Monde mort.

На улице шёл дождь. Не тот, что утешает. Не тот, что смывает грязь. Этот дождь не смывал ничего. Он добавлял сырость к боли, тяжесть — к отчаянию, холод — к пустоте, поглощённой мраком. Он не пах свежестью и не обещал лучшего, светлого, а самое главное — спокойного будущего. Нет. Это был дождь после очередной бомбардировки. Кислый, с привкусом гари и ржавчины, будто бы небо плакало о том, что когда-то здесь был город. Были люди. Были мечты. Было то, что давало малейшую надежду и заставляло жить, а не просто позволяло существовать. Многие забыли, каково это — жить. Убегать и прятаться, выживать и надеяться, что проживут ещë хотя бы сутки стало обыденностью. Люди привыкли просыпаться от взрывов ночью и бежать куда глаза глядят, лишь бы не попасться в руки самого страшного зверя. Каждый из них мечтал прожить как раньше хотя бы день, хотя бы час. Каждый мечтал почувствовать тепло осеннего солнца, прохладу лëгкого ветра и запах мягкого, только испечëнного хлеба. Мечтали видеть свет солнца, встающего рано утром и рисующего мягкий, пастельный рассвет, вместо света от вспышек непрекращающихся взрывов и зданий охваченных безжалостным огнëм. Девушка, с короткими тëмными волосами, неаккуратно собранными в высокий хвост, сидела на краю обломков бывшего школьного крыльца. Бетон под ней покрыт трещинами. В руках — ржавая банка из-под консервов. Внутри — последний кусок чёрствого хлеба, разделённый на три части. Она съела одну. Остальные спрятала в карман. На всякий случай. На случай «если доживу до рассвета». Вокруг — тишина, которую нельзя назвать привычной нам тишиной. Она не успокаивала. Не давала тепла и защиты. Это была тишина после взрыва. После криков боли, смешанной с отчаяньем и жутким желанием жить. Это была тишина после последнего выстрела, который унёс за собой сотни жизней. Это была тишина. Тишина, в которой слышно, как гниёт мир, как гниют люди. И ничто не могло спасти это. Она ушла, убежала, не оглядываясь. Она оставила всё, что было ей дорого, но не важно. Важны были лишь деньги и документы... Акиро уже не плакала. Плакать было бессмысленно. Слёзы не возвращали погибших. Не возвращали дом. Не возвращали веру в то, что люди могут быть добрыми и что всё это может наладиться, забыться ужасным кошмаром в тëмной, суровой ночи. Она не верила в светлое будущее, не верила в семью, не верила ни во что, кроме ценности денег и бумажки, которая подтверждает, что ты человек, даже если внутри не осталось ничего человеческого. Плевать, кому она принадлежит, тебе или бездыханному холодному телу, лежащему в сырой, пропитанной кровью, потом и водой земле. Главное — она есть. Человек был ничем, расходным материалом, паспорт, пусть и чужой, был всем. Главное сменить фото. Правительство обещало безопасность, но она была где-то далеко, за тысячами километров от этого места, хотя и там было опасно. Змеи были повсюду. Они проникали в мозг слишком легко, они чувствовали, знали, что делать, что сказать, чтобы им поверили. Чтобы приняли за "своих". В каждом десятом человеке текла кровь Violence. Они были везде. Среди простых людей, врачей, военных. В это время нельзя было доверять. Никому. Добро, в которое так все верили, умерло первым. Его убили не пули, не ножи, не какое-либо другое оружие. Его убило молчание. Молчание тех, кто мог помочь — и не помог. Молчание тех, кто знал — и промолчал, как им казалось, «во благо». Добро погубило не зло, а молчание, которое теперь висело в воздухе, как пепел, как тишина после сказанного слова в горах, после эхо, что проносится над землëй, постепенно затихая, желая донести всем: "цените свою жизнь, вы люди, слишком озадачены своими проблемами. Вы ищите сложное в простом. Наслаждайтесь тем, что вам дают,не ища подвох. Не все такие подлые". Акиро встала. Ноги дрожали, но она шла. Цели не было. Только привычка двигаться. Привычка выживать. Привычка убегать и прятаться. Она чувствовала, что на другом города, за давно забытым рестораном "Liberté", где совсем недавно расстреляли 15 человек, компанию из 7 подростков, рабочий персонал и пару пожилых людей. Там, за ним, среди обгоревших башен, обугленных тел и руин бывшего военного склада живёт опасность. Девушка не знала, не была даже уверена, так ли это. Но она думала. Она боялась, но надеялась, что это не так. А надежда и интуиция часто являлись главным проводником в нормальную жизнь. Нормальную для тех реалий. Кайл стоял на крыше. Холодный, осенний ветер бил в лицо, но он не моргал. В руке — сигарета, почти догоревшая. Третья за ночь. Восьмая за сутки. Хотя... кто считает? Под ним — сотни людей. Не подданных. Не последователей. Просто тех, кто выжил. И выбрал его вместо постоянной лжи про «счастливое» и «светлое» будущее, вместо беспрекословного подчинения и страха быть отправленным на верную смерть во имя Родины. Здесь были те, кто выбрал себя, а не страх перед правительством. «violence» — не просто государство. Это последнее убежище тех, кому больше некуда идти. И всё же он чувствовал — этого мало, это были лишь маленькие крошки от его планов. Он не мечтал, он жаждал. Жаждал власти, жаждал подчинения. Он знал, что такое власть. И он знал, что такое порядок. И всегда говорил одно: "Порядок без смысла — не порядок. Власть без цели — не власть." Он убил слишком много. Слишком легко. Он не чувствовал жалости к людям, он убивал, потому что желал крови, он убивал, потому что желал власти. Он убивал, потому что желал свободы. И это желание не утолялось, наоборот. Ему всё больше и больше хотелось видеть, слышать, чувствовать крики, пробирающие до костей, боль заставляющую беспрекословно склоняться перед ним и падать на колени, моля о пощаде, животный страх тех, кто посмел его ослушаться. Здесь правят Кайл и ещё несколько других лидеров, у каждого есть свои подчинённые, своя армия. Лидерам было разрешено всë. Для них воздух пропитан сексом, адреналином и жестокостью. Кровь стала водой, крики — кислородом, а наркота — чем-то жизненно необходимым. Violence были не просто государством. Это была армия, ловушка, плен, омут, что затягивал всë сильнее и сильнее, он был маленьким, манящим, но своим, пьянящим, обещающим и до дрожи желанным. Здесь было всë и были все, военные, доктора, повара, политики, экономисты. Но все они были полезны. Чувствовали ли они хоть что-то? Сомневаюсь. Это место становилось личным адом тех, кто хотел чувствовать, жить. И раем для тех, кто просто хотел выжить. Здесь правят другие законы. Их преданность впечатляет. Мало кто готов покончить с жизнью в плену. Мало кто готов потерять всë и обрести ничего. Мало кто готов отдать себя в рабство. Добровольное рабство.