GD&TOP_«Я ненавижу не тебя. Я ненавижу, что мы были»
8 июня 2026 г., 18:02
Суббота. Начало съёмок очередного шоу, где главными куклами снова назначили Джиёна и Сынхёна. Продюсеры знали, что они друг друга ненавидят. Зрители - нет. Зрители видели безумную химию. На площадке всё было с заботой к фанатам упаковано в милоту: парни улыбались так, что сводило скулы, делали эгьё, от которого хотелось блевать, обнимались с такой нежностью, будто спали каждую ночь в одной кровати. Джиён даже позволил Сынхёну поправить ему чёлку. Камера захватила этот жест крупным планом. В чате пестрили тысячи комментариев по типу: «ОНИ РЕАЛЬНО КАК ПАРА!», «ДЖИТОПЫ КАНОН!», «ПРИЗНАЙТЕСЬ, ЧТО ВЫ ВСТРЕЧАЕТЕСЬ» и так далее. Съёмки закончились через три часа. Парни синхронно поклонились студии, выдавили последние «саранхэ» и вышли на улицу. Дверь за ними закрылась, и Сынхён посмотрел на Джиёна так, будто перед ним дохлая кошка. Брезгливо. С ненавистью, которая не рождается за день - она вываривается в огромном котле годами общего быта и песен, которые ты ненавидишь петь с человеком, чей затылок хочешь разбить о монитор.
-Чего вылупился?, — голос Джиёна сел от часов улыбок, — Поехали уже нахрен.
-Ты сегодня был отвратительным, — Сынхён сплюнул на асфальт, — Шутки про секс на кухне, серьёзно? Кому вообще в здравом уме такое в голову приходит? Ты больной. Меня тошнило смотреть, как ты кривляешься.
-Сынхён, где у тебя есть кнопка «закрыть рот»?
-А у тебя есть мозг? Мы могли бы попросить компанию не ставить нас вместе. Я больше не могу, серьёзно. Каждый раз, когда ты открываешь рот перед камерой, я хочу вскрыться.
-Ну пойди, попроси. Скажи им, как ты меня ненавидишь. Посмотрим, кого вышвырнут. Меня или тебя, который ломает всё шоу своим нытьём.
-Если тебя, я щедро заплачу продюсерам.
Джиён замолчал. Не потому, что нечего было сказать. Просто в груди уже что-то физически треснуло. Он знал, что Сынхён его не любит, но чтобы вот так открыто… В глазах защипало. Джиён не успел отвернуться. Слёзы потекли сами. Он их не вытирал. Пусть этот гад видит. Сынхён не ожидал. Он вообще не думал, что Джиён умеет плакать. За два года притворства тот всегда отвечал ударом на удар. А тут просто стоял и обливался слезами, как порезанный.
-Эй, — Сынхён дёрнул ногой, туша окурок, — Хватит. Поехали.
-Я пешком.
-Ты охуел? До общежития сорок минут на машине. Ты до утра будешь топать.
-Какая тебе разница? Я же лишний, — Джиён достал телефон, — Сейчас позвоню менеджеру. Скажу, что ухожу. Раз ты так хочешь.
-Идиотище, — Сынхён вырвал телефон. Засунул в карман своих узких джинсов, — Не тупи.
-ОТДАЙ!
-Заебала твоя истерика, — Сынхён сделал шаг вперёд.
Не знал, что делать. Никогда не умел успокаивать. И он сделал единственное, что пришло в голову. Заткнул Джиёна поцелуем. Влажно и грубо. Без нежности, а так, чтобы задушить этого парня хотя бы ртом. Джиён сначала бил его по груди, царапал шею. Потом перестал. Просто замер с открытыми глазами, пока Сынхён вылизывал его губы, как собака миску. Отстранился. Вытер рот тыльной стороной ладони и демонстративно скривился.
-Губы у тебя как вата. И целоваться ты не умеешь. Слишком сладко, блевать захотелось.
-Иди в задницу!
-Только если в твою.
Джиён смотрит в землю. Потом поднимает глаза. Красные, опухшие, но уже сухие.
-Зачем ты меня поцеловал?
-Не знаю, — Сынхён отвернулся, — Просто… не знаю.
Он сел в машину. Через минуту рядом плюхнулся Джиён. Дверь хлопнула. Джиён смотрел в окно, на грязные улицы. Сынхён смотрел на свои пальцы - на них ещё оставалась засохшая кровь от прошлых Джиёновых царапин.
-Сынхён.
-Что?
-Ты правда меня ненавидишь?
-Зачем тебе это знать?
-Потому что мы не всегда были такими, мудак. Помнишь? Два года назад мы вместе жрали рамён в три ночи и смеялись так, что соседи стучали по стене. Мы говорили друг другу, что… что будем друзьями всю жизнь. Что я для тебя важен. А потом ты вдруг начал меня убивать взглядом. Без причины. Просто щёлк и всё!
-Я пытался тебя оттолкнуть, потому что ты нравился другому. Я думал, будет правильно дать ему шанс. Он тебя любил. По-настоящему. А я…
-Кто?, — голос Джиёна дрогнул, — Кто «другой»?
-Неважно. Теперь у него есть парень и они счастливы. Ебануться.
-Сухёк?, — Джиён выдохнул это имя, как плевок, — Ты из-за него?
-Только попробуй сказать ему. Если он узнает, что я тебе рассказал…
-Не скажу, — Джиён усмехнулся горько, по-взрослому, — Не собираюсь рушить вашу дружбу. Она у тебя вообще одна осталась, кажется. Но вот что, Сынхён… Ты два года притворялся мудаком? Или ты реально мудак, который нашёл себе оправдание?
Сынхён не ответил.
-Ты не представляешь, как я тобой дорожил. Ты, конченый кусок дерьма, два года играл с моей башкой.
-Да, — Сынхён кивнул. Даже не спорил, — Поэтому я не знаю, что делать. Мы вряд ли сможем вернуть то, что было.
-Разумеется, нет. Ты что думал, скажешь «прости», и я брошусь к тебе в объятия? Стану твоим лучшим другом? Пососи.
-Я могу съехать из общаги. Тебе будет легче. Будем до конца контракта притворяться, а лет через пятьдесят, может, встретимся на лавочке у дома престарелых и поржём над этим говном.
-Не съезжай. — Джиён сказал это так, будто выплюнул кость, — Ты с другими нормально ладишь. И Сухёк тебя, почему-то, уважает. Не ломай им жизнь из-за того, что между нами. Ты не плохой человек, Сынхён. Просто ты слабый, и мне жаль тебя.
Машина остановилась у общежития. Джиён вышел первым. В гостиной Сухёк возился с ноутбуком, делал ремикс какой-то старой песни Джиёна. Увидел его и улыбнулся, но улыбка сползла, когда заметил красные глаза.
-Ты чего?
-Всё нормально, я устал.
-Иди сюда, кот, — Сухёк молча раскрыл руки, и Джиён упал в них, как подбитый. Уткнулся носом в шею, — Хочешь, я его убью?, — спросил Сухёк, поглаживая Джиёна по спине.
-Не надо. Сам разберусь.
В комнату заглянул Сынхён. Увидел их - Джиёна в объятиях Сухёка. Сухёк что-то шептал ему на ухо, Джиён закусывает губу. И Сынхён в этот момент понимает одну страшную вещь: он сам себя обманывал два года. Говорил Джиёну: «Ты такой сладкий, что меня тошнит от тебя». Убеждал себя, что ненавидит. Что без Джиёна будет легче. А теперь он видит, как Джиён утешается с другим. Мог с ним… Но ему не нужен Сынхён. Ему хорошо без него. Сынхён хотел сказать «прости» или хотя бы «иди на хуй». Вместо этого он тихо выдохнул самому себе:
-Сладкие губы, говоришь…, — и облизал свои пересохшие губы, которые всё ещё помнили, — А на вкус как пепел.
Сынхён закрыл дверь так, как закрывают гроб, прощаясь, и ушёл к себе в комнату.
Джиён не обернулся. Сухёк тоже. Они остались сидеть под светом, пока за стеной в комнате Сынхёна света не было. Сынхён лёг на кровать, уставился в потолок и понял, что два года ненависти не стоили ничего. Он притворялся перед камерами. Притворялся и перед Джиёном. А тут, в темноте, притворяться было не перед кем. И это было ещё страшнее. Он слышал, как скрипел диван. Не громко, но ритмично. Достаточно, чтобы понять, что там не спят. Сынхён закрыл глаза. Представил их. Представил, как Джиён снова, уже от удовольствия, закусывает губу ту самую, которую сегодня целовал он, Сынхён. Его затошнило. Реально. Кислота подкатила к горлу, и пришлось сглотнуть, чтобы не блевануть на пол. Он встал. Подошёл к стене, разделяющей комнаты. За которой его бывший лучший друг сейчас растворяется в ком-то другом. Прижался к ней лбом и простоял так минуту. Или пять минут. Он считал не минуты, а скрипы.
-Я ненавижу не тебя. Я ненавижу, что мы были.
Когда скрипы прекратились, Сынхён вернулся в кровать, натянув одеяло с головой. Он сжал зубы так, что хрустнула челюсть, и больше не двигался до самого утра. Он не знал, что в комнате Сухёка Джиён тоже не спал. Смотрел в ту же стену с другой стороны. Сухёк давно уснул, рука тяжело лежала на его талии, но Джиён не убирал её. Не было сил. Он водил пальцем по обоям, туда-обратно, по тому месту, за которым, он знал, лежит Сынхён. Смотрел на стену и вспоминал, как два года назад они с Сынхёном на спор пытались пробить её ногой. Не пробили, только штукатурку осыпали. Тогда они смеялись. Сейчас Джиён не смеялся. И убрал руку. Потому что если бы он сейчас постучал - пришлось бы что-то решать. А он не хотел решать. Он хотел, чтобы решил кто-то другой. Сынхён. Бог. Продюсеры. Кто угодно. Никто не решил. Джиён отвернулся от стены, уткнулся носом в чужую грудь и прошептал в неё то, что Сынхён не услышит: «Мы не враги. Мы хуже. Мы любили». Сухёк не проснулся. Стена не рухнула. Утро наступило - такое же серое, как все предыдущие. Они встретились на кухне в шесть утра. Сынхён с припухшими веками, Джиён с красными глазами. Посмотрели друг на друга.
-Кофе будешь?, — спросил Сынхён.
-Налей, — ответил Джиён.
Сынхён налил две кружки. Поставил одну перед Джиёном. Сел рядом - не напротив, а рядом, как раньше. Джиён не отодвинулся и не придвинулся. За стеной заворочался Сухёк. Скоро проснутся и остальные.
-Жаль, что мы не умеем начинать сначала.
Джиён помолчал, повертел кружку в руках.
-Не умеем, но можем хотя бы перестать делать больно. Или тебе слабо, мудак?
Без злости, просто привычка. Как кличка, которую уже не любишь, а выговорить не отвык. Сынхён усмехнулся:
-Попробую.
-Пробуй лучше, чем два года назад.
Кружки опустели, Джиён встал первым.
-Увидимся на съёмках.
-Увидимся.
Шагнул к выходу, но на полпути остановился. Вернулся. Сынхён не понял сначала, а потом Джиён наклонился быстро, боялся передумать, и провёл языком по его нижней губе. Кофейная горечь. Развернулся и вышел, не оборачиваясь. Сынхён остался, посидел ещё минуту.
-Идиот, — прошептал Сынхён в пустоту.
Вымыл обе кружки и поставил их сушиться рядом.
