует себя одинокой и никогда не задаётся вопросом, куда исчезает человек, когда выключаются прожекторы. Но сегодняшний вечер почему-то вымотал его сильнее обычного. Возможно, дело было не в людях. Не в разговорах. Не в необходимости вновь надевать на себя привычную маску вежливости. Возможно, он просто устал быть дорогим зрелищем. Устал от того, что его имя давно стало самостоятельным явлением, живущим отдельно от него самого. За столом весь вечер говорили о Майкле Джексоне. О феномене. О рекордах. О продажах альбомов. О контрактах. О турах. О влиянии на музыку. Люди произносили его имя десятки раз, и каждый раз ему казалось, будто речь идёт о ком-то другом. Будто настоящий Майкл остался где-то далеко позади, в другом времени, а его место занял образ, принадлежащий миллионам людей одновременно. Лифт плавно остановился. Двери бесшумно разошлись в стороны, выпуская его в длинный гостиничный коридор, утопающий в мягком золотистом свете настенных ламп. Здесь было тихо. Настолько тихо, что собственные шаги казались почти неприлично громкими. Он медленно двинулся вперёд, ослабляя на ходу галстук. Тот неприятно сдавливал шею весь вечер, но только сейчас Майкл осознал, насколько сильно устал. Напряжение тяжёлым грузом лежало на плечах. Болела спина. Ныло тело. Даже улыбка, которую он носил последние несколько часов, словно оставила после себя физическую усталость в мышцах лица. Какое-то необъяснимое тревожное предчувствие преследовало его с того самого момента, как двери лифта закрылись за спиной. Оно не имело ни формы, ни голоса, ни причины, за которую можно было бы ухватиться разумом, и всё же с каждой минутой становилось тяжелее, плотнее, словно медленно заполняло собой грудную клетку, не оставляя места для воздуха. Ему так хотелось увидеть ее снова, будучи мучаемым собственным же разумом, что он накануне утром так по-свински обошелся с девчонкой, которая вновь подарила ему надежду на нечто светлое и беззаботное. Просто сбежал, сославшись на плотный график и подготовку к мировому туру. Он знал, что она будет находиться в Далласе еще неделю, и потому оставил ей дубликат ключа, намекнув, что она может приходить, когда захочет. Когда Майкл наконец оказался у двери номера, пальцы дрогнули на ключ-карте сильнее, чем должны были после обычного утомительного вечера. Он попытался списать это на усталость, на бессонницу, на бесконечную череду приёмов, встреч и обязательных улыбок, которые высасывали из него силы куда быстрее любого концерта. Но тревога не исчезала. Она только росла. За окнами всё ещё шумел дождь, но здесь его голос казался приглушённым, словно мир остался по другую сторону стекла. Майкл остановился посреди комнаты и глубоко вдохнул, убеждаясь, что дверь плотно заперта, надеясь избавиться от странного ощущения, которое сжимало сердце всё сильнее. Казалось, ещё немного, и оно начнёт биться где-то в горле. Он собирался снять пиджак. Ослабить галстук. Налить себе воды. Сесть у окна и позволить этой бесконечной ночи наконец закончиться. А потом, возможно, найти Клэр. Провести с ней хотя бы несколько часов без музыки, без камер, без чужих взглядов, насколько это удастся возможным. Просто поговорить. Как раньше. Непозволительной роскошью как для него, так и для нее, летающей в модные столицы, покоряя подиумы ведущих Домов. Так, словно между ними не стояли годы, сцены, расстояния и тысячи несказанных слов. Мысль о ней появилась неожиданно мягко, делая тревогу только ощутимее. — Ру? — негромко позвал он в пустоту, что собственный голос показался чужим в окружающей тишине. Его интуиция явно играла злую шутку, намекая на ее присутствие здесь. Её пальто лежало на кровати небрежно, будто его сбросили наспех, не думая о порядке, и такая же небрежно раскрытая сумка. Из которой отчётливо выглядывали блистеры и пузырьки с таблетками неизвестного ему содержания, что даже пугала. Он не помнил и не знал, чтобы Ру что-то принимала. Неужели у нее были какие-то проблемы со здоровьем или что хуже? Следы присутствия были повсюду, но сама Клэр находилась здесь словно неуловимый, скользящий призрак. Брюнет замер посреди сумеречной комнаты, ловя тонкую полоску света сбоку. Тяжело вздыхая, напрягся, оборачивается, будто сейчас здесь восстанут мертвецы из его же музыкального клипа. Именно тогда сердце пропустило первый по-настоящему болезненный удар. — Клэр... — повторил он тише, – Ты тут? Шагнул в белизну просторной ванной комнаты, осознав, как сердце шумно ухнулось вниз и разбилось прямо о кафель. В критическом адреналине молодой человек бросился с места, будто в агонии моментально преодолев расстояние, не давая уродливым чертям отобрать жизнь хрупкого создания, буквально захлебывающегося сейчас в собственной крови. Скользкий кафель сбивает с ног, заставляя парня удержаться за края ванны, в котором уже томился его маленький, умирающий бутон, погруженный в багровую воду едва ли не полностью. Он даже не понял, с какой скоростью света подлетел к бледному, словно неживому манекену в длинном красном платье, шлейф которого растворялся, парил в воде. Тушь, вероятно от кристальной, мучительной и жгущей влаги, засохла на фарфоровом лице кривыми дорожками и томила в себе всю невысказанную боль закрытых век. – Боже... – ему не хотелось думать в этот момент о подступившему кому тошноты при виде стекавшей в воду крови, хлещущей из обеих запястий девушки, – Боже мой, что ты наделала?! Ты слышишь меня?! Он подхватывает ее на руки сразу же, борясь за хрупкую жизнь, с которой она была готова расстаться неминуемо. До одури пропитанный отчаянным страхом и непониманием, как можно помочь. Что предпринимать? Куда нести? Звонить 911? Охранникам? Кому, черт побери?! Ее голова так неестественно запрокинулась назад, когда Майкл попытался опустить бездыханное тело на свои колени и пару раз похлопать по серо-зеленой щеке, надеясь вернуть хоть какие-то признаки жизни. – Ты слышишь меня?! – отчаянные мелкие хлопки по щекам с надеждами нащупать пульс, – Очнись! Чистой, неподдельной паникой, леденящей рукой схватившей все чувствительные сплетения внутри. Он даже не видит ее лица, а легонько потрясти и подпереть влажный затылок боится, – Потерпи чуть-чуть, я прошу тебя... Ру. Я прошу тебя! Дурацкое, щемящее стальными цепями сердце прозвище сорвалось с его губ так хрипло, будто вместе с этим единственным словом наружу вырвалось всё то, что он годами держал под замком. Голос дрогнул и утонул в белизне ванной комнаты, не получив никакого ответа. Единственное, что он смог предпринять, это с дрожью надорвать отельные полотенца и перевязать ими девичьи запястья, хоть и молодой человек не умел оказывать первую помощь. Сердце билось где-то под самым горлом так сильно, что каждый удар отдавался болезненной вибрацией в висках. Майкл прижимал Клэр к себе, не замечая ни холода, ни промокшей одежды со следами крови, ни того, как дрожат собственные руки. Всё происходящее казалось невозможным. Неправильным. Настолько неправильным, что разум отказывался принимать реальность такой, какой она предстала перед ним несколько секунд назад. Ему хотелось проснуться. Хотелось моргнуть и обнаружить себя в лифте, в коридоре, на том бесконечном приёме среди людей в дорогих костюмах и ослепительных улыбках. Где угодно. Только не здесь. Только не рядом с ней. Такой тихой. Неправильно неподвижной, зная, что она и минуты сидеть на месте не могла. Такой пугающе далёкой, когда она рискует уйти навсегда прямо сейчас. Паника растекалась по венам стремительно, проникая под кожу, заполняя каждую мысль, каждое движение, каждый вдох. Проникала жжением, поселившимся внутри грудной клетки и медленно сжимающим сердце своими ледяными пальцами. Он смотрел на её побледневшее, кукольное лицо и чувствовал, как рушится что-то огромное. Карточный домик, лишившийся всех опор, его личная, оберегаемая от любой любопытной твари вселенная, ушедшая на темную сторону солнца. Больше, чем годы дружбы. Больше, чем любовь, в существовании которой он боялся признаться даже самому себе, убегая каждый раз в толпы своих поклонников, яро убеждая всех что они тоже его семья. Разрушался тот внутренний мир, где Клэр всегда была константой. Той самой точкой, к которой можно было мысленно вернуться из любой страны, любого тура, любого периода жизни. Она существовала в его памяти так же естественно, как существует линия горизонта, и убегала так же в недосягаемую темноту. Как существует дом. Как существуют простые детские эмоции, самые яркие и ничем не изуродованные. — Пожалуйста... Ру... Он сам не понял, что произнёс это вслух, чувствуя жжение в уголках глаз. Он не может опоздать. Не может! Слова путались. Мысли разбегались. Воздуха катастрофически не хватало. Надо что-то делать. Ему казалось, будто вся ванная комната постепенно уменьшается, сжимается вокруг них, превращаясь в тесную клетку, наполненную страхом настолько плотным, что его можно было почти увидеть и коснуться. — Мне нужна помощь, – Тишина на том конце провода мгновенно исчезла. — Что случилось? – явно с непониманием отреагировал Брэй. Майкл посмотрел на девушку у себя на руках. — Я прошу тебя, приезжай, – голос дрогнул впервые за весь разговор, — Пожалуйста. *** — Майки! Её голос разлетелся над лужайкой раньше, чем он успел увидеть её саму. Где-то за высокой травой что-то затрещало, ветки качнулись, и через мгновение из зарослей выскочила взъерошенная, с какими-то листьями в волосах, раскрасневшаяся от бега Клэр и такая стремительная, словно ни одна сила в мире не могла заставить её двигаться спокойно хотя бы пару минут подряд. Русые волосы выбились из неаккуратного хвоста и теперь прилипали к щекам, а на коленке красовалась свежая царапина, происхождение которой она наверняка не смогла бы объяснить. Она неслась через залитую солнцем лужайку с такой уверенностью, будто владела всей этой землёй от горизонта до горизонта. Майкл наблюдал за ней с вершины невысокого холма, сидя прямо в траве и обхватив руками колени. Рядом валялась потрёпанная книга о Питере Пэне, которую они читали уже, наверное, в десятый раз за лето, и пакет с печеньем, который он стащил из кухни перед уходом из дома. Клэр подбежала почти вплотную и остановилась только тогда, когда дыхание начало сбиваться. — Я тебя везде ищу! Эй! — Везде — это где? — Везде. — Очень конкретно. — Майкл, не умничай! Он не выдержал и рассмеялся. Наверное, именно за это он обожал её больше всего. Рядом с Клэр невозможно было оставаться серьёзным слишком долго, хотя он и не хотел этого. Дома его и так заставляли быть слишком серьёзным для мальчишки десяти лет, а отец зорко следил за тем, чтобы все было как надо. Репетиции, выступления, снова репетиции с братьями, даже если пришлось отложить школу на второй план. Однако эта непоседливая и юркая худощавая девчонка обладала удивительной способностью превращать любой день в приключение, даже если приключением становилась обычная прогулка через пустырь за районом. Она могла полчаса рассказывать о странной форме облака, спорить с птицами, потому что была уверена, что они её понимают, или с абсолютной серьёзностью убеждать его, что где-то неподалёку обязательно существует вход в Неверленд. Майки верил, что почему-то рядом с ней такие вещи переставали казаться глупыми. Клэр вообще появилась в его жизни неожиданно. Её семья перебралась в Америку из Австралии за несколько лет до этого, и поначалу она казалась чужой для всех соседских детей. Слишком шумной, странной и с непонятным диалектом, больше похожим на какой-то инопланетный язык. Ей приходилось учиться всему заново. Она говорила быстрее остальных. Смеялась громче остальных. Постоянно задавала вопросы, на которые взрослые обычно не хотели отвечать. А ещё никогда не сидела на месте. Даже сейчас, пока Майкл сидел рядом, она успела поднять с земли какой-то гладкий камень, покрутить его в пальцах, отбросить в сторону, поправить волосы, перевернуться колесом, кинуть мяч в траву, принести его обратно и снова сесть, предавшись сказочной вселенной. — Ру, – с улыбкой ехидства прищурился мальчишка, косо глядя на ее цветастое платьице. Клэр моментально повернула голову, будто ее только что оскорбили. — Не называй меня так. — Но это ты, – настаивал он. — Нет! — Именно ты. – Да почему именно Ру?! Она закатила глаза. Этот спор длился уже почти месяц. Однажды они нашли старую книжку про Винни-Пуха, и Клэр почему-то весь вечер читала вслух главы про Крошку Ру и его маму Кенгу, изображая его голос настолько нелепо, что Майкл тогда смеялся до слёз. А потом внезапно понял, что это прозвище идеально подходит месту ее происхождения и неусидчивости во всем и везде. Вечно прыгает с места на место, вечно задаёт вопросы и появляется неожиданно, как в страшилках. Сходство показалось настолько очевидным, что он начал называть её Ру буквально со следующего дня. И с тех пор не переставал. — Ты знал, Майки, что ты ужасный человек? – совершенно с серьезной обиженностью сложила она руки на груди. — Потому что придумал тебе "идеальное" прозвище? – подтрунивал мальчишка в их шалаше у старого дерева, наводя фонарик на цветные книжные иллюстрации. Это было их любимым местом отныне и навсегда, куда даже мог забегать соседский Шкиппер. — Потому что продолжаешь его использовать. — Ру. — Майкл. — Ру. Она потянулась за пучком травы, явно намереваясь запустить его в него в знак «мести», но не успела. Порыв ветра прошёлся по лужайке, заставив траву зашуметь волнами. Они оба невольно замолчали. Где-то далеко зашумели шаги вперемешку со взрослыми голосами. – Клэр, иди сюда! Я кому сказал! Что-то почти незаметно изменилось в лице Клэр, будто она была готова идти на казнь. Ее отец тоже был не подарком и порол дочь за любую оплошность, начиная с оценки по предметам в школе и заканчивая тем, что дружба с этими «Выскочками Джексонами с 23 авеню» до добра не доведет. Майкл заметил это сразу, предварительно взяв ее за руку в знак поддержки. А она говорила, что все в порядке. Дома у неё снова были крики. Что она спуталась с этим «черным бедняком» и этому надо положить конец, отправив в другую школу-пансионат. Дома у него снова были требования. Замечания. Репетиции. Вечно недовольный и деспотичный Джозеф, который использовал собственных детей для заколачивания бабок. Разговоры, после которых хотелось оказаться где угодно, только не там. Наверное, именно поэтому они так быстро подружились. Не потому что были похожими, а потому что оба слишком рано научились искать место, где можно спрятаться от взрослых. — Пойдём? — однажды тихо спросила Клэр, глядя куда-то в сторону лесополосы. Пока никто не видел. Туда, где между деревьями скрывался их шалаш, который они отважно называли своим Неверлендом. Майкл посмотрел на неё, а затем на растрёпанные светлые волосы, на веснушки и действительно считал ее чем-то особенным, не таким как он и его братья и старшая сестра. На взгляд человека, который был ещё ребёнком, но уже знал, что иногда мир бывает слишком тяжёлым. Иногда она засыпала, положив голову ему на плечо, и фонарик медленно гас, пока батарейки не сдавались первыми. Только позже, много лет спустя, когда свет станет слишком ярким, а мир слишком громким, яркие воспоминания приходили в его голову именно такие. Не сцена, не аплодисменты, не тысячи голосов, которые научились произносить его имя как молитву, а маленький круг света в шалаше за их районом, где двое детей пытались спрятаться от тяжелого, взрослого мира. Темнокожий мальчишка просто ждал её там, где темнота становилась чуть мягче от старого дерева и веток, сплетённых в хрупкое укрытие, которое они почему-то называли своим Неверлендом. — Ты опять пришёл раньше, так нечестно, — шептала она, опускаясь рядом. — Все честно, я не приходил раньше. Я просто не уходил, — отвечал юнец, не отрывая взгляда от книги с цветными иллюстрациями. Русоволосая девчушка с глазами цвета неба всегда усмехалась, будто это была шутка, которую он повторял слишком серьёзно. Снаружи мир жил своей жизнью. Шумом, голосами, шагами взрослых, которые не умели говорить тихо. А внутри их шалаша помещалось что-то совсем другое: страницы «Питера Пэна», дрожащий свет фонарика и уверенность, что если не смотреть слишком долго вперёд, можно остаться здесь чуть дольше, чем разрешено. — Ты правда думаешь, что Питер Пэн мог летать? — спрашивала Клэр однажды, сонно, уже почти не слушая ответ. — Думаю, — наконец сказал мальчишка, — что он просто очень не хотел падать. Она тихо фыркнула, устраиваясь удобнее у его плеча, невольно вздрагивая, что в свободной руке у него сопит домашняя крыса. Он считал животных своими друзьями, и она даже не считала это странностью. Точнее, его маленькой, личной странностью, которая имела место быть. Пауза повисала между ними легко, как пыль в луче фонарика в их крохотном шалаше. — Майкл, — шептала она уже сквозь сон, — если ты когда-нибудь улетишь… ты ведь вернёшься? Он не сразу понимал, что ответить. Слишком взрослый вопрос для места, где они прятались от всего взрослого. — Я не хочу улетать, — говорил он наконец и прижимался щекой к ее макушке. И чуть тише, почти себе: — Я просто не знаю, как остаться. Фонарик начинал гаснуть. Мир сужался до дыхания, до тепла рядом, до страниц, которые уже не читались, а просто существовали, даже когда им уже было по пятнадцать и Клэр пыталась отвадить от себя первого нерадивого ухажера. Она знала, на кого смотрели ее глаза. Даже спустя несколько лет, когда его имя будет звучать из каждого динамика, а её лицо — смотреть с обложек журналов, он всё равно будет возвращаться не туда, где его называли легендой. А сюда, в темноту за домами и волшебный, дрожащий свет и Неверленд. В тихое «ты вернёшься?», на которое он так и не научился отвечать по-настоящему. *** — Давление восемьдесят на шестьдесят, группа крови вторая, агглютиноген А, необходимо переливание. Подготавливаем. Пульс нестабильный. Голоса врачей растворялись где-то впереди вместе с экстренно поступившей пациенткой, стремительно исчезавшей за поворотом длинного больничного коридора в чужих руках. Майкл шёл следом машинально, почти не ощущая собственных ног, будто всё его сознание оказалось приковано к бледному лицу девушки, лежавшей под белой простынёй. Свет больничных ламп беспощадно выбеливал её кожу, подчеркивая ужасающие круги под глазами. Она всегда казалась ему удивительно живой, даже когда молчала. Даже когда засыпала у него на плече. Даже когда просто смотрела в окно, думая о чём-то своём. Позади стоял Брэй, наблюдая за тем, как сутулящаяся спина парня кренится ниже и ниже, словно лишаясь опоры. Он впивал пальцы в кулаки до боли, до молящего зова чтобы все непременно обошлось. Она не могла уйти так внезапно. В ней всегда присутствовало какое-то внутреннее движение, словно маленькое течение под тяжелым камнем, которое продолжалось несмотря ни на что. Сейчас даже оно пропало, сменившись замогильной, белой тишиной. Майкл остановился посреди коридора, не сразу осознав, что всё кончилось настолько быстро. Ещё несколько минут назад он держал её на руках, чувствуя, как намокает его собственная рубашка, а теперь между ними оказались стены, медицинские приборы и люди, которым он был вынужден доверить самое дорогое, что когда-либо появлялось в его жизни. Он медленно опустился в кресло возле дверей, ожидая любого исхода, способного пошатнуть его собственный мир в два счета. Оказался подвешенным в какой-то неестественной пустоте. За свою жизнь Майкл бывал в больницах бесчисленное количество раз, особенно помнил детские отделения с рисунками солнышек, жирафов, деревьев на стенах. Помнил маленькие ладошки, тянувшиеся к нему за автографом, детей, которые улыбались ему даже тогда, когда сами едва находили в себе силы поднять голову с подушки. Он жертвовал миллионы долларов на оборудование, новые корпуса, программы лечения. Иногда ему казалось, что если у него есть возможность хоть немного уменьшить чужую боль, он обязан это сделать. Возможно, потому что сам слишком хорошо понимал, как выглядит страдание. Возможно, потому что с детства мечтал исправить хотя бы часть несправедливостей этого мира. А сейчас, сидя под холодным светом больничных ламп, он впервые по-настоящему почувствовал собственное бессилие, потому что все деньги, которые он когда-либо заработал, все стадионы, все рекорды не могли открыть двери операционной быстрее. Не могло заставить сердце Клэр биться увереннее и быстрее, вернуть несколько потерянных минут и уж точно ответить на вопрос, который снова и снова всплывал в голове с мучительной настойчивостью. Почему он не заметил раньше? Майкл медленно провёл ладонями по лицу, прогоняя от себя словно нежелательное наваждение, застлавшее разум. Его память играла злую шутку и подкидывала совершенно другие картинки, до хватки, щемящей сердце. Маленькую, веснушчатую девчонку, которая умудрилась содрать коленку так сильно, будто собиралась выиграть соревнование по самым драматичным детским травмам. Тогда она рыдала так отчаянно, словно ей предстояла ампутация. А он сидел рядом и убеждал её, что через неделю от раны не останется даже следа. Разумеется, его узнали почти сразу. Подобные вещи вообще редко удаётся скрыть, особенно когда человек вроде Майкла Джексона появляется среди ночи в частной клинике и несколько часов подряд не отходит от дверей операционной. Сначала это были лишь осторожные взгляды, которыми обменивались сотрудники у поста медсестёр. Затем появились приглушённые разговоры, быстро обрывавшиеся всякий раз, когда он поднимал голову. Кто-то наверняка уже успел рассказать коллеге из соседнего отделения. Кто-то пытался убедить себя, что ошибся и что это какой-нибудь подражатель. Кто-то просто наблюдал издалека, не решаясь подойти. В другое время Майкл бы это заметил. Возможно, даже постарался бы сгладить неловкость, улыбнувшись кому-нибудь или перекинувшись парой слов с детьми, если бы речь шла о детском отделении. За годы благотворительных визитов он слишком хорошо изучил устройство подобных мест. Больницы никогда не были для него чужой территорией. Он бывал в них чаще, чем многие могли представить. Навещал детей после операций. Проводил часы возле кроватей пациентов, которым хотелось хотя бы ненадолго забыть о боли. Финансировал новые корпуса, оборудование, программы лечения. Ему всегда казалось неправильным существование мира, в котором ребёнок вынужден учиться жить со страданием раньше, чем научится кататься на велосипеде или читать любимые книги самостоятельно. Если у него были деньги, влияние и возможность что-то изменить, значит, этим следовало пользоваться. Он действительно верил в это, разбиваясь о скалу нынешнего момента. И был уже не как человек, способный помочь, не величайший благотворитель, а просто испуганный, загнанный мальчишка, который сидел под холодным светом больничных ламп и понимал, что не может сделать абсолютно ничего. Даже когда врачи наконец закончили операцию и перевели Клэр в реанимационное отделение, облегчение оказалось слишком хрупким, чтобы на него можно было опереться. Ему вежливо объяснили правила, что сейчас доступ ограничен и состояние мисс Моррисон все еще близко к критическому несмотря на все принятые меры стабилизации. Что существовали внутренние протоколы, медицинские предписания и еще какая-то хрень, по которой пациентам требовался покой. — Послушайте, — тихо произнёс он, проведя ладонью по лицу. — Я понимаю каждое ваше слово. Правда понимаю. Но если она откроет глаза и если это случится сегодня, завтра или через час... ей нужен будет кто-то рядом. Собственный голос казался ему чужим, глухим и надломленным. Врач что-то ответил и объяснил состояние пациентки. Начал говорить о тяжёлой кровопотере, о сильнейшем истощении организма и необходимости дальнейшего наблюдения. А потом последовали другие слова. Незнакомые. Тревожные. Слова, которые Майкл невольно запоминал, хотя совершенно не хотел их слышать. Антидепрессанты. Седативные препараты. Хроническая тревожность. Длительный курс медикаментозной поддержки. Возможные осложнения ввиду ее запущенного состояния и измождения. Он слушал и чувствовал, как внутри медленно поднимается совершенно новое чувство страха, потому что речь шла не о едином событии, а об их целой цепочке, месяцах, возможно и годах, которыми Моррисон готовилась к этому моменту. О чём-то, что происходило у него на глазах и осталось незамеченным. Он знал Клэр почти всю свою жизнь. Знал ее голос лучше собственного, ее привычки, любимые книги, непременно с счастливым финалом, страх темноты в детстве, привычку грызть внутреннюю сторону щеки, когда она нервничала. Ее смех, ее упрямство, способность прятать боль за улыбкой, а здесь внезапно оказалось, что существовала ещё какая-то часть её жизни, о которой он ничего не знал. Часть, где она принимала всю эту таблеточную дурь и просыпалась по утрам с тревогой. Где, возможно, плакала в одиночестве и постепенно училась исчезать изнутри, продолжая при этом выходить на подиумы, позировать для фотографов и улыбаться объективам камер так убедительно, что весь мир продолжал считать её счастливой женщиной. Пока кто-то говорил о лечении, о прогнозах и восстановлении, Майкл всё смотрел через стекло на неподвижную фигуру в палате с перевязанными тонкими, словно две тростинки руками и думал лишь о том, что впервые за много лет отдал бы всё, что у него есть, за возможность услышать от неё хотя бы одно слово. Даже если этим словом окажется очередное упрямое. «Я в порядке». *** – Голову чуть выше, вот так... прекрасно. Нет, взгляд не уводим. Смотри прямо в объектив. Ассистентам поднять реквизит. Правее, ещё немного правее. Отлично, держим. Голос из-за объективов и мониторов доносился до Клэр будто издалека, хотя между ними было не больше нескольких метров. К концу съёмочного дня подобное случалось всё чаще. После десятого часа под софитами человеческая речь постепенно превращалась в неразборчивое завывание, разносимое эхом стен, а тело начинало существовать отдельно от сознания, двигаясь по памяти и многолетней привычке. Она уже не думала о том, куда повернуть плечо или под каким углом приподнять подбородок. Не думала о положении рук, о выражении лица, о том, как падает свет на скулы и как это будет выглядеть в кампейне. Всё это давно стало частью её профессии настолько же естественной, как дыхание. Очередная вспышка на мгновение ослепила её, затем ещё одна. И ещё. За объективом кто-то остался доволен результатом. Послышались короткие реплики, шелест бумаги, приглушённые обсуждения будущей рекламной кампании. Кто-то называл цифры контрактов, говорил о продажах, рассуждал о том, как сильно вырастет узнаваемость бренда после публикации новой съёмки. Они говорили о ней так, словно её не существовало в комнате и она уже давно превратилась в изображение. В удачный коммерческий проект и в лицо, способное приносить прибыль. Иногда Клэр казалось, что индустрия моды обладает странной способностью постепенно стирать человека изнутри, оставляя вместо него красивую оболочку, которой восхищаются миллионы людей. Её называли музой дизайнеров. Её фотографировали лучшие фотографы мира. Её появление на подиуме обсуждали модные журналы от Парижа до Нью-Йорка. Молодые модели завидовали её карьере, журналисты писали о её дисциплине почти легенды, а агенты называли её одной из самых востребованных женщин индустрии. Никто не писал о том, что иногда она засыпала сидя и питалась одним кофе между перелетами. Что в некоторые дни сил хватало только на то, чтобы добраться до кровати в очередном гостиничном номере. Что весы и замеры давно превратились в предмет почти религиозного ужаса, перед которыми требовалось скрещивать пальцы и молиться, дабы ни один лишний фунт не заставлял нервничать менеджеров. Что каждый недосып сначала подвергался критике, а впоследствии - тоннам масок и косметических средств. Мир любил красивых женщин. Особенно тех, чья красота доставалась им дорогой ценой. Когда съёмка наконец закончилась, за огромными окнами павильона уже давно стемнело. Люди начали расходиться, собирая оборудование и обсуждая планы на следующий день. Клэр почувствовала то знакомое опустошение, которое всегда приходило после крупных проектов. Не облегчение, а именно опустошение. Будто кто-то постепенно вычерпал её до самого дна и теперь внутри осталось только желание оказаться в тишине. Она мечтала снять неудобные туфли, меньше размера на полтора точно, стереть с лица макияж и хотя бы несколько часов не слышать собственное имя. В воздухе всё ещё висел сладковатый запах косметики, лака для волос и дорогих духов, которыми был пропитан каждый сантиметр этого мира. Она была просто уставшей девочкой с нестерпимой дрожью в руках и сигналом alarm в поджилках. Именно поэтому чужое присутствие она почувствовала не сразу, как и руку, которая коснулась её локтя с такой уверенностью, будто давно имела на это право. Клэр остановилась. Медленно обернулась. Мужчина был старше её почти вдвое. Один из тех людей, чьи имена обычно печатают мелким шрифтом в конце контрактов, но чьё влияние ощущается на каждом этапе работы. Она видела его раньше. На показах. На закрытых мероприятиях. На ужинах после съёмок. Он всегда производил впечатление человека, который привык получать желаемое слишком быстро и слишком легко. Какая-то шишка из менеджмента, явно порой прилегающая к нечистым делам. Улыбка на его лице казалась доброжелательной лишь на первый взгляд, скрывая мерзотную, неприятную подоплеку. — Долгий день, да? Клэр вежливо кивнула, надеясь закончить разговор прежде, чем он начнётся. – Простите, я направляюсь в апартаменты. Но мужчина не уходил, а наоборот посмотрел с каким-то ехидством, еще специально подобрав момент, когда ассистенты и агенты продакшена уйдут из студии. Наоборот. С каждым новым словом сокращал дистанцию между ними всё больше. Она чувствовала этот тяжелый взгляд, поселяющий тяжкий ком внутри. Оценивающий. Будто её изучали не как человека, а как вещь на витрине и он мысленно уже решил, сколько она стоит, что может себе позволить. Внутри медленно поднималось знакомое чувство. Не страх. Страх был бы проще. Это было унижение. То самое унижение, которое приходилось проглатывать слишком многим женщинам вокруг неё, чтобы не лишиться работы, контракта или приглашения на следующий сезон. Когда его пальцы вновь коснулись её руки, Клэр резко отступила назад. Стена за спиной встретила прохладой, означающей, что ей некуда бежать. Она даже не заметила, как оказалась прижатой к ней, как кукла в глянцевой фабричной упаковке на парадной полке в магазине. — Я сказала, уберите руки. Мужчина усмехнулся не потому что не услышал, а потому что услышал прекрасно и решил, что её слова не имеют значения. — Не нужно устраивать драму. От его голоса её буквально затошнило. — Я сказала. Уберите. Руки. Каждое слово прозвучало отчётливо. Но вместо раздражения на его лице появилось что-то ещё хуже. Снисходительность. Недовольство. Будто перед ним стоял капризный ребёнок. — Малыш, если ты хочешь не оказаться забытой через пару сезонов, надо быть более сговорчивой и иногда полезно помнить, кто принимает решения. Уперлась тонкими ладошками в массивные плечи, мысленно ища хоть какую-то вещь, чтобы загасить этого типа, и пусть на нее потом спустят всех собак. – Дайте мне пройти, – она жалела о своей физической слабости. В этот момент как никогда. О необходимости постоянно быть красивой, удобной и благодарной. О необходимости снова и снова доказывать право на собственные границы. – Я сказал заткнись! – в секундном порыве она видит, как нездорово меняется выражение его лица перед тем, как ее мир поплыл бензиновыми пятнами. И она влетает в ближайший столик, где стояло оборудование, путаясь в дезориентации и усталости, сковавшей все тело. На котором уже покоились эти мерзкие руки. Ей нужен был чертов ксанакс и хрипловатый смех по телефону, который если везло, она брала в руки от силы два раза в неделю от занятости и вечной смены часовых поясов. – Ру, ты где пропала? Надеюсь, все хорошо? – Все хорошо, Майки, – мысленно отвечала она под ледяным душем, забившись в угол. Врала ему, себе, всем вокруг, движимая несокрушимым желанием проглотить весь запас ксанакса за раз и умереть от передозировки. Лишь бы он не увидел такого позора и не узнал, кем стала его девочка с глазами цвета неба. *** — Не смотри на меня так. Клэр произнесла это с улыбкой, но Майкл слишком хорошо её знал, чтобы не услышать за этими словами смущение. Они стояли среди людей, музыки, света и бесконечных разговоров на закрытом мероприятии после номинации, однако всё происходящее вокруг постепенно теряло очертания, словно кто-то медленно убирал лишние декорации, оставляя только самое важное. — Как именно? — с легким ехидством спросил он. — Будто увидел какое-то привидение. — Тогда это будет самое красивое привидение из всех, что я видел. Может, я даже захочу снять тебя в своем новом клипе. А вообще, я невероятно рад видеть тебя здесь, Ру. Она покачала головой и тихо рассмеялась, опуская взгляд в бокал. Иногда ей казалось, что годы сделали Майкла только опаснее. Не внешне. Не той красотой, о которой писали журналы и говорили поклонники. Опаснее становилась его способность видеть её насквозь. Замечать то, что она прятала даже от самой себя. Поэтому она поспешила перевести разговор. — Ты сейчас только что угрожал мне? – тряхнула русоволосой копной она, чем стала еще больше похожа на какую-то голливудскую звезду. – Чем? – Сняться в твоем клипе и окончательно быть затем разорванной на кусочки? Майкл усмехнулся и покачал головой. — Нет, этого я постараюсь не допустить, моя маленькая Ру. Клэр некоторое время молчала, разглядывая его лицо так внимательно, будто пыталась отыскать в нём что-то очень старое и дорогое. — Но, думаю это было бы замечательно, ты ведь всегда был тем еще фантазером. На этот раз уже он отвёл взгляд. Редкий случай. Почти невозможный. Она заметила это и улыбнулась ещё шире. — Смотри-ка. Засмущался. — Я не смущаюсь, – запротестовал брюнет. — Конечно. — Ру. — Майки. Их имена прозвучали почти одновременно, как всегда когда они начинали о чем-то спорить. На мгновение повисла тишина, какая появляется между людьми, давно переставшими бояться молчать рядом друг с другом. Майкл посмотрел на шумный зал, на очередного фотографа, уже начинающего пробираться в их сторону через толпу гостей, после чего устало выдохнул. — Скажи честно. — Что? — Если мы останемся здесь ещё на час, ты не начнёшь бросаться в людей бокалами? — На час? – она задумалась, — Пожалуй, сорок минут это максимум на который я способна. Он рассмеялся. Негромко, но совершенно искренне, что именно этот смех окончательно напомнил ей того Майки, которого она знала всю жизнь. Человека, рядом с которым она почему-то всегда чувствовала себя дома. — Тогда нам определённо пора уходить. — Наконец-то разумная мысль. Но как же... Он протянул ей руку. – Я поставлю в известность кого нужно и все будет в порядке, поверь. И хотя жест был почти шутливым, Клэр всё равно вложила в неё свою ладонь, смотря на кудрявый затылок впереди себя. Просто потому, что хотела этого больше всего на свете и больше всего в своей безумной, скоротечной и бездарной жизни. Когда за ними закрылась дверь гостиничного номера, мир наконец остался снаружи и тяжесть вечера будто упала с плеч. Моррисон было приятно находиться в легкой опьяняющей эйфории от шампанского, совсем крошечной, но этого было достаточно. Майкл наблюдал за этим с улыбкой, прислонившись плечом к стене, и вдруг поймал себя на мысли, что не видел её такой расслабленной уже очень давно. Она повернулась к нему и замерла. На этот раз между ними не было ни толпы, ни расстояний, ни необходимости прятать взгляд за шутками. Только тишина. Странная, почти болезненная нежность, выросшая из дружбы, пережившей детство, юность, славу, чужие города и бесконечные расставания. Клэр смотрела на него долго, дольше чем кто-либо из всех присутствующих ранее, словно впервые позволяла себе не отворачиваться от очевидного. Молодой человек вдруг понял, что больше не хочет превращать свои чувства в осторожные намёки и недосказанности, обуреваемый острым желанием обнять ее. Ведь он мог видеть насколько она в этом нуждается и какую защиту в этом видит. Слишком много времени уже было потеряно, несмотря на их обоюдное рвение болтать по телефону между Лос-Анджелесом и Миланом в бешеной круговерти обязанностей и дел. Слишком много слов так и осталось непроизнесёнными. — Ру... – когда она подошла ближе, остановившись совсем рядом, он почувствовал не волнение и даже не счастье, а скорее облегчение. Будто после долгой дороги наконец нашёл место, куда всё это время шёл. Её глаза сразу поднялись к нему. Свет они так и не зажгли, предпочтя остаться в этой сумеречной темноте, познавая друг друга заново. По слабым отблескам улицы, проникающим сквозь шторы. — Что? Он улыбнулся. — Ничего. Девушка покачала головой. — Ты всё такой же. — И ты всё такая же. Не как шутка, пока в глазах не начали переливаться целые миры, обращенные в темные, уже как-то нешуточно смотрящие на нее омуты. Целые созвездия, где каждая звезда была готова упасть ей в руки. – Майкл... – чувственно шептали ее губы куда-то в лацкан его пиджака. Она будто и сейчас хотела скрыться в этой темноте вместе с ним как плотным одеялом. Похожим на небо, где есть только их космические тела. Их общая темная сторона солнца, совершенно секретная и недоступная ни для кого. Он будто убеждается в этот момент, что барьеров больше нет. Нет же? Тянется навстречу, позволяя трепещущей нежности обуять себя с головой, захватить все естество и закрыться где-то там, с внешней стороны на стальной замок, похожий на тот, что брошен в глубины океана. Девушка захлебывается ей, тянется на носочки, касаясь спиной холодной стены в номере и совершенно точно ловит ответные вибрации. Что скучают именно так, с привкусом чужой, навязанной жизни, которую хочется свернуть в один большой мешок и выбросить в окно. Майкл осторожно просит разрешения в немой патоке зайти дальше, размыкая зефирные, сладостные губы багрового от отчаянных поцелуев оттенка. Каких-то просящих, молящих, что ему не совсем нравится такой мотив. Надеялся, что никакие немые зрители не смотрят на них сейчас, пока ее пальцы в до безумия приятном, уже давно забытом жесте вплетаются в темные, забавные кудри, что он недавно отрастил. Осторожно обнимал её, подхватывая легкое, словно пушинка тело, прижимая к себе так, словно пытался удержать не человека, а целую эпоху собственной жизни. Сознание нарочно цеплялось за последние обрывки сна, не желая возвращаться в утро, которое уже осторожно пробиралось в номер сквозь тяжёлые гостиничные шторы. Ещё несколько секунд она лежала неподвижно, уткнувшись щекой в подушку и слушая ту редкую тишину, которая приходит после по-настоящему счастливой ночи, когда они оставили там настоящих себя. Ей казалось, что стоит лишь протянуть руку, и она снова коснётся его, почувствует под ладонью тепло знакомой кожи, услышит негромкий голос, который ещё вчера растворялся где-то совсем рядом, заставляя её смеяться сквозь слёзы счастья и верить в вещи, в которые она давно перестала верить. Именно поэтому она не открывала глаза сразу, позволяя себе несколько лишних мгновений прожить внутри этой хрупкой иллюзии, пока реальность ещё не успела заявить о себе в полный голос. Что рядом ждет то, что ей удастся дотянуться только до одиночества и простыня рядом оказалась холодной. Именно такой, какой становится ткань, если человек ушёл уже давно. Клэр медленно открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, не позволяя себе думать ничего лишнего. Майкл мог спуститься вниз. Мог отвечать на звонок. Мог уехать на встречу. Его жизнь всегда напоминала бешено вращающийся механизм, который не останавливался даже ночью, и она знала это лучше большинства людей на свете. Она столько лет наблюдала за тем, как его разрывают на части гастроли, интервью, съёмки и бесконечные обязательства перед целым миром, что давно привыкла делить его с этим миром. И сама такой была. Но почему тогда сердце вдруг сжалось именно сейчас? Почему воздух в комнате начал казаться таким тяжёлым? Почему внутри, там, где ещё совсем недавно разливалось спокойствие, начала медленно подниматься знакомая ледяная волна, словно ее снова предали и выкинули? Она поднялась с кровати и прошла через номер, сама не понимая, что именно надеется найти. Возможно, брошенный пиджак. Возможно, звук воды за дверью ванной. Возможно, хоть какой-нибудь след его присутствия, способный убедить её, что ничего страшного не произошло. Однако номер встретил её пустотой, настолько аккуратной и безупречной, что от неё становилось не по себе. Моррисон опустилась на край кровати и обхватила себя руками так, словно пыталась удержать что-то рассыпающееся внутри собственной груди. Вчера ночью ей показалось, что между ними наконец исчезло последнее расстояние, которое они годами выстраивали сами, боясь испортить то драгоценное и хрупкое, что связывало их так давно. Ей показалось, что впервые за долгие годы она перестала стоять на пороге чужого счастья и наконец позволила себе войти внутрь. Снова недостаточно хороша. Снова не та, ради которой остаются. Снова одна. От этой мысли пальцы начали мелко дрожать, а дыхание сбилось настолько незаметно, что она поняла это лишь тогда, когда пришлось сделать несколько глубоких вдохов подряд. Внутри поднималась знакомая паника, похожая на тёмную воду, медленно заполняющую помещение через едва заметную трещину. Она знала это состояние слишком хорошо. Знала, как оно развивается. Знала, что будет через десять минут, через полчаса, через час, если позволить ему разрастись. Поэтому взгляд сам нашёл сумку, лежащую на прикроватной тумбе, где лежало нужное решение в медикаментозной оболочке. Именно там. Всегда там. На случай особенно тяжёлых дней. На случай моментов, когда собственная голова становилась самым страшным местом на земле. *** – Ты бы его видела, Ру… ты бы точно сказала ему, что это невозможно. Майкл произнёс это почти шёпотом, чуть наклонившись к её руке, которую он держал так аккуратно, будто боялся даже случайным движением причинить ей боль или разбудить не ту тишину, что жила сейчас в этом ужасном помещении, где все напоминало о тонкой грани между жизнью и смертью. Он не был уверен, что она слышит, и, если честно, давно перестал ждать реакции, но продолжал тихо говорить не из надежды, а из упрямой привычки быть рядом через голос, через присутствие, через эти маленькие истории, которые в обычной жизни ничего бы не значили, но здесь вдруг становились способом удержать её в реальности. Имя сорвалось мягко, почти неосознанно, как всегда бывало раньше, и в этом простом звуке было больше близости, чем во всех громких словах, которые он когда-либо произносил. Он провёл большим пальцем по её холодной руке, ощущая, как неравномерно, но всё же есть жизнь где-то под поверхностью кожи, в этом крошечном подтверждении цеплялся сильнее, чем хотел признаться даже себе. — Я думал, ты посмеялась бы, если бы услышала это, — добавил он тише, уже без улыбки, будто разговор постепенно терял лёгкость и уходил куда-то глубже, — ты всегда смеялась там, где я пытался быть серьёзным, помнишь? Ответа не было, только ровное, тихое дыхание аппаратов, и он на секунду опустил взгляд, будто эта тишина могла быть ответом сама по себе. За дверью слышались приглушённые шаги, обрывки голосов, где снова проскальзывало то самое слово, от которого у него внутри всё сжималось — врачи говорили тихо, слишком профессионально, слишком осторожно, как будто речь шла не о человеке, а о состоянии, которое можно описать сухими терминами и перевести в план действий. Он замолчал, словно сам испугался того, как близко подошёл к мысли, которую не хотел формулировать. Пальцы её оставались в его ладони, холодные, но настоящие, и он наклонился чуть ближе, опуская лоб почти к её руке, не отпуская, не отстраняясь, позволяя себе просто быть здесь, даже если это “здесь” пока не отвечало ему. — Я рядом, слышишь? — сказал он тише, чем дыхание. — Даже если ты не отвечаешь. Даже если ты просто… здесь. Он не заметил, как усталость постепенно размыла границы бодрствования, как голос стал прерывистым, как мысли начали путаться, и в какой-то момент просто остался сидеть, всё ещё держа её руку, с опущенной головой, где сон пришёл не как спасение, а как тихое продолжение ожидания. Того, что она открыла глаза. Первое, что она увидела, была его ладонь, всё ещё удерживающая её пальцы с той самой осторожной настойчивостью, с какой держатся за то, что боятся потерять навсегда. Знакомую кудрявую макушку, приютившуюся где-то у локтя. Она не сразу повернула голову. Только тихо вдохнула, будто проверяя, реальность ли это или ещё одно возвращение из темноты. Или она уже в ином мире. — Майки… Он вздрогнул во сне не сразу, будто сам мир не хотел резко разрушать этот момент, а потом медленно поднял голову, не понимая сначала, где находится, пока взгляд не зацепился за её глаза. В которых отражалась вселенская надежда и белела кристальная влага, поселяющаяся между ресниц. Пожалуй, трудно было бы назвать кого-то самым счастливым человеком в подобной ситуации, но она верила в то что сейчас – это именно она . И он тоже. *** Клэр не заметила, в какой момент перестала смотреть на звёзды. Месяца два она не видела ничего кроме белого потолка над собой. Они всё ещё медленно плыли по деревянному потолку, рассыпаясь серебристыми бликами по стенам, по старым книгам, по складкам пледа, который был заботливо оставлен в углу. Проектор тихо гудел где-то там же, что этот звук удивительным образом вплетался в вечернюю тишину, словно существовал здесь всегда. Словно был частью того самого Неверленда, который они когда-то придумали вдвоём, сидя в шалаше из криво прибитых досок и старого одеяла, пахнущего летней пылью. Она смотрела на Майкла. Просто смотрела. Не украдкой, как делала это в шестнадцать, когда внезапно начинала замечать вещи, которых раньше будто не существовало. Не так, как потом, спустя годы, когда каждая их встреча сопровождалась неизбежной мыслью о том, что через несколько часов ему снова придётся исчезнуть в одном из своих бесконечных самолётов, концертов, городов и обязательств. Сейчас она смотрела иначе. Так смотрят на человека после долгой разлуки, когда память внезапно сталкивается с реальностью и обнаруживает, что любила его всё это время гораздо сильнее, чем осмеливалась признать, но гнет нестерпимой боли едва не сломал ее до критической отметки. Сколько лет прошло с тех пор? Десять? Пятнадцать? Целая жизнь. Когда-то ей казалось, что время умеет лечить, но она всегда верила, что это лживая чушь. Что расстояние помогает забывать. Что люди могут перерасти друг друга и идут только вперед, не оглядываясь, оставляют прошлое там, где ему положено быть. Теперь это казалось почти смешным. Стоит одному взгляду вернуть туда, где всё началось, как они поднимают голову снова, словно никуда и не уходили. Майкл почувствовал её взгляд не сразу. А когда почувствовал, медленно повернулся, и на какое-то мгновение ни один из них не произнёс ни слова. Между ними вдруг возникла та редкая тишина, которая бывает только у очень близких людей. Не неловкая. Не пустая. Напротив, наполненная до краёв всем тем, что давно не помещается в слова. Он смотрел на неё так внимательно, словно пытался заново запомнить, слабо улыбаясь своему уютному и светлому ребячеству, которое все еще жило с ним рядом. Отказывалось переноситься в ту ночь, когда он отчаянно молился не опоздать и как пришлось купить драгоценное молчание в этой чертовой клинике. Как весь персонал шёпотом рассказывал друг другу, что он снова уснул рядом с пациенткой, и шушукался по углам, кто она, что она, кто такая и неужели у них тайный роман. О том, как он сидел там часами. О том, как иногда просыпался от ледяного ужаса и просто смотрел на плотно закрытые веки, словно она больше никогда их не откроет. Не разговаривая. Не двигаясь. Будто убеждал себя, что она всё ещё здесь. Живая. – Ты хотя бы понимаешь, что мне пришлось пережить? – нарушает тишину молодой человек как можно более вежливым тоном. Он ненавидел проявлять гнев и агрессию напрямую, даже если рядом была девчонка, заслуживающая этого как никто другой. Фраза, обращенная к ней как стрела вдруг пронзила её такой острой жалостью и виной, что захотелось одновременно расплакаться и убежать, чего девушка так отчаянно избегала. Честности перед самой собой, завернутой в плотную оболоку равнодушия и стального сердца. Он сжимал ее маленькую ладошку и все еще в глубине души был невероятно раздражен и зол, но просто не позволял себе обвинять ее в чем-либо. На то были свои причины. – Не совсем понимаю, – в ее ответе считывается сломленность, помноженная на чувство бескрайней вины. По настоянию Джексона она посещала сеансы психотерапии и была под реабилитационным надзором у лучших специалистов. Естественно, карьера встала на паузу. Что ей просто хотелось исчезнуть и стать забытой фигурой у всех, кого она знала. Даже у него. – Больше никогда так не делай, – тихим шепотом пронизывает пространство Майкл, заставляя ее кожу покрыться волнообразной рябью. Она ломается от этого глубокого взгляда как тростинка и не знает, куда спрятаться. Пытливого, внимательного, умоляющего. Его ладонь подбирается ближе к ее спине и закрывает от всех ужасающих стихий и катаклизмов, пуская в импровизированные объятия этого неугомонного комочка. – Прости меня, пожалуйста. Она сказала это пожалуй, раз десять. Или сколько, они не считали. Пыталась расслабиться, крепко вжавшись в родное плечо, ловя маленькие, рассыпающиеся поцелуи в макушку. Будто он все еще убеждался в ее драгоценном реальном присутствии, а она была счастлива как никто другой, смаргивая с длинных ресниц кристальные крупицы. Потом ещё, чуть медленнее, как если бы он пытался убедиться, что она не исчезает от прикосновения. Возрождает память тела, которое узнаёт другое, близкое раньше, чем разум успевает вмешаться. В касаниях есть странная осторожность того, кто слишком хорошо знает цену любой потере и поэтому не позволяет себе ни одного лишнего движения. Клэр тихо выдыхает, как больше похоже на сдачу всех внутренних оборонительных позиций, которые она носила в себе годами. Она больше не ищет, что сказать, потому что слова начинают казаться слишком громкими для того, что происходит между ними сейчас. Долгожданное ощущение безопасности и дома. Там, где ее любят. — Я здесь… — произносит он почти неслышно, не как обещание, а как констатацию факта, который наконец перестал быть страшным. Клэр лежала рядом, слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью, но слишком естественно, чтобы возникло желание что-то исправлять. Её губы иногда касались его уха, не для того чтобы сказать что-то важное, а скорее просто из-за невозможности удержать это желание катастрофически нужной близости сейчас. Майкл едва заметно морщился, лениво отводя голову в сторону, будто пытался спрятаться от щекотки, хотя на самом деле не хотел уходить ни на сантиметр. В этом движении было что-то почти детское, что-то из того времени, когда любые прикосновения ещё не требовали объяснений и не несли в себе лишнего веса. Их пальцы переплелись так давно, что они уже не вспоминали, кто первым так сделал, и теперь это ощущалось скорее как привычное состояние рук, чем как осознанный жест. Так выглядит то самое пресловутое счастье, о котором пишут во всех сказках, книжках? Это оно? Клэр лежала рядом, поглядывая на искусственное звездное небо, чуть повернувшись к мужчине, так что её дыхание иногда касалось его кожи, а Майкл держал её так, будто не обнимал, а просто не позволял ей снова раствориться в пустоте, которая когда-то слишком легко её забирала. Его пальцы медленно скользнули по её все еще забинтованному запястью, что этот жест был слишком привычным, чтобы быть осознанным, и слишком бережным, чтобы быть случайным. Её – медленно поднялись к его волосам. Она коснулась тёмных кудрей сначала осторожно, почти с недоверием, как будто проверяла, остались ли они такими же, какими были в памяти. Потом движение стало увереннее, и она начала перебирать их уже не рассеянно, а с какой-то почти интимной внимательностью, будто возвращала себе то, что когда-то знала на ощупь лучше, чем на взгляд. Майкл прикрыл глаза на мгновение. — Ты всегда так делала, — произнёс он, чуть довольно усмехнувшись уголком губ. — Потому что они классные, — ответила она так же тихо. — И мне всегда было любопытно. Он коротко выдохнул, почти как смех. — Я старался. — Правда? Пауза между ними делала некую пропасть, в которой любое движение ощущается сильнее. Майкл чуть приподнялся, и теперь их лица оказались слишком близко, чтобы говорить нормально. Но они и не говорили нормально уже давно. Не могли. — Ру… Она едва заметно вздрогнула от этого прозвища, не от боли. От памяти. — М? — Если ты снова исчезнешь… Он не закончил. И не потому что не знал как. Потому что дальше слова становились слишком грубыми для того, что он пытался сказать. Клэр на секунду задержала дыхание, потом медленно коснулась его щеки ладонью, так, как касаются поверхности, в которой не уверены до конца, реальна ли она. — Я здесь, — сказала она и не уверенно и не торжественно. Просто как констатацию, которую не хочется превращать ни во что большее. Получая отчаянный, желающий избавиться от излишних сожалений поцелуй, опаляющий губы. Не резко и не требовательно, а скорее так, как человек возвращается к дыханию после долгого задержанного вдоха, как долго находился на дне. Моррисон ответила сразу, без колебания, и в этом ответе не было ни удивления, ни поиска, а только тихая естественность, будто тело давно знало, куда ему нужно двигаться. Её пальцы всё ещё были в его волосах, и она не отпускала их, как будто это была единственная точка опоры в мире, который наконец перестал требовать от неё устойчивости. Они лежали так, переплетённые не столько телами, сколько привычкой друг к другу, и каждый новый поцелуй не увеличивал напряжение, а снимал с них что-то лишнее, накопленное за годы расстояния и молчания. — Ты дрожишь, — прошептала она, почти касаясь его губ, лежа на мягком полу из подушек и пледов. — Это не дрожь, — так же тихо ответил он. — Это… привычка бояться. Я хотел верить, что больше ничего не боюсь, но порой ошибаюсь сам в себе. Клэр на секунду замолчала, потом чуть улыбнулась той самой улыбкой, которая появляется не от радости, а от узнавания чего-то слишком особенного. — Придётся отучать, — сказала она и снова поцеловала его, уже медленнее, глубже в эту тишину, где ни один из них больше не пытался быть сильнее другого. Льнула как ласковый котенок, когда-то выкинутый на дождливую улицу, а сейчас обогретый радушным хозяином. Сердце то сжималось, то стучало как бешеное в надежде найти заветный белый проблеск падающей звезды на небе, чтобы загадать желание. Чтобы оно не прекращало стучать, разнося по внутренним сплетениям живительную энергию. Не от боли. От нежности. Той особенной нежности, которая рождается только тогда, когда знаешь все трещины чужой души и всё равно любишь её целиком. Снаружи шумели деревья. По деревянным стенам скользили искусственные созвездия, подобно распускавшимся целыми садами и оранжереями света. Чуть прохладные пальцы сплетались в единый замок под тихим искусственным небом, которое когда-то придумали двое детей, слишком сильно веривших в чудеса. Оказалось, что они были правы.