Скорость падения чувств

***

В полумраке просторной комнаты стояла ровная, тяжелая тишина — из тех, в которой ни одна живая душа не решилась бы даже сомкнуть глаза, не то что заговорить. Воздух казался почти осязаемым, застоявшимся; этот серый тупик буквально давил на каждый угол. За окном не было видно ни единого силуэта. Плотные шторы были задернуты наглухо, и сквозь них внутрь пробивался лишь мутный вечерний свет — совсем не яркий, удушливый, липкий и какой-то бесконечно тоскливый. С каждой секундой комната стремительно наливалась темнотой, словно погружаясь на самое дно. В этой изоляции находился лишь сам монегаск. Обычно Шарль души не чаял в людях, но вся вчерашняя история, намертво связанная с Максом и его отцом, заставила его мгновенно угаснуть. Леклер и подумать не мог, что всё зайдет так далеко. Чтобы просто успокоиться и вернуть привычную форму, он тупо избегал встреч, заперевшись в четырех стенах. Ситуация сложилась отвратительно — настолько, что у него весь день не находилось сил подняться с кровати или хотя бы притронуться к еде. Это не было банальной обидой или разочарованием, просто сама мысль о происходящем сводила с ума. Только сейчас, в этой глухой темноте, до него начал доходить истинный масштаб собственных, слишком глубоких и противоречивых чувств к Максу. Но удача редко играет по твоим правилам, особенно если твоим соперником оказывается лучший чемпион в этом спорте. Шарль лежал на спине, скрестив руки на груди, и невидящим взглядом сверлил одну-единственную точку на потолке. Выглядел он паршиво — сказывалась изнуряющая бессонница, — но угасающий вечерний свет парадоксально делал его бледность и залегшие под глазами тени только привлекательнее. Тишину нарушали лишь его тяжелые, рваные вздохи да редкий шорох постельного белья, когда он глубже зарывался спиной в матрас. И дело ведь было даже не в самом Максе и не в этой девушке. Дело в его собственных чувствах, от которых Шарль прямо сейчас отчаянно пытался избавиться, чтобы наконец поставить жирную, окончательную точку. «Может, я совсем свихнулся», — отрешенно подумал он, не меняя позы. Ему сейчас жизненно необходимы были этот покой и эта изоляция, особенно в таком подвешенном, дурацком состоянии. Не то чтобы он раньше не пытался бороться с этим наваждением. Итогом его дневных мытарств стало то, что он от скуки и злости успел прошерстить сеть и выучить чуть ли не всю родословную этой модели. Узнал, что её отец — крупный бизнесмен с кучей филиалов в регионах, что, в общем-то, было вполне ожидаемо. Еще час назад Шарль сидел, уставившись в светящийся экран телефона, и так сильно хмурился, что брови, казалось, навечно застыли у переносицы, пока он пытался откопать в её профиле хоть какую-то зацепку. В сети девушка выглядела подчеркнуто сдержанной, элегантной и очень заботливой — и именно эта её безупречность взбесила Леклера сильнее всего. «Это просто контракт, ничего больше», — в который раз пронеслось в голове, и от этой мысли внутри становилось только тошнее. Конечно, Макс будет всё отрицать. Тем более Франко уже доложил Шарлю по секрету: сам Ферстаппен вообще был ни при чем, его просто грамотно подставили под камеры. «Просто охеренно. Я бы понял, если бы это был обычный пиар-контракт по обязательствам. Но зачем держаться за руки? Зачем вести себя как… Да хер пойми как!» Шарль резко сел на кровати, раздраженно тыча пальцем в экран смартфона. Осознание того, что он потихоньку сходит с ума, просто глядя на эти глянцевые снимки, накрыло его с головой. — Я точно ебанулся, — негромко пробормотал он в пустую комнату. Тяжело вздохнув, он с силой швырнул гаджет на помятые простыни. Экран погас, заблокировавшись, и комната окончательно погрузилась в удушливую серую тьму. После того как телефон с глухим стуком упал на простыни, в комнате снова воцарилась та самая звенящая пустота, от которой Шарль так отчаянно бежал. Энергия внезапной вспышки злости мгновенно испарилась, оставив после себя лишь глухую, давящую слабость. Шарль так и остался сидеть, спустив ноги с кровати и упершись локтями в колени. Он запустил пальцы в растрепанные волосы, сжимая их у корней, словно это физическое ощущение могло заглушить хаос в голове. Ложь, которую он пытался себе внушить, больше не работала. Слова «это просто контракт» приносили не облегчение, а едкую, удушливую горечь. В полумраке просторной комнаты теперь Шарль Леклер впервые отчетливо и до конца осознал: он увяз в Ферстаппене так глубоко, что обратного пути у него уже нет.

***

Пока этот бесконечный день продолжался, на вилле царила обычная, ленивая тишина, которая лишь изредка разбивалась чьим-то далеким смехом или мягким шуршанием домашних тапочек по коридору. Во дворе окончательно стемнело. Стеклянные двери террасы покрылись тонкой изморозью — вечерняя прохлада в этих местах была резкой и ни с чем не сравнимой. За окном просторной комнаты Кими Антонелли то и дело слышались чужие голоса и обрывки веселых разговоров, но итальянец вообще не обращал на них внимания. Самым важным для него сейчас было просто перестать думать и провалиться в сон. Он не чувствовал физической усталости, нет — он просто смертельно вымотался от этой удушающей тревоги и мыслей, которые внезапно нахлынули на него, как настоящее цунами. Кими до боли прикусил губу, с силой прижал подушку к груди и спрятал в неё лицо, а затем в каком-то бессильном отчаянии яростно застонал, утыкаясь носом в податливую ткань. Его темные кудри мгновенно превратились в дикое, растрепанное гнездо. Лицо горело, и он физически не мог больше прокручивать это в голове: то, чем он занимался минут тридцать назад за запертой дверью ванной, смущало его до абсолютной невозможности. Кафель под пальцами все еще казался ледяным, а собственная кожа — обжигающе горячей. «Зачем я это сделал? Зачем?!» — панически пронеслось в мыслях. Он снова сжал подушку в железных объятиях и принялся лихорадочно крутиться в кровати, пытаясь найти себе место, пока к горлу подкатывала новая волна пунцового румянца. Щеки вспыхнули с такой силой, что, казалось, к ним можно было прикуривать. Одеяло душило его, простыни казались слишком жесткими, но скинуть их он не решался, словно пытаясь спрятаться от собственного позора. У молодого итальянца был всего один доступный способ справиться с нарастающим, липким возбуждением, которое вспыхнуло в нем под воздействием близости Оливера, его голоса и случайных касаний: просто немного уединения, задвинутая защелка и пара плавных, быстрых движений рукой. Всего каких-то пятнадцать минут назад он, зажмурившись, едва сдерживал стоны, до крови кусал губы от сладкого, тягучего удовольствия и судорожно представлял перед собой чужие британские глаза. Но сейчас… Сейчас его накрыл такой жесткий, убойный откат. Он не просто жалел об этом — он готов был сквозь землю провалиться от стыда и мук совести. Ему прямо сейчас хотелось буквально раствориться в этой чертовой комнате, исчезнуть, лишь бы ни одна живая душа никогда не узнала о его позорной слабости. Его буквально тошнило от самого себя. Но даже посреди этого мысленного ада навязчивая идея фикс не отпускала его сознание. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: как он теперь будет смотреть в глаза Оливеру? Как вести себя за общим столом, как сталкиваться в коридорах? Оливер казался ему воплощением абсолютной, чистой невинности, аккуратным и сдержанным парнем, который даже не подозревал, какие грязные, лихорадочные фантазии он вызывает у своего друга. По крайней мере, до сегодняшнего вечера Антонелли считал его именно таким. И от этого осознания собственное предательство казалось еще более масштабным. За окном окончательно сгустились сумерки, превращая комнату в сплошное переплетение серых, неуютных теней. Включать свет Кими даже не думал — так было спокойнее, хотя бы шрамы от собственного стыда не лезли в глаза. Он лежал неподвижно, тупо уставившись в потолок. Дыхание понемногу выравнивалось, но сердце всё равно глухо и тяжело бухало где-то в ребрах, напоминая о недавней лихорадке. Обжигающий жар на щеках постепенно спадал, сменяясь неприятной, липкой прохладой от сквозняка. Каждый шорох, доносившийся из длинного коридора виллы, теперь заставлял его испуганно вздрагивать и вжимать голову в плечи. Обычный, громкий смех Пьера где-то на первом этаже или глухой стук закрывшейся двери Ландо казались Антонелли прямой угрозой. Ему на полном серьезе чудилось, что любой, кто сейчас случайно зайдет к нему, мгновенно считает этот позорный секрет по одному только взгляду, диким глазам и слишком растрепанным кудрям. Оливер ведь точно поймет. Или нет? «Надо просто взять себя в руки. Сделать глубокий вдох. Ничего же не произошло, в самом деле», — приказал он себе, пытаясь включить хоть какую-то логику. Но вся его хваленая логика ломалась к чертям, стоило ему вспомнить, как близко Оливер сидел на том диване. Как от него пахло этим чертовым легким вином, и как его сдержанный, тихий голос до сих пор вибрировал где-то под коркой сознания, заставляя внутренности сжиматься. Кими зажмурился, до боли сцепив зубы и натягивая одеяло до самого подбородка. Это наваждение было сильнее него, и контролировать его он не мог. Вдруг эту звенящую тишину комнаты бесцеремонно разрезал отчетливый, резкий звук. На деревянной прикроватной тумбочке бешено завибрировал телефон. Кими подскочил на матрасе так, словно его шарахнуло током, а сердце совершило кульбит и ушло куда-то в пятки. Экран загорелся, буквально разрезая полумрак едким белым светом и подсвечивая его бледное лицо. Антонелли затаил дыхание, боясь даже шевельнуться и посмотреть на дисплей. На мгновение ему показалось, что это Оливер. Пишет, чтобы спросить, какого хрена он так резко сбежал, или, что еще хуже, зовет обратно пить это проклятое вино. Сглотнув вязкий, вставший поперек горла ком, Кими медленно, едва дыша, протянул подрагивающую руку к гаджету и перевернул его экраном вверх. Но телефон опять требовательно дернулся на тумбочке от нового уведомления, и Антонелли испуганно отдернул руку назад, шарахаясь от собственных мыслей. Сердце заколотилось где-то в районе горла. Ему было до жути, до дрожи интересно, кто это и что за сообщение пришло в такой поздний час. Тихо проклиная всё и вся на свете, Кими пересилил себя, снова протянул вздрагивающую руку к гаджету и разблокировал экран. Яркий свет тут же полоснул по глазам, отчетливо подсветив его бледное лицо и шею, которая всё еще сохраняла пунцово-розовый оттенок стыда. На дисплее высветилось уведомление от Пьера Гасли. Француз упрямо строчил ему сообщение за сообщением прямо в личку и, судя по тексту, на полном серьезе угрожал набрать его на мобильный, если мелкий итальянец не ответит в эту же секунду. Антонелли тяжело, шумно вздохнул и страдальчески закатил глаза к потолку. В голове пронеслись лишь два возможных варианта развития событий: либо Пьер сейчас сделает его своим мальком на побегушках и заставит тащить какую-нибудь фигню из кухни, либо его припашут составить компанию старшим. Опять заставят резаться в настолки, гонять на симуляторе или просто сидеть в гостиной в качестве послушного собеседника, пока остальные пьют и травят байки. Ему и раньше приходилось сталкиваться с подобными ситуациями, да и не только ему — через это проходили абсолютно все новички в паддоке. И всё же, когда старшие товарищи по команде пускались в воспоминания, показывали старые архивные снимки или травили забавные байки из прошлых сезонов, на лицах присутствующих неизменно появлялись ностальгические улыбки. Эти моменты напоминали, что за железным занавесом конкуренции всё еще скрываются обычные люди. Кими с тяжелым, очищающим вздохом поднялся со своего места. Возможно, короткий разговор с кем-то из ребят — это как раз то, что нужно прямо сейчас, чтобы вернуть мыслям трезвость и прогнать нахлынувшую апатию. Он снова открыл чат в телефоне. На губах промелькнуло слабое, едва заметное подобие улыбки, когда он отправил в группу дурацкий стикер. Пьер всегда просто всем сердцем недолюбливал именно это изображение — у них со стикером была давняя, почти кровная вражда. Зная об этой слабости, все пилоты без исключения использовали его как главный козырь. Стоило французу написать что-то серьезное в общую группу или скинуть очередной мем, как в ответ тут же летела эта злополучная картинка, взрывая чат волной подколов. Выпрямившись, Кими сделал глубокий, осознанный вдох. В этом вздохе больше не было прежней удушающей тяжести — напротив, в груди наконец-то разлилось привычное, монолитное спокойствие, которое шло ему куда больше, чем кому-либо другому в этом безумном паддоке. Вся эта запутанная, изматывающая история, связанная с Оливером, — точно не повод заживо хоронить себя в четырех стенах и закрываться от остального мира. Впрочем, именно так он сейчас и думал обо всем том ментальном хаосе, который — хер пойми как — вообще умудрился произойти в его жизни за последние несколько дней. Разбираться с этим прямо сейчас не хотелось. Антонелли лениво потянулся, чувствуя, как приятно напрягаются мышцы, сделал несколько круговых движений плечами и затекшей шеей, возвращая себе контроль над телом. Наконец его босые ступни опустились на прохладный пол. Медленными, слегка сонными движениями Кими нащупал мягкие тапочки, обулся и поднялся во весь рост. «Я просто… Забуду об этом. Да. Это просто охренительная идея», — с усмешкой шепнул он сам себе, искренне надеясь, что весь этот бардак скоро выветрится из головы. Уже на пути к выходу Кими на секунду замер и лениво обвел взглядом комнату. М-да. Вокруг царил образцово-показательный хаос. Запасные тапочки были живописно раскиданы в разные стороны, на столе и стуле громоздилась куча гоночной экипировки и повседневной одежды. Отдельного упоминания заслуживал шкаф: его дверца сияла вечной темнотой, потому что закрывать ее итальянец регулярно забывал. Впрочем, в отличие от некоторых чистоплюев, Кими не делал из этого трагедии — он убирался исключительно под настроение, и ему было абсолютно без разницы, когда это произойдет, главное, что рано или поздно порядок вернется. К тому же гостей он к себе никогда не ждал, поэтому с легким сердцем забивал на беспорядок. И надо признать, в этом плане Антонелли был куда удачливее тех же Нико или Ландо. К этим двоим вечно кто-то заваливался без приглашения: то воды попить, то потрепаться, то погонять на мобильном симуляторе, а то и вовсе устроить спонтанную попойку, что для обитателей паддока не такая уж и редкость. Классический вопрос выходного дня: «Где сегодня тусим?» всегда имел один и тот же ответ. Да-да, либо в комнате Хюлькенберга, либо у Норриса, где филиал паддок-бара работал круглосуточно. На этом фоне его собственная комната оставалась тихой, пусть и слегка захламленной гаванью. Кими лениво дернул за ручку, притягивая дверь к себе, и вышел из своего уютного пространства, как будто оставляя всё позади, будто с этим должны разобраться сами призраки. Его движения были медленными и наполненными обычным спокойствием. Он старался не париться по поводу Оливера — не сейчас, когда он предполагал, что тот, конечно, уже крепко спит после их посиделок. И он очень надеялся на это, понимая, что сейчас буквально рискует. Да и надо было: у Кими было пару веских причин, чтобы вести себя так, будто ничего и не произошло. «Во-первых, мы знаменитости», — жестко напомнил себе Кими, выходя в коридор и направляясь к лестнице, откуда с первого этажа виллы лился мягкий, теплый свет ламп. В их мире, где за каждым шагом следят сотни объективов, а любое неосторожное движение мгновенно разлетается по соцсетям, подобная слабость была непозволительной роскошью. Один неверный слух — и вся карьера полетит к чертям. «Во-вторых, мы оба парни. Это, одним словом, просто… Хах, сука», — итальянец с силой запустил пятерню в шевелюру, еще сильнее растрепав и без того непослушные кудри. Он замер на верхней ступеньке, снова проводя ладонями по лицу, словно пытался физически стереть, смыть с себя эти мысли. Логика кричала, что всё это глупо, неправильно и ведет в тупик, но глупая улыбка Оливера, упрямо стоявшая перед глазами, плевать хотела на всю его логику. «В-третьих, мы лишь друзья. И это... не должно меняться», — последняя фраза пронеслась в его голове глухим, ледяным эхом, окончательно ставя точку. Или, по крайней мере, он очень хотел в это верить. Это было его главное правило безопасности, его спасательный круг. Но сознание всё равно оставалось предательски затуманенным, словно разум трусливо капитулировал перед чувствами. Схватився пальцами за прохладные металлические перила, Кими сделал глубокий вдох, собирая волю в кулак, и неторопливыми, нарочито размеренными шагами начал спускаться вниз. Каждая ступенька приближала его к первому этажу, где сквозь полумрак гостиной уже угадывались чьи-то силуэты и доносились тихие голоса. Назад дороги не было — нужно было натягивать привычную маску безразличия и возвращаться в игру. Когда Кими наконец спустился, внизу его встретила вовсе не та удушающая тишина, которую он ожидал. Из кухонной зоны по длинному коридору разносился звонкий, отчетливый стук соприкасающейся посуды и шум льющейся воды. Направляясь на эти звуки, Антонелли удивленно приподнял бровь. На самом деле, ему не очень-то и нужно было заходить на кухню, но любопытство взяло верх — хотелось взглянуть, кто тут решил хозяйничать и устраивать генеральную уборку посреди вечера. Картина, открывшаяся ему, заставила Кими замереть на пороге. У высокой гранитной мойки спиной к нему стоял Оскар Пиастри, методично смывая пену с тарелок. А прямо рядом с ним, на полу, устроился Ландо Норрис. Его ярко-зеленая толстовка кричащим пятном выделялась на фоне холодного, строгого мраморного пространства кухни. Подобрав под себя ноги, британец сосредоточенно вытаскивал из открытой посудомойки гору серебряных ложек, аккуратно складывая их в стопку. Приятели были так увлечены своим занятием, что далеко не сразу заметили растрепанного, заспанного итальянца в дверях. Зато сам Кими мгновенно зафиксировал перемену: эта парочка вела себя совсем иначе, чем в день их приезда на виллу. Куда-то делось то колючее, осязаемое напряжение, из-за которого в боксах McLaren бывало трудно дышать. Сейчас между ними сквозило странное, молчаливое понимание — обычная, почти домашняя рутина, которая связывала их сильнее любых приказов Зака Брауна. «Хотя бы у них все хорошо», — мимоходом пронеслось в голове Кими, когда он переступил порог кухни. В горле нещадно пересохло, поэтому он, не теряя времени, взял с сушилки тяжелый серебряный бокал и одним плавным движением наполнил его прохладной водой прямо из-под крана. Сделав первый жадный глоток, он наконец огляделся. Заметив Антонелли, Оскар мягко и спокойно улыбнулся, приветственно кивнув головой. В его взгляде не было той настороженности, с которой он обычно смотрел на остальных. Ландо же лениво приподнял подбородок, фиксируя появление нового гостя, и коротко хмыкнул, будто долго не решался, стоит ли вообще прерывать затянувшуюся тишину. — Я думал, ты там вообще насовсем заперся, — наконец выдавил Норрис, переводя скучающий взгляд на стопку чистых тарелок, которые буквально сверкали под мягким светом ламп. Кими ничуть не растерялся. Он повернулся к британцу с легким вызовом во взгляде, готовый к любому подвоху — от Ландо в его нынешнем настроении можно было ожидать чего угодно. — Ну, в отличие от кое-каких парней, которые полтора дня без просыпу дрыхли в одной комнате, на меня команда еще возлагает хоть какие-то надежды, — в ответ с ироничной усмешкой парировал Антонелли. Оскар, услышав эту шпильку в адрес напарника, посмотрел на Кими с нескрываемым одобрением и легкой иронией. Ландо же моментально нахмурился, делая вид, что оскорблен до глубины души, но в уголках его губ все равно промелькнули едва заметные, веселые искры. Обстановка в помещении наконец-то стала хоть немного теплее. Кими быстро вспомнил, что его ждет от Пьера, если он посмеет опоздать. Мысленно представив лицо француза, итальянец невольно нахмурился, мгновенно растеряв всю недавнюю сонную игривость. Он быстро, со звонким стуком поставил пустой бокал на мраморную столешницу, вырвав Оскара и Ландо из их сонного мытья посуды, и торопливыми шагами вышел из кухни. Его путь лежал на третий этаж, прямиком к комнате Айзека Хаджара. Тот вообще прилетел на виллу только вчера — семейные обстоятельства вынудили его задержаться и оправдываться перед руководством целую неделю. Впрочем, едва добравшись до места, французский новичок времени терять не стал и решил сразу устроить веселый вечер со старшими, чтобы поразвлекаться и влиться в коллектив. Ландо и Оскар, конечно же, тоже были в списке приглашенных, но, судя по их медитативному перебиранию ложек на кухне, они вообще не парились по поводу этой вечеринки. У них явно были свои, куда более сложные обстоятельства, требующие тишины. Кими взбегал по ступенькам, прекрасно зная, по какому сценарию обычно проходят такие сборища. Все всегда начинается с невинного бокала пива от Нико Хюлькенберга, затем градус повышается, разговоры перетекают в жаркий спор о телеметрии или прошлых гонках, а заканчивается всё дракой, которую первым стабильно начинает тот, кто в этом споре в пух и прах не прав. Абсолютно обычный, классический случай для их общества. Такая суровая мужская разборка была для них куда привычнее и понятнее, чем любая внезапная нежность или фальшивое дружелюбие между непримиримыми соперниками.

***

Кими остановился у приоткрытой двери, наблюдая за этим хаосом. Внутри всё ходило ходуном. Колапинто, запрыгнув на невысокий кофейный столик, дирижировал воображаемым оркестром, уворачиваясь от подушки, которую в него только что запустил Гасли. Француз, уже изнемогая от смеха, тянулся к колонке, но Франко ловко перебросил ее через всю комнату. Поймал ее Артур Леклер, который до этого спокойно сидел в кресле, уткнувшись в телефон. Поймал чисто на рефлексах, удивленно моргнул, а затем, подмигнув Колапинто, прибавил громкость на максимум, из-за чего эпичные аккорды балета зазвучали еще нелепее в этих стенах. — Вы сейчас весь дом на уши поднимете, — с улыбкой произнес Кими, переступая порог и закрывая за собой дверь. — О, Антонелли! Заходи, будешь третьим в нашем культурном клубе! — крикнул Франко, спрыгивая со стола прямо на ковер. — Пьер просто не ценит высокое искусство! — Твое «искусство» орет так, что у меня сейчас перепонки лопнут! — шутливо огрызнулся Гасли, падая на диван и пытаясь отдышаться после потасовки. Лиам Лоусон, сидевший на диване, потянулся было к банке, но её прямо из-под носа перехватил мимо проходящий Юки Цунода. Сделано это было с такой абсолютной, непоколебимой уверенностью, что Лиам лишь обреченно закатил глаза от подобной наглости. Впрочем, зная, что японец пьет крайне редко, Лоусон без лишних споров уступил ему свою порцию. Чуть поодаль, на мягком пуфике, устроился Айзек. Потягивая коктейль, он с искренним весельем наблюдал за всем этим шумным сбродом. Антонелли не спеша прошел вглубь комнаты, здороваясь со всеми крепкими мужскими рукопожатиями, и наконец направился к Айзеку, рядом с которым как раз пустовало место. Лиам, со своего дивана заметив унылое и какое-то растерянное выражение лица итальянца, без предупреждения запустил в него бутылкой пива. Кими среагировал в самый последний момент, чудом перехватив стекло у самого носа. В этой компании буквально каждый развлекался подобным образом. Правило было простым и жестоким: не поймал — тебе же, блять, и больно. Айзек понимающе хмыкнул, качнув своим бокалом, в котором глухо звякнул лед. В этой комнате все прекрасно знали, как тяжело приходится новичкам под давлением авторитетов, да и про затяжную холодную войну в McLaren в паддоке ходили самые разные слухи. Но здесь, на третьем этаже, действовал свой негласный закон — оставлять рабочие проблемы за дверью. Тем временем Юки, сделав из нагло отжатой у Лиама банки всего один крошечный глоток, забавно сморщил нос и с самым невозмутимым видом протянул её Лоусону обратно. — Кислая гадость. Забирай, я такое не пью, — буркнул японец, усаживаясь на подлокотник дивана. — Ты издеваешься? — Лиам возмущенно потряс жестянкой, в которой сиротливо плескались остатки напитка. — Ты отхлебнул добрую половину, Цунода! Желаю тебе застрять за Строллом на симуляторе завтра! Новая волна громкой перепалки, вспыхнувшая на диване под аккомпанемент всё еще бушующей из колонки классики Франко, окончательно вернула Кими ощущение реальности. Напряжение, сковывавшее мысли последние пару часов, начало медленно отпускать. Комнату заполнял тихий гул голосов, ленивое шуршание и глухие щелчки открывающихся банок — привычная атмосфера поздних посиделок после тяжелого дня. Внезапный голос Нико, раздавшийся со стороны кровати, заставил нескольких гонщиков прервать разговор на полуслове и обернуться. — Вы не звали Макса и Шарля? И вообще, где Оливер? — спросил он, недоуменно приподняв бровь и обводя присутствующих выжидающим взглядом. В воздухе повисла секундная, слишком явная пауза. Кими, услышав имя Оливера, едва заметно вздрогнул и тут же опустил голову. Он уставился на жестяную банку в своей руке с таким предельным вниманием, словно на ней мелким шрифтом была напечатана инструкция по спасению человечества. Этот жест не выдавал его с головой, но взгляд он отвёл слишком поспешно, чтобы это казалось случайностью. Похоже, у него одного здесь были ответы, которыми он совершенно не горел желанием делиться. «Я ничего не знаю. Абсолютно ничего», — мысленно, как мантру, повторил себе Кими. Он аккуратно, стараясь не шуметь, поставил недопитое пиво на прикроватную тумбочку. Уж кому-кому, а ему точно не хотелось просыпаться завтра утром с раскалывающейся головой и шлейфом чужих проблем. В конце концов, ввязываться в чужие тайны и пить алкоголь в одиннадцать вечера — идея изначально паршивая, если он хочет выйти из этого ада в здравом уме. Нико тем временем, не дождавшись внятного ответа, снова посмотрел в телефон. — Я напишу Максу, чтобы он пришел сюда и захватил с собой Леклера. Они же живут на одном этаже, если не ошибаюсь, да? — он снова вопросительно уставился на остальных, ожидая подтверждения. Присутствующие молча кивнули. В этот момент каждого из них пронзила одна и та же мысль: оставалось только поражаться тому, как Хюлькенберг умудряется до сих пор быть совершенно не в курсе происходящего. — Ну, за дело, — лениво бросил Пьер. Он небрежно швырнул диванную подушку обратно на место, будто ставя в затянувшемся молчании жирную, осязаемую точку. — Нико, ты вообще как в паддоке-то выживаешь? — усмехнулся Лиам, глубже зарываясь в подушки дивана и закидывая ногу на ногу. — Тут за кулисами уже такой уровень интриг, что сериалы плачут, а ты только сейчас заметил, что половины парней не хватает. — Я не слежу за чужими жизнями, — спокойно отмахнулся Нико, даже не оторвав взгляда от экрана телефона. Его пальцы уже быстро порхали по клавиатуре. — Своя голова забита до отказа. Дел выше крыши. Франко Колапинто театрально, с преувеличенным трагизмом прижал ладонь к груди. — Оу, больно. Прямо как твои попытки догнать меня на симуляторе на прошлой неделе, Лиам. — Я тебя не догонял! — тут же огрызнулся Лоусон, мгновенно растеряв всю свою напускную расслабленность и подавшись вперед. — Я просто ехал сзади и проверял, умеешь ли ты вообще держать траекторию и ехать прямо. — Ну конечно. Успокаивай себя этим, — ухмыльнулся Франко, искренне наслаждаясь тем, как легко удалось зацепить соперника. — Ребята, — устало, почти со стоном протянул Гасли. Он откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза ладонью, словно у него внезапно разболелась голова. — Если вы сейчас начнете этот ваш бесконечный, душный спор про сим, я реально заберу свои вещи и уйду жить к Шарлю. — Он тебя не пустит, — флегматично, даже не оборачиваясь, вставил Юки. Он в этот момент увлеченно рассматривал какой-то график в телефоне. — У него там слишком идеальный, стерильный порядок. А ты хаотичный. Ты ему всю эстетику разрушишь в первые пять минут. Айзек Хаджар тихо усмехнулся в свой бокал, делая небольшой глоток и наблюдая за этой сценой со стороны. Точно так же, пряча улыбку, на парней смотрел и Артур. В их мире бесконечные споры были главным индикатором атмосферы. У этих ребят всё работало по странному закону: если никто ни с кем не ругался, стоило начинать паниковать. А вот если они самозабвенно спорили по любому пустяку — значит, ситуация, может, и катилась ко дну, но в то же время всё было просто супер. Это был их привычный, извращенный, но такой родной баланс.

***

Резкий, яростный стук в дверь вырвал Шарля Леклера из глубокого, тяжелого сна. Он резко сел на постели, тяжело дыша и пытаясь сориентироваться в кромешной темноте зашторенной комнаты. Сердце бешено колотилось в груди, а по дереву снаружи продолжали колотить с неослабевающей силой. В такой ситуации у любого нормального человека возникла бы логичная дилемма, как поступить с обнаглевшим незваным гостем. Можно было пустить в ход главный козырь — зарыться головой под подушку и упорно игнорировать грохот, делая вид, что в комнате никого нет. Или же подняться, резко рвать дверь на себя и жестко, без лишних церемоний отшить полуночного визитера. Но для Шарля, который провел весь этот бесконечный день взаперти, в абсолютном одиночестве и не выходя из комнаты, все эти варианты были пустым звуком. По характеру этих тяжелых, ритмичных и требовательных ударов он слишком хорошо, до тошноты точно понимал, кто именно стоит по ту сторону. Этот почерк невозможно было перепутать ни с чьим другим. И говорить с этим человеком сейчас, в одиннадцать вечера, Леклеру хотелось меньше всего на свете. Стук прекратился буквально на секунду, но лишь для того, чтобы возобновиться с новой, еще более агрессивной силой, от которой, казалось, задрожали сами стены. Ещё один оглушительный удар, от которого, казалось, содрогнулась сама дверная коробка, — и глаза Шарля сузились до опасных щелок. Голова гудела, и он был готов прямо сейчас сорваться с постели и послать этого упрямого голландца ко всем чертям. Смелости и накопленной за день злости у него бы точно хватило, но выглядел монегаск в этот момент, прямо скажем, как живой мертвец. «Чистая жестокость во плоти и ходячая антиреклама здорового сна», — как-то ехидно прокомментировал его подобный утренний вид Артур. Младший брат тогда еще демонстративно цокнул языком, за что тут же, словно нашкодивший щенок, был выставлен старшим за дверь без права обжалования. Очередной жесткий, требовательный стук заставил Шарля окончательно потерять остатки терпения. Он резким движением отбросил тяжелое одеяло и размашистыми, торопливыми шагами, едва не путаясь в собственных ногах, направился к выходу. Нет, он не был просто раздражен. Он был в ярости. Даже не сомневаясь в своей правоте и не думая о том, как нелепо выглядит в растянутой домашней одежде, Леклер рванул на себя тяжелую дверь, готовясь обрушить на визитера весь свой гнев… и замер на полуслове. Слова застряли в горле. Его взгляд намертво приковало к стоявшему на пороге Максу. Ферстаппен, окутанный тусклым неоновым светом гостиничного коридора, выглядел на удивление спокойным, будто и не он только что с методичной яростью колотил в чужой номер. Голландец лишь слегка приподнял бровь, с легким налетом иронии оценив этот резкий, порывистый жест и растрепанный вид соперника. «И как на него после этого злиться?» — мысленно чертыхнулся Леклер, чувствуя, как весь его запал стремительно испаряется под этим невозмутимым взглядом. Он окинул голландца быстрым взором с ног до головы и тяжело, обреченно вздохнул. Сражаться с Ферстаппеном, когда ты даже глаза толком открыть не можешь — заведомо проигрышная идея. — Что тебе надо? — резким, севшим со сна и непривычно хриплым голосом спросил Шарль. Он изо всех сил пытался добавить в тон побольше яда и неприступности, но получилось, правда, из рук вон плохо — куда мягче и беззащитнее, чем он рассчитывал. Макс опустил брови и скрестил руки на груди, внимательно, без прикрас и ложной вежливости изучая помятое лицо монегаска и темные тени у него под глазами. — Выглядишь просто хуёво, — без тени смущения выдал Ферстаппен, делая шаг ближе и лениво опираясь ладонью о край дверного проема, тем самым полностью перекрывая выход. — Ближе к делу. Что тебе нужно? — Шарль тоже приподнял бровь, пытаясь защитить остатки личных границ, но тут же неохотно опустил голову. Голова предательски закружилась, и чувствовал он себя, мягко говоря, паршиво. Макс нахмурился и выпрямился. Он снова скрестил руки, и Шарль, ведомый каким-то странным, несвоевременным порывом, впервые так отчетливо и близко обратил внимание на его фигуру. В свободной худи голландца это не так бросалось в глаза, но сейчас, в узком проеме, он казался заметно крупнее, шире в плечах и как-то массивнее. Сам Леклер проводил в тренажерном зале кучу времени и держал себя в отличной атлетичной форме, но усердие Макса и его природное сложение давали о себе знать — тот выглядел действительно мощно, подавляя своей энергетикой. — Мы собираемся в комнате у Айзека, — пожал плечами Макс, на секунду повернув голову в сторону длинного коридора, откуда доносился едва уловимый гул чужих голосов. — Мне Нико написал. Велел зайти, забрать тебя и притащить с собой. Так что собирайся. Шарль несколько секунд молча сверлил его взглядом, словно пытался отыскать во всем этом абсурде скрытый подвох или глупую шутку. Зачем им всем собираться посреди ночи? Почему именно Макс? Наконец, не найдя ответов, он устало потер переносицу пальцами и тихо выдохнул: — И ради этого ты чуть дверь мне не вынес? Я думал, дом горит. Макса этот упрек, кажется, ни капли не задел. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Я стучал совершенно нормально. Обычный рабочий стук. Это ты слишком долго не открывал. — Ты колотил так, будто начался конец света и ты эвакуируешь выживших! — огрызнулся Шарль, отступая на шаг назад вглубь своей темной комнаты. — Дай мне хотя бы две минуты. Мне нужно переодеться. — Жду, — коротко отрезал Макс. Он так и остался стоять в дверном проеме, словно живой конвой, не предпринимая ни единой попытки зайти внутрь комнаты или, наоборот, уйти. Вместо этого он молча, с каким-то неопределенным, тяжелым интересом наблюдал через плечо за тем, как Шарль натягивает первую попавшуюся под руку темную толстовку, без особого успеха приглаживает ладонью запутавшиеся кудри и пытается убрать с лица выражение тотальной катастрофы. Ровно через две минуты Шарль торопливо вышел из комнаты, на ходу натягивая на голову глубокий капюшон — он справедливо рассудил, что его растрепанные после сна кудри сейчас выглядят слишком уж катастрофично. Монегаск медленно зашагал по длинному коридору, демонстративно игнорируя хмурый взгляд Макса, который тут же двинулся следом, бесшумно ступая по ковровой дорожке. Шарль засунул руки в карманы шорт и погрузился в свои мысли, пытаять сообразить, что вообще происходит. Вдруг сзади донесся тихий, издевательский смешок. Не успел Леклер даже обернуться, как тяжелая рука Макса бесцеремонно ухватилась за ткань его толстовки и одним резким движением сдернула капюшон обратно на плечи. Шарль замер как вкопанный и тяжело, обреченно вздохнул. Игры начались. Ферстаппен и с Юки постоянно проворачивал этот дурацкий трюк, а теперь, видимо, решил переключиться на новую мишень. Раздраженным, резким жестом Шарль снова натянул капюшон на лоб. Но не прошло и секунды, как ткань опять полетела вниз. Монегаск, не на шутку разозленный подобным нахальством, больше не намерен был терпеть это издевательство. Он так резко и круто развернулся на пятках, что они с Максом едва не столкнулись телами. Шарль всё ещё удерживал край капюшона в плотно сжатом кулаке, словно эта ткань была единственным, что связывало его с остатками хваленого монегаскского самообладания. Расстояние между ними сократилось до минимума — Шарль практически уперся грудью в широкое плечо голландца. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — процедил он сквозь зубы, снизу вверх взглянув на Ферстаппена. Его глаза опасно блеснули в тусклом свете коридорных ламп. Макс остановился в полушаге. Он даже не подумал отступить назад, чтобы вернуть Шарлю его личное пространство, лишь чуть наклонил голову набок, с неизменным превосходством глядя сверху вниз. — С тобой иду, — спокойно, как ни в чем не бывало, ответил он. — Нет. Ты ведёшь себя как… — Шарль осёкся, на секунду подбирая достаточно резкое, но емкое слово, но Макс тут же перебил его, не дав закончить фразу. На его губах заиграла едва заметная, провокационная усмешка. — Как? — Как будто у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, — выплюнул Леклер, чувствуя, как внутри всё закипает от этой невозмутимой голландской физиономии. — Он просто не включается на капюшоны, — парировал Ферстаппен, даже не моргнув. Шарль коротко, судорожно выдохнул, закинув голову назад, будто пытался насильно проглотить вспыхнувшее раздражение вместе с прохладным кондиционированным воздухом. Пальцы на ткани толстовки побелели от напряжения. — Это не смешно, Макс. — А я и не смеюсь, — совершенно серьезно отозвался тот, но в глубине его глаз вспыхнули знакомые азартные искры. Ему явно нравилось выводить Леклера из равновесия. Шарль снова резко натянул капюшон обратно — на этот раз намеренно, зло, нахлобучив плотную ткань до самого лба и практически спрятав лицо в тени. Ему отчаянно хотелось выстроить между ними хоть какую-то стену, пускай даже из тонкого хлопка толстовки. Макс окинул его нечитаемым, непривычно долгим взглядом, словно взвешивал и оценивал каждый миллиметр его фигуры в этом нелепом оверсайзе. — Тебе идёт, — ровно, без тени привычной усмешки произнес он. — Ты врёшь, — даже не усомнившись в своей правоте, отрезал Шарль, хотя внутри что-то предательски дрогнуло от этой внезапной перемены тона. Макс ничего не ответил. На его лице не возникло ни единого намека на раскаяние, но он сделал едва заметное движение вперед, окончательно стирая границы личного пространства. И снова — на этот раз демонстративно медленно, дразня и удерживая прямой зрительный контакт — подцепил кончиками пальцев край черной ткани. Это была чистая, неприкрытая провокация. Шарль перехватил его запястье ещё раз. На этот раз — жестче. Пальцы въелись в чужую кожу, фиксируя руку Ферстаппена на полпути. Шарль чувствовал под ладонью его твердый, горячий пульс. — Ты вообще не устаёшь? — тихо, с какой-то глухой, изнуренной угрозой спросил монегаск. — Нет, — коротко бросил Макс, глядя прямо ему в глаза. В его голосе звенела упрямая, чисто гоночная уверенность. — Удивительно. Макс чуть пожал плечами. Он даже не попытался вырваться или ослабить хватку Леклера, принимая эти жесткие правила игры. В конце концов, это Шарль держал его, а не наоборот. — Это не требует усилий. — Для нормальных людей требует, — парировал Шарль, чувствуя, как его собственное дыхание становится глубже. — Ты не «нормальный». Шарль опасно прищурился, уловив в его словах ту самую интонацию, которую они оба обычно оставляли на брифингах пилотов — признание равного. — Спасибо за комплимент. В пустом коридоре отеля снова повисла пауза — плотная, звенящая, как натянутая до предела гитарная струна. Тишина казалась настолько абсолютной, что Шарлю на секунду показалось, будто они остались одни во всем Майами. И вдруг Шарль отпустил его руку сам. Сделал это резко, сбросив чужое запястье, будто признал поражение в этой маленькой, но принципиальной кулуарной войне. Силы были слишком неравны: Макс был собран и полон энергии, а Шарль едва стоял на ногах от усталости. — Ладно. Хватит. Макс посмотрел на него с явным, нескрываемым интересом, подмечая каждую деталь — от помятых кудрей до оборонительной позы. — Уже всё? — Да. У меня сейчас просто нет сил на твои дурацкие игры, Макс. Я хочу поскорее со всем этим покончить и лечь спать. — У тебя есть силы идти туда, — Ферстаппен едва заметно кивнул в сторону конца коридора, где за поворотом скрывался номер Айзека, откуда уже доносился приглушенный гул голосов, — значит, есть и на это. Шарль устало, побежденно выдохнул, чувствуя, как последняя злость сменяется глухим изнурением. Вести с Ферстаппеном психологические дуэли в одиннадцать ночи — сомнительное удовольствие. — Ты невозможен. — Мне говорили, — без тени стыда согласился голландец. — И ты гордишься этим? — Нет. — Тогда зачем ты продолжаешь? — Шарль сделал полшага назад, упираясь спиной в прохладную стену коридора и искренне, без прежней агрессии пытаясь понять, что вообще творится в голове у этого человека. Зачем дергать за капюшон? Макс чуть склонил голову набок, и в тусклом свете ламп его светлые глаза показались пугающе проницательными. — Потому что ты реагируешь. Шарль застыл. Эти слова попали точно в цель, выбивая воздух из легких. Всё оказалось слишком просто и одновременно сложно. Максу не нужен был послушный, молчаливый напарник или безликий коллега по паддоку. Ему нужен был именно этот живой, эмоциональный, искрящийся отклик, который умел давать только Леклер. — Это плохая причина, — наконец тихо произнес Шарль, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, хотя внутри всё перевернулось, — Зато честная, — припечатал Макс. Он отступил на полшага, возвращая Шарлю его личное пространство, но взгляд так и не отвел. Оставив последнее слово за собой, голландец развернулся и не спеша пошел дальше к лестнице, уверенный в том, что Леклер пойдет следом. И Шарль, помедлив секунду и поправив многострадальный капюшон, действительно пошел за ним. Но Шарль уже и сам всё понял. Макс вел себя так просто потому, что иначе не умел. Под этой толстой броней из вечных подколок, издевок и глупых провокаций голландец, сам того не замечая, пытался сделать то, что у него получалось хуже всего — проявить заботу. В своей фирменной, слегка топорной манере Ферстаппен невозмутимо пытался вытащить Шарля из той глухой раковины, в которую тот забился, заметив, насколько паршиво и безжизненно выглядит монегаск в последнее время. «Но он даже не представляет, из-за кого именно я сейчас в таком состоянии», — горькая, колючая мысль пронеслась в голове Шарля, заставив его сердце болезнечно сжаться. В этот момент Леклер напрочь забыл о том, куда они вообще идут, зачем их зовут и что ждет впереди. Мир сузился до размеров этого бесконечного коридора. Шарль просто слепо шел следом, уставившись на прямую спину и широкие плечи Макса, которые в полумраке казались надежной, непреодолимой стеной. Вся эта ситуация была пропитана абсурдом, но прямо сейчас, шагая за своим главным соперником, Шарль впервые за день почувствовал себя не так одиноко.