***
Черные- черные- черные травы
сквозь асфальт до ее обнаженных колен —
она любит меня словно пленная,
приговоренная…
Черные- черные- черные реки
текут из ее опушенных век —
и я просыпаюсь простреленным
и беспомощным,
как ребенок.
И нет никого с нами,
и нет ничего проще —
наполнена снами
пустынная площадь.
Иди по ней медленно
(раз- два),
дыши теперь ровно
(раз- два- три),
и нет — никого не было,
и нет — ничего кроме!
Белая-белая-белая кожа
и синяя вязь из разорванных струн —
она скоро уйдет, бесшумная,
словно кошка.
Туда, где отброшено, будто одежда,
тело без боли и без следов.
Моя тонкая, грустная, нежная —
я почти готов…
И нет никого с нами,
и нет ничего проще —
наполнена снами
пустынная площадь.
Иди по ней медленно
(раз- два),
дыши теперь ровно
(раз- два- три),
и нет — никого не было,
и нет — ничего кроме!
Черные- черные- черные реки
текут из ее опушенных век —
и я просыпаюсь простреленным
и беспомощным…
Черные- черные- черные травы
сквозь асфальт до ее обнаженных колен —
она любит меня,
она любит меня…
Она любит меня!
Она любит МЕНЯ!
Я очнулся из забытья резко, едва не вскакивая на койке. Голова гудела и я тупо смотрел в белый, отшпаклеваный потолок. На нем были какие-то тёмные точки, может быть — тени от неравномерно положенного слоя шпаклевки, может — проглядывал сквозь сломы потолок, не знаю, но все вокруг было в этих цветах. Белый и темный. Не чёрный, не бурый, а просто тёмный, темный, темный… Очень скоро бред снова охватил моё сознание и я провалился в этот бред, видя… Я брел по какому-то разваленому городу. Сквозь асфальт пробивалась засохшая уже трава, все здания, серые и пустые, пропитанные гуляющим в них ветром, не встречающим преград, и… Все темное и белое. Нет цветов и красок, кроме этих двух — тени да блики, свет. Я оказался на огромной площади. Она вся была чёрной, будто пропитанной смогом, вся была неживой, пустынной. Медленно пересекая её, я считал вздохи. Белоснежная, без единого изъяна кожа. Она такая… Тонкая. Грустная и нежная. Мой шаг сбивался, я терял контроль над дыханием. Она плачет. Ее глаза закрыты, она плачет не прозрачными и бликующими слезами, нет, это что-то густое, темное, матовое. Платьице короткое, не закрывает аккуратных девственно-чистых колен. Засохшая трава будто шепчет, колышиться, касается этих колен и точеных ляжек, проводит по ним своей грубой чешуей… Я снова просыпаюсь. Беспомощный, больной и лихорадочный, я чувствую себя ответственным за весь мир, но не способным пошевелить и пальцем. Не уходи… нет, не уходи… Я сам себе напоминаю ребёнка, потерявшегося в толпе. Теперь я сам за себя, меня не найдут, не спасут, не знают — как и от чего. Я будто бы бегу и спотыкаюсь, хочу уж кому-то помочь, но не способен даже на помощь себе. Я ничтожен, беспомощен, беспомощен, беспомощен… Что теперь я могу? Для неё, не для себя. Шуршит засохшая, тёмная трава. Она тоже ребёнок, тоже потерялась, и я, хоть ни чем не лучше, должен, должен, должен, помочь ей… Кто же, кто же поможет мне? Никто, нет, никто не поможет. Я ведь не ребёнок, я не сдался никому, когда даже она сдалась только мне. Я хватаю ртом воздух понимая что дышать все больней. Жить тоже больней с каждым днем, с каждым сном, с каждым вздохом и каждой мыслью. Экстрасенсорные способности были и останутся навсегда моим бичом, лишающим меня жизни. Девочка без имени навсегда останется посреди пустого города в моей голове, даже когда ее череп порастет тёмной травой, та высохнет и составит очередную футуристичную картину в локальном апокалипсисе маленького ребенка. Я выбираюсь из кровати шатаясь, мне хочется взять канистру и сжечь этот дом вместе с собой. На миг скомканное постельное белье мое сознание поменяет плавленным бетоном, дорисовывает туда тонкое девичье запястье и смазанные кровавые линии смешанные с песком. Я вою. В голос. Мне просто хочется чтобы это прекратилось, прекратилось навсегда, и все. Неужели это много? Я никогда не просил этих способностей, не хотел этого видеть, не хотел этого знать! На мятую со сна футболку накидываю рубашку, натягиваю джинсы, хватаю сумку — на дворе жаркий июнь но никто не должен видеть моих в кровь расчесанных рук. Зеркало в лифте показывает схожесть в степени помятости между футболкой и моим лицом, красивый контраст между светлорыжим обросшим вульфкатом и темно-синей рубашкой, подходящей по оттенку к синякам вокруг глаз. Собой можно было бы даже полюбоваться если бы не выпирающие светлые скулы. У нее такие же, только усыпаны веснушками, все в кроваво-пыльных разводах от слез и вырезанного на лбу особой техникой знака принадлежности к адептам Ордена Феникса. Орден Феникса — культ конца света и его возрождения. То ли шуты с очень чёрным юморком, то ли люди, не дружащие с головой. Бешеные фанатики. Я спустился по лестнице в подъезд, толкнул тяжёлую металлическую дверь — электронный домофон на ней был сломан, потому я подпирал ее деревяшкой каждый день. Пустующий долгое время район окружал меня аномальной жарой, деревьев почти не было вокруг потому они не спасали живительной тенью, но, вопреки логике, потрескавшийся асфальт был устелен гнилыми листьями и свалявшимся тополиным пухом. Тяжело передвигать ноги, дыхание сбивается и мое состояние больше похоже на продолжение кошмара — все мутное, ни лица вокруг, вымершая улица. Я дохожу до другого района — тут все диаметрально противоположно. Много людей, счастливых, легко одетых по погоде, открытые плечики у красивых девушек, кепочки. Никто не знает что скоро в этом городе останется только один живой человек. Никто из них не относится серьёзно к Ордену Феникса. Ключ в двери лавки заедает, но я все же как-то ее открываю — внутри душно, темно и серо, меня снова почти накрывает иллюзиями из будущего. Все, что я вижу, однажды становится реальностью — эта девочка с клеймом адепта Ордена останется последней в апокалипсисе. Люди, проходящие мимо моей лавки юного колдуна, где можно купить оберег или встретить свою судьбу не знают что скоро их судьба подойдёт к точке невозврата а их история станет былью — и не не могу рассказать. Аномальная зона нашего порочного района, родившего и Орден, и меня, заставляет людей не воспринимать нас всерьёз. Я падаю за прилавок, открываю смену, закрываю глаза. Пятна на внутренней стороне век превращаются в иллюзии внешности девочки, последней девочки в мире по вине Ордена. И ее тонкие измазанные в крови запястья — последнее что вижу я когда город засыпает. Катастрофа произошла.Черные-черные-черные травы
сквозь асфальт до ее обнаженных колен —
она любит меня словно пленная,
приговоренная…
Черные-черные-черные реки
текут из ее опушенных век —
и я просыпаюсь простреленным
и беспомощным,
как ребенок.
Моя тонкая, грустная, нежная —
я почти готов…
И нет никого с нами,
и нет ничего проще —
наполнена снами
пустынная площадь.
Иди по ней медленно
(раз-два),
дыши теперь ровно
(раз-два-три),
и нет — никого не было,
и нет — ничего кроме!
Черные-черные-черные реки
текут из ее опушенных век —
и я просыпаюсь простреленным
и беспомощным…
Черные-черные-черные травы
сквозь асфальт до ее обнаженных колен —
она любит меня,
она любит меня…
Она любит меня!
Она любит МЕНЯ!
