Тёмные закоулки Троста

      Офис адвоката пах старой кожей, пылью и чем‑то ещё — тяжёлым, окончательным, как запах закрытых помещений, где только что свершилось нечто необратимое. Тяжёлые шторы почти не пропускали дневной свет, и в этом полумраке всё казалось чуть более весомым: и бумаги на столе, и тишина.       Хистория сидела напротив, прямая, будто кто‑то туго затянул ей спину невидимой лентой. Пальцы чуть подрагивали, но она спрятала их в складках юбки — не для того, чтобы скрыть волнение, а чтобы никто не подумал, что она дрожит от страха. Она не боялась. Она ждала.       Адвокат протянул ей нож для писем.       — Мисс Райсс, — произнёс он ровно, без пафоса, как человек, который слишком много раз видел, как чужие судьбы меняются за одну минуту. — Вы готовы?       Она кивнула. Она была не просто готова: она слишком долго ждала этого.       Конверт поддался легко, без сопротивления, будто и сам хотел, чтобы тайна наконец вышла наружу. Внутри лежал один лист — плотная бумага, тиснение, нотариальная печать, подпись Рода. Хистория пробежала глазами по строкам, не торопясь, но и не цепляясь за каждое слово: она уже примерно знала, что там написано. Знала с того самого дня, когда аккуратно подстроила эту фиктивную помолвку с Эреном, зная, как Род относится к «порядку в семье» и «надёжному будущему дочери». Он был человеком старой закалки: если дочь почти замужем — значит, ей можно доверить всё. Значит, она уже взрослая. Значит, пусть будет наследницей.       И он поверил. Не в чувства, а в статус. В картинку. В фасад. А фасад Хистория умела выстраивать безупречно.       Теперь этот фасад стал фундаментом.       «Всё движимое и недвижимое имущество, включая акции, банковские счета, недвижимость по адресам… завещаю Хистории Райсс…»       Слова прозвучали не как подарок, а как инструмент. Как ключ. Как оружие. Хистория продолжила читать:       «Исполнителем завещания назначаю штатного юриста компании "Дер Райсс Медизин"…».       Она чуть задержала дыхание, и на долю секунды в груди вместо привычного холода мелькнуло облегчение. Имир. Именно она. Не чужой адвокат, не безликий распорядитель, а человек, верный лично ей, знающий каждый шов в структуре компании, каждую лазейку, каждую слабость. Тот, кто не растеряется, когда начнётся охота на активы. Тот, кто не предаст в трудный момент. Пусть инвентаризация, погашение долгов и уплата налогов займут недели, а то и месяцы — теперь эти месяцы будут под контролем. Время её не пугало. Она умела ждать.       — Это всё? — спросила Хистория, поднимая глаза на адвоката.       — Это всё, мисс Райсс. Вы — единственная наследница. Никаких условий, никаких оговорок. Род был предельно конкретен.       Хистория медленно выдохнула. В груди не было ни восторга, ни слёз, ни облегчения. Только тихое, холодное удовлетворение — как у шахматиста, который довёл партию до мата и теперь смотрит на доску, проверяя, не пропустил ли он ловушку. Сложила лист, убрала в сумочку. Движение вышло почти небрежным — будто она каждый день складывает в карман чужие судьбы.       Когда она вышла в коридор, Имир стояла у стены, как всегда — в тени, в полутени, в той зоне, откуда лучше всего видно, кто выходит из дверей и с каким лицом. Пальцы спрятаны в карманах пальто, взгляд прямой, открытый. Их глаза встретились. Имир одарила её своей фирменной дерзкой улыбкой до ушей — той самой, которая в других обстоятельствах могла бы казаться насмешливой, но сейчас была просто щитом: «Я здесь. Мы справимся».       Хистория не улыбнулась. Не нужно было. Достаточно было одного короткого кивка.       Имир оттолкнулась от стены:       — Ну?       — Всё, — просто сказала Хистория. — Я единственная наследница. А ты — исполнитель.       В этом «всё» было не столько торжество, сколько окончательность. Как щелчок замка, который запирает дверь в прошлое.       Они вышли на улицу. Ветер тут же рванул воротник пальто Имир, швырнул в лицо Хистории прядь волос — она не стала её убирать. Пусть. Пусть город видит её такой: растрёпанной, но твёрдой.       Асфальт был мокрым после дождя, и в лужах отражались серые здания, будто сломанные зеркала. Хистория остановилась на секунду, глядя на своё отражение — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на линию губ, сжатую в тонкую, упрямую черту.       — Знаешь, — тихо сказала она, скорее себе, чем Имир, — я хотела этого не только ради денег. Просто… чтобы никто больше не мог решать за меня, не мог задвинуть меня в угол, не мог диктовать мне условия. Теперь у меня есть для этого всё необходимое.       Имир чуть прищурилась — не как подруга, а как человек, привыкший просчитывать риски.       — Если кто-то захочет ударить по компании, он сделает это сейчас, — спокойно заметила она. — Пока переход прав ещё не завершён, пока не утверждено распределение активов… Самое уязвимое окно.       Хистория кивнула. Она это знала. И именно поэтому ей и нужна была Имир — не просто как опора, а как щит из законов и формулировок.       — Значит, будем использовать наши возможности на полную, — Хистория наконец чуть улыбнулась: не широко, не радостно, а так, как улыбаются, когда знают, что впереди будет непросто, но теперь у них есть ресурсы, чтобы выдержать. — И, Имир… спасибо, что ты со мной. Не как юрист. Просто… со мной.       На секунду в глазах Имир мелькнуло что-то, что редко там появлялось, — не мягкость, а скорее признание чего-то личного, скрытого за строгими рамками профессии. Она чуть помедлила, будто взвешивала, стоит ли выходить за пределы деловой роли, а потом всё-таки сказала ровно, но с едва уловимой твёрдостью, которая звучала как клятва:       — Я здесь не только потому, что это моя работа, — произнесла она, глядя Хистории прямо в глаза. — Я здесь, потому что знаю, как с тобой обращаются, когда думают, что ты слабая. И я не позволю им снова сделать из тебя удобную фигуру. Если кто-то попробует играть с твоими правами, он будет иметь дело со мной. И я буду бить не по эмоциям, а по самым уязвимым пунктам их контрактов.       Хистория чуть склонила голову, понимая, что для Имир это и есть высшая форма поддержки — не объятия и не пустые слова, а готовность стоять на линии огня, прикрывая её не чувствами, а законом.       — Тогда не будем терять время, — спокойно сказала она.       Имир коротко кивнула, и в этом жесте было всё: готовность, собранность и та самая тихая верность, которая не требует громких обещаний.       Они пошли вперёд, не торопясь. Не как люди, которые бегут от беды, а как те, кто идёт ей навстречу, зная, что теперь у них достаточно веса, чтобы не отлететь от удара.       Город по‑прежнему смотрел на них равнодушно. Но теперь Хистория знала: это равнодушие можно превратить в уважение. Или хотя бы в страх.

***

      В полумраке комнаты свет ложился на вещи косо, будто не хотел задерживаться на них надолго. Микаса сидела на краю кровати, и в тишине слышалось только, как ткань мешочка шуршит в её пальцах — сухой, почти виноватый звук.       Эрен был удивительным человеком. В студенчестве она не раз слышала от подруг, что кавалер обязан осыпать избранницу подарками — дорогими украшениями, мехами, билетами в места, где даже воздух пахнет деньгами. В их представлении, наверное, такие вещи считались наглядной демонстрацией серьёзности намерений. А Эрен умудрялся радовать её самыми обыденными мелочами: то подсовывал в карман скомканную записку с шуткой, от которой хотелось улыбаться вопреки всему, то приносил стакан дешёвого кофе, остывшего по дороге, но всё равно тёплого в её ладонях.       Действительно дорогих подарков от него у Микасы было ровно два. И оба теперь лежали перед ней, словно два полюса их жизни.       Она вытянула из тканого мешочка изящное серебристое ожерелье. На тонкую цепочку были нанизаны семь красных подвесок — не рубинов, конечно, а чего‑то похожего на стекло или полированный гранат: дешёвые, но от этого не менее яркие, они вспыхивали в тусклом свете, будто крошечные огоньки. Металл был не самой высокой пробы, да и камешки тоже далеко не драгоценные, но в их несовершенстве чувствовалась рука Эрена — того, прежнего, который ещё не научился прятать глаза и говорить полунамёками.       Микаса провела пальцем по одной из подвесок, и та тихо звякнула о соседнюю — звук был до обидного хрупким, как и всё, что связывало их тогда. Она помнила, как он протянул ей этот мешочек, неловко улыбаясь, будто боялся, что подарок покажется слишком пустяковым. Теперь эти семь подвесок выглядели как напоминание о времени, когда их мир ещё был действительно нормальным. Тот Эрен, который дарил ей это ожерелье, уже почти не узнавался в человеке, который собственноручно разрушил свою жизнь…       Микаса надела цепочку, замок бесшумно защелкнулся на шее. Она открыла бархатистый коробок, который Эрен оставил перед тем, как покинуть их квартиру. Внутри, в лучах тусклого света, мерцало кольцо — тонкое, изящное, с аккуратным алым камешком, похожим на застывшую каплю крови. Оно было чем-то похоже на ожерелье, но наверняка стоило немалых денег — слишком больших, чтобы не задаваться вопросом, какой ценой они были получены.       Микаса сглотнула — в горле встал ком. При мысли о том, чьими страданиями оно было куплено, сердце болезненно сжалось. Она вспомнила, на что Эрен пошел ради того, чтобы получить эти деньги. Ей стало не по себе от мысли, что прямо сейчас где-то в городе, возможно, совершенно незнакомый ей человек вгоняет себе в вену дозу отравы, которая разрушит его тело и разум. Всё — ради красивого жеста и, в перспективе, их совместного будущего. Будущего, которого никогда не будет.       «Прощальный подарок», — мысленно повторила она. Горько. Цинично. Но правильно.       Сначала — в ближайшую ювелирку. Хозяин долго вертел кольцо в руках, придирчиво рассматривал его под лупой, цокал языком. Наконец бросил на стол пачку купюр — больше, чем Микаса когда‑либо держала в руках. Но она знала местные нравы: цена была занижена. Возможно, этот же тип когда‑то продал кольцо Эрену. А может, и нет. Какая разница? Деньги были нужны сейчас.       Затем — в адвокатскую контору. Тёмное здание с облупившейся штукатуркой и вывеской, буквы на которой едва читались. На входе она чуть не столкнулась с Хисторией в компании какой-то высокой веснушчатой девушки со слегка мужскими повадками. Вроде бы, её она вчера тоже видела в «Митрасе»… Микаса не придала значения этой случайной встрече: что произошло, то произошло. Она сюда пришла для другого. Она знала, к кому обратиться: адвокат Арлерт порой вытаскивал людей из самых безнадёжных ситуаций. Не из тюрьмы — нет, срок Эрену обеспечен. Но, по крайней мере, от электрического стула уж точно спасет. Для нее и это было бы уже за счастье…       В голове крутилась одна мысль: «Это конец». Не просто разрыв — жирная точка в истории, которая начиналась как сказка, а закончилась в грязи.       Кольцо ушло. Деньги получены. План готов. Осталось только дождаться, пока адвокат сделает своё дело. И тогда… Тогда она сможет наконец выдохнуть. Оставить позади всё, что связывало её с Эреном, его ложью, его преступлениями.       Микаса закрыла глаза. Где‑то в глубине души всё ещё скреблась боль — та самая, что не залечивается временем, а только притупляется. Но она была готова её принять. Иногда единственный способ спасти кого‑то — это отпустить. Даже если отпускать больно.

***

      ВИП‑зона «Кайзера» была устроена так, чтобы создавать иллюзию уединения, не теряя связи с ритмом клуба: толстые шторы приглушали грохот баса, но сквозь щели пробивались вспышки стробоскопов, ритмично, как пульс. На низком столике стояли два бокала — один почти нетронутый, другой опустевший наполовину. Рядом — графин с янтарной жидкостью, которую здесь подавали как «эксклюзивный купаж», и пара бутылок минералки. На диванах, будто часть декора, замерли четыре девушки в лаконичных платьях; они не вмешивались, не пытались развлечь, просто присутствовали — как ещё один элемент статуса, который хозяин клуба обязан был поддерживать.       У дверей, в полумраке, стояли люди: двое в тёмных костюмах у входа в зону — охрана владельца, спокойные, с той особой неподвижностью, которая даётся долгой практикой. С другой стороны, у боковой ниши, где коридор уходил к служебным помещениям, держались двое спутников Флока — не столько телохранители, сколько наблюдатели. Они не сверлили взглядом, не напрягались, но их присутствие ощущалось как фоновое давление, вроде низкой частоты, которую не слышишь, но чувствуешь кожей.       Флок сидел ровно, не пытаясь казаться расслабленным, но и не демонстрируя напряжение. Его поза говорила о привычке к таким переговорам: он знал, как держать дистанцию и как её сокращать, когда это нужно. На столе между ним и Гроссом лежал контракт — всё ещё не подписанный, но уже почти решённый.       — У вас явно не новодел, — произнёс Флок спокойно, обводя взглядом пространство, но не задерживаясь ни на девушках, ни на охране — будто отмечая детали, но не считая их важными. — «Кайзер» давно и крепко нашёл свое лицо. В городе такое редкость.       Гросс — грузный мужчина с щегольскими усиками и усталыми, но цепкими глазами — стоял у окна, откуда сквозь полупрозрачную перегородку был виден край танцпола. Он не спешил садиться, будто хотел сохранить позицию, с которой лучше видно всё сразу.       — Спасибо, — коротко ответил он. — Но я не строю иллюзий насчёт этого города. Знаю, что любой хороший проект рано или поздно кто-то захочет использовать в своих интересах.       Флок чуть наклонил голову, принимая прямоту без обиды.       — Я не предлагаю вам стать чьим‑то прикрытием, — мягко поправил он. — Я предлагаю партнерство, которое сделает ваш клуб сильнее. Чтобы, когда город начнёт показывать зубы, у вас была спина, на которую можно опереться.       Гросс наконец сел — не напротив, а сбоку, так, чтобы держать в поле зрения и Флока, и вход. Привычка всё контролировать.       — Копы не любят, когда появляется что‑то, что выходит из‑под контроля. — сказал он ровно. — А у меня репутация. Я её не ради красивых вывесок собирал.       Флок не стал спорить, не стал преуменьшать риски.       — Они не любят ничего, что приносит деньги вне их схемы, — согласился он. — И да, время от времени они будут приходить. Накрывать точки, устраивать проверки, давить на нервы. Это не вопрос «если», это вопрос «когда».       Он сделал паузу, давая словам лечь в тишину, не пытаясь их приукрасить.       — Но я умею делать так, чтобы эти визиты не становились концом. Чтобы клуб продолжал работать, а вы — получать прибыль. И чтобы, если одну точку придётся временно закрыть, у вас не рухнул весь бизнес.       В мыслях Флок привычно раскладывал всё по полкам: да, одну точку могут накрыть — и пусть копы хоть пеной изойдут. Надо будет — он сменит дюжину, да хоть сотню точек. Это всего лишь отростки: безликие, одинаковые, легко заменяемые. Их могут открывать, закрывать, переворачивать кверху дном — город глотает вывески и не давится.       Главное — корень.       «Кайзер» — всего лишь очередная точка. Но, одновременно, уже работающая система, со своими ритмами, своими людьми, своей публикой. В неё нельзя вламываться с разбегу, в неё следует вливаться, не ломая, а усиливая. Флок не любил ломать то, что стоит крепко.       — Я не хочу менять вашу кухню, — продолжил он, глядя прямо, без увёрток. — Мне не нужно, чтобы вы перестраивали клуб под мои нужды. Мне нужно, чтобы мы работали параллельно, не мешая друг другу. Чтобы гости имели лишний повод посетить ваше заведение, а ваши люди при этом — не чувствовали напряжения.       Гросс помолчал, будто взвешивая каждое слово, как монету на ладони — не по весу, а по чеканке. Потом кивнул — коротко, деловито.       — Допустим, — произнёс он, не соглашаясь, но и не отвергая. — Допустим, мы попробуем. Но у меня есть условия. Никаких драм на танцполе. Никаких «случайных» облав, которые вы не смогли предотвратить. И никаких людей, которых я не знаю, у моих дверей.       Флок кивнул в ответ — ровно, без излишней поспешности, показывая, что слышит и принимает.       — Разумные условия, — спокойно ответил он. — Я не прихожу сюда, чтобы всё перевернуть. Я прихожу, чтобы, если ветер станет штормом, мы стояли спиной к спине.       Гросс ещё немного помолчал, потом протянул руку — не для рукопожатия, а просто как жест завершения торга: мы друг друга услышали.       — Посмотрим, как пойдёт, — сказал он, и в этом «посмотрим» было больше доверия, чем в любом «да». — Но если хоть раз почувствую, что вы тянете одеяло на себя — мы остановимся. Без скандалов, без драм. Просто остановимся.       Флок чуть улыбнулся — не широко, не радостно, а так, будто оценил честность собеседника.       — Без драм, — повторил он, кивая. — Мне это подходит.       Разговор плавно сошёл на нейтральные темы: погода, новые маршруты поставок, которые никак не были связаны с клубом, но звучали достаточно безобидно, чтобы снять напряжение. Гросс подозвал одну из девушек, попросил принести ещё льда. Она скользнула бесшумной тенью, забрала пустой стакан, поставила новый — всё это молча, профессионально, не задерживая на них взгляда дольше, чем требовалось.       Когда формальности были соблюдены, а напряжение в воздухе стало чуть менее плотным, Флок чуть отодвинул бокал и чуть приподнялся.       — Прошу прощения, — спокойно произнёс он, не оправдываясь, просто констатируя факт. — На минуту.       Он двинулся к двери, не торопясь, но и не растягивая шаг — ровно так, как ходят люди, привыкшие, что за ними наблюдают. Его телохранители чуть шевельнулись, готовые последовать за ним, но он едва заметно качнул головой — один короткий жест, понятный без слов: «Я сам».       Охранники владельца у двери расступились, не меняя выражения лиц, — не как знак уважения, а как признание того, что этот человек здесь не пленник и не угроза… пока что. Флок прошёл мимо них, в коридор, где свет был чуть ярче, а воздух — суше, не пропитанный дымом и духами.       За углом, в узком проходе к туалетам, его уже ждал один из его людей — тот, кто всё это время держал при себе «тёмную сторону» сделки. Он стоял, прислонившись к стене, и, когда Флок подошёл, тихо, почти беззвучно, протянул ему небольшой плоский футляр из простого матового материала — не бросается в глаза, не привлекает ненужных взглядов.       Флок взял его, не открывая, просто на секунду сжал в ладони, проверяя вес и форму, будто сверяя с тем, что уже знал.       — Всё готово, — тихо сказал человек. — Как договаривались. Маршрут расчищен, контакт подтверждён. Если «Кайзер» согласится — мы сможем начать уже завтра.       Флок коротко кивнул, убирая футляр во внутренний карман пиджака. Ткань чуть шелестела, но в шуме клуба этот звук всё равно никто бы не услышал.       — Хорошо, — так же тихо ответил он. — Держи второй канал открытым. И пусть никто не суётся к владельцу без моего слова. Пока мы в фазе «посмотрим, как пойдёт».       Человек снова кивнул и растворился в полумраке коридора — так же бесшумно, как и появился.       Флок постоял ещё пару секунд, прислушиваясь не к звукам, а к собственному ритму: пульс ровный, мысли ясные, и снова двинулся вперёд — к двери туалета, чтобы на минуту исчезнуть из поля зрения, а потом вернуться туда, где его ждали.

***

      Тусклый свет над зеркалами мигал, будто сдаваясь без боя. В воздухе висел тяжёлый запах хлорки и дешёвого одеколона — будто кто‑то пытался перебить вонь этого места, но только сделал хуже. Капающий кран отбивал медленный, равнодушный ритм, как метроном перед выстрелом.       Флок стоял у зеркала, неторопливо поправляя узел галстука — с преувеличенной тщательностью человека, привыкшего, что мир подождёт. Чуть склонил голову, оценивая себя, поправил лацкан, стряхнул невидимую пылинку. На лице играла ленивая, почти скучающая ухмылка.       — Неплохо, Форстер, — пробормотал он своему отражению. — Держишь марку.       Дверь за спиной тихо скрипнула. Флок даже не повернул головы. Только уголок рта дёрнулся чуть выше — будто ему стало ещё веселее. Ещё секунду он поиграл в человека, у которого всё под контролем, и только потом медленно, нарочито лениво перевёл взгляд на зеркало — туда, где в проёме стоял незнакомый хмырь.       Жан заполнял собой дверной проём, тяжёлый и неподвижный, как бетонная плита. Приблизился чуть ли не вплотную. Остановился, давая Флоку время осознать, что шум клуба отрезало этой дверью и теперь их здесь только двое.       Флок хмыкнул, снова глянул на себя, поправил воротничок — чисто для вида, чтобы показать, что этот человек его не волнует.       — Чем обязан? — протянул он, растягивая гласные, будто пробовал слово на вкус.       — Детектив Кирштейн, полиция Троста, — голос Жана звучал ровно, без нажима. — Флок Форстер?       Флок чуть склонил голову, будто пытался вспомнить имя. В его взгляде не было страха — только ленивое любопытство, смешанное с презрением.       — Кирштейн… — повторил он. — Ага. Тот вздорный коп, что любит открывать двери ногами или другими людьми. Наслышан.       Он скользнул взглядом по Жану сверху вниз, как по мебели, которая стоит не на своём месте.       — И? — Флок чуть пожал плечами, будто речь шла о просроченном счёте. — Часто подглядываешь за джентльменами в уборной?       — Лицом к стене. Руки на зеркало, — голос Жана звучал ровно, без нажима. — Права свои знаешь?       Флок медленно повернул голову, ухмыльнулся:       — «Молчать, суд, адвокат». Дальше что?       — Дальше не дёргайся, — Жан чуть наклонил голову, не сводя глаз. — А то будет больно.       Флок снова хмыкнул. В этом звуке было столько снисходительности, что она почти ощущалась физически. Он чуть наклонил голову, словно слушал детский лепет.       — Знаешь, коп, — протянул он, — в этом городе бумажки горят быстрее, чем спички. А люди вроде тебя… — он сделал короткую паузу, будто подбирал слово помягче, но не нашёл, — Короче, не трать моё время. Одна моя минута стоит дороже всей твоей жизни.       Жан не шевельнулся. Только чуть сместил центр тяжести, будто готовясь к тому, что сейчас всё пойдёт не по плану.       — Значет, по-хорошему не хочешь, — его голос остался ровным, но в нём появилась та самая холодная грань, которая появляется, когда терпение кончается.       — А что, если так? — Флок чуть расправил плечи, будто проверяя, насколько свободно сидит костюм. Его улыбка стала шире, но в ней больше не было веселья. — Арестуешь?       — Да, — коротко бросил Жан, как будто по другому и быть не могло.       На секунду в воздухе повисла тишина — та самая, когда слова уже ничего не значат и всё решают движения. Форстер смотрел на Жана, будто пытался нащупать слабину, найти хоть одну трещину в этой неподвижной, тяжёлой уверенности. И не находил.       Флок медленно, почти элегантно, скользнул рукой к груди, под пиджак. Как человек, который привык, что этот жест решает все споры: не резко, не дёргано — плавно, уверенно… и ожидаемо.       «Никак вы, блядь, не научитесь…» — подумал Кирштейн.       Жан резко хлестанул ребром ладони по запястью — пистолет со стуком отлетел в угол. Сразу же пробил в душу. Вышиб воздух из лёгких. Способность дышать — тоже. Сгрёб за ворот пиджака, шарахнул башкой о зеркало — стекло покрылось густой паутиной трещин.       Форстер глухо зарычал. Глаза сузились до щёлок. В них плескалась чистая ярость — ни боли, ни страха. Рванулся вперёд стремительно, с холодной, расчётливой злобой. Плечом врезался Жану в грудь. Толчок вышел тяжёлый, звериный.       Жан попятился, подошвы скользнули по мокрому кафелю. Флок шагнул следом — не дал восстановить равновесие. Короткий, жёсткий удар локтем в ключицу — кость отозвалась тупой, раскалывающей болью. Жан стиснул зубы, качнулся, но устоял — правда, его удар из-за этого вышел смазанным: только разбил Флоку губы вместо того, чтобы сломать нос.       Форстер яростно оскалился, сплюнув красным. Снова рванулся вперёд. Вскинул локоть, не давая опомниться. Целил в висок. Жан едва отклонился. Локоть просвистел в миллиметре. Жан ощутил ледяной укол воздуха у скулы.       Отвлёкся на долю секунды, не заметил, как из рукава Флока сверкнула сталь, и тут же за это поплатился: серия холодных, молниеносных тычков — чуть ниже рёбер. Острая вспышка боли пронзила тело, рубашка мгновенно намокла, по боку потекли горячие струйки.       Форстер не рванулся вперёд, не захлебнулся азартом. Отскочил ровно на полшага, тут же ударил снова: коротко, экономно, будто каждое его движение было заранее просчитано. Жан закрылся — лезвие снова прорезало куртку.       Флок с торжествующей ухмылкой чуть наклонил голову, и тут же попытался дожать: коротким, резким тычком в солнечное сплетение — жёстко, по прямой, вкладывая в удар не всю массу, а именно ту точку, где сила бьёт точнее всего. Торчащий между пальцев клинок чиркнул по прессу, вспарывая рубашку, и всё-таки не прошёл в полную силу: Жан смог уклониться. Но даже так удар заставил его отшатнуться.       Форстер, предвкушающе скаля зубы, тут же попытался использовать эту долю мгновения: крутанулся на месте, рванул свободной рукой вперёд, целясь в лицо. Жан увернулся, хоть и с трудом, но снова чуть было не загнал себя в ловушку. Ещё один замах, блеск металла. Острие ножа метило ему прямо в глаз, и Жан сделал единственное, что ещё успевал: прикрылся рукой. Узкий клинок пробил левую кисть насквозь, вошел по самую рукоять, кулак соприкоснулся с ладонью — для Флока это было фатальной ошибкой.       Пятерня капканом сомкнулись на сжимавшем рукоятку ножа кулаке, беспощадно сминая пальцы — до сочного, дробного хруста. Форстер взвыл, попытался отпрянуть — Жан держал крепко. Флок дёрнул руку на себя, пытаясь утянуть копа вперёд, сбить с ритма, заставить потерять опору на скользком полу. Но теперь это был уже не расчёт, а рефлекс. Кирштейн докрутил, ломая уже запястье — снова вопль. Отоварил в бороду снизу, тут же сцапал за ворот рубашки. Резко выдохнул сквозь зубы, со всей дури треснул в лицо собственным жбаном, чувствуя, как у Флока затрещала переносица.       Пока тот не опомнился, перехватил руку на излом, резко дёрнул вниз — локоть влажно хрустнул, вырвав из лёгких Флока очередной яростный крик. Коленом в живот, кулаком сбоку в челюсть, пяткой под колено — снова хруст, и Форстер, не удержавшись на ногах, рухнул на сырой кафель. Он смотрел на Жана, не отводя взгляда, обнажил зубы, казавшиеся ещё белее на фоне кровавых потёков. Словно уже представлял, как будет мстить Жану за боль, увечья и унижение. Кирштейн, выпустив его руку, чуть не с разбегу впечатал скошенный каблук в дикий оскал Флока. Голова мотнулась назад и с глухим треском врезалась в край писсуара. Керамика не выдержала, с сухим щелчком разлетевшись на несколько крупных осколков. Флок рухнул окончательно: закашлялся, захрипел, поперхнувшись зубным крошевом, повалился на бок. Вроде не помер.       — Заебал, — сдавленно процедил Жан сквозь зубы, будто из него разом выпустили весь воздух.       Наручники звонко щёлкнули, приковывая Флока к колену водопроводной трубы. Жан наклонился, обшаривая одежду: больше никакого оружия при Форстере не было. В одном кармане нашёлся платок, в другом — ладный чёрный футляр, который Жан аккуратно, не касаясь поверхности голыми пальцами, спрятал в карман штанов. Платком машинально обмотал проткнутую руку.       Кровь заливала рубашку и левую штанину: бок ему Форстер распидорасил знатно. Жан одёрнул многострадальную, продырявленную в нескольких местах рыжую куртку. Пальцами провёл по волосам, пригладил — как будто просто умыться зашёл.       — Ну и рожа у тебя, Кирштейн, — хмыкнул он своему отражению в покрытом свежими трещинами зеркале. Под глазами наливались тёмные круги, кожа была болезненно бледной. Он провёл ладонью по лицу. Пальцы мелко дрожали, на коже остался едва заметный влажный след.       Ещё раз окинул взглядом помещение: тело у стены, разбитое лицо, сломанные в нескольких местах руки, капли крови на кафеле. Запомнил, зафиксировал — по старой привычке: мало ли… Вдруг потом спросят. А может, и не спросят.       Дверь щёлкнула тихо, почти неслышно. Жан вышел в коридор. Один шаг, второй — он шёл сквозь толпу, машинально лавируя между танцующими телами, не замечающими никого и ничего вокруг. В голове крутились обрывки мыслей — будто кадры из старого фильма, мелькающие на краю сознания.       Мир качнулся. Он выпрямился, расправил плечи. Закурил, залихватски лязгнув трофейной зажигалкой. В груди предательски булькнуло — похуй. Он через силу вдохнул едкий табачный дым и двинулся вперёд по коридору — твёрдо и уверенно.       «Марко отомщён. Наконец‑то. Дурь Флока больше никому не угробит жизнь…» Мысль скользнула и растворилась, уступив место другой.       «Эрен… сядет. Документы, улики, показания… Столько возни ещё со всей этой ебаторией…»       Перед глазами всплыло лицо Микасы — бледное, напряжённое, с этими её вечно тревожными глазами. «Жаль её. Не заслужила такого. Слишком хорошая, слишком добрая для всего, что на неё вывалилось…»       Жан почувствовал, как какая‑то странная пелена накрывает сознание — мысли стали вязкими, будто застряли в сиропе. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на выходе. Неоновые огни слегка подрагивали, расплывались по краям.       Ещё одна мысль промелькнула, будто ускользающая тень: «А над чем всё-таки Марко работал перед смертью? Что успел раскопать? На кого? Кто у него в квартире пошерудил? Так и не выяснил. Хорош детектив, твою-то мать… Может, прав был старый пердун Шадис?»       Вопросы оставались без ответов, утопая в окружающем его гомоне.       В висках стучало — негромко, но настойчиво. Дыхание чуть сбилось, шаги, кажется, стали менее уверенными. Он одёрнулся: нехрен тут… Всё в порядке: он наказал тех, кто был виновен. Это главное.       «Кстати, о главном…» — подумал он, чувствуя, как изнутри по телу расползается липкий, знобящий холодок. — «А ордер‑то Пиксис выписал? А то дедушка старый, мало ли…»       С каждым шагом ноги тяжелели, а свет неоновых ламп тускнел. Где-то снаружи выла полицейская сирена — звук пронёсся мимо сознания, как сквозняк. Жан толкнул дверь клуба и шагнул в ночную прохладу, растворяясь в темноте улицы.