Налево

Зимы в Филадельфии сложно назвать морозными. За последние несколько лет не выпадало достаточно снега даже для того, чтобы слепить добротного снеговика, им с Мэтти так и не удалось. Но эта зима с порога обещала быть холодной. На дворе октябрь, а воздух трещит от мороза так, будто сейчас самый разгар января. Майк дышит на ладони и трёт их друг о друга, согревая. Над городом нависает холодная тёмная ночь. Небо заволочено облаками, даже фонари по ощущениям светят не так ярко. Майк стоит у капота патрульной машины, слушает звенящую тишину вокруг него, выпускает в воздух облачка сизого пара. На днях у него был разговор с сержантом Хоффманом, работающим в дневном патруле. Разговор этот сложно было назвать приятным, Майк раз за разом прокручивал его в голове. Они говорили о деньгах. Их отдел готовился к облаве на одного крупного наркоторговца. Капитан и детективы бегали на ушах, отбивая это дело у ФБР и УБН, федералес хотели забрать все лавры себе, но капитан позицию отстоял. Главным назначили Хоффмана, и тот подошёл к Майку похвастаться этим. Он намекнул о том, что на облаве наверняка наткнутся на большую кучу зелёных. И никто не узнает, сколько их будет. Майк передёрнул плечами, вспоминая о том, какое странное выражение лица тогда у Хоффмана было. Слишком задумчивое. Слишком мрачное. Он понял, что думает об этом уже достаточно долго и решил оставить эти мысли. Поднял голову, закрыл глаза и вновь внимательно прислушался к тишине ночи. Сегодня он в патруле один. Грег приболел, холодная погода всегда валила его с ног осенью. Майк был даже рад впервые за долгое время выйти в патруль в одиночестве. Не сказать, что Грег ему сильно досаждал разговорами, но хотелось иногда побыть одному. Обмозговать всякое. Офицер даже скучал временами по далёким от него ночам дорожной службы, которые выпали на самое начало его полицейской карьеры. С тех пор он никогда не был один. — Сорок восьмой, с угла тринадцатой и Вуд поступил вызов о семейном происшествии, приоритет второй, — заговорил передатчик. Майк поморщился, он прекрасно знал о чём речь, и что за семья живёт по этому адресу. Он вернулся в машину, поднял рацию и коротко ответил: — Понял вас, диспетчер. Выезжаю. Крутанул ключ в зажигании. Полицейский Форд зарычал двигателем, потарахтел немного, разогреваясь, после чего мягко тронулся с места. Майк, поразмыслив, решил включить сирену и проблесковые огни, после чего дёрнул передачу и отправил машину мчать по ночным улицам. До места добрался за пять минут, дорогу он знал хорошо, наверное мог бы и с закрытыми глазами доехать. Полицейский Форд остановился напротив узкого пятиэтажного здания, принадлежавшего трущобам бедного района. Здесь постоянно что-то происходило, но сильнее всего выделялась одна семья. Или не семья, сложно сказать. За те многие разы, что они с Грегом приезжали сюда, Майк так и не понял, кем они приходились друг другу. Офицер вышел из машины, поёжился на морозном воздухе, поднялся по ступенькам крыльца. Из окна на втором этаже до него доносился голос виновного в этом "семейном происшествии". Майк поморщился, он уже знал, чем всё кончится. Внезапно это пробудило в нём волну горючего липкого гнева. Ладони его сжались в кулаки. Дверь ему открыл Гордон Финч. Это был огромный мужик, напоминающий Бо Свенсона лицом и опухший от воды труп — телом. На вид в этом верзиле было килограмм сто, не меньше, его тяжёлые как кувалды руки безвольно висели вдоль туловища, Майк заметил, что костяшки покраснели от крови. Не его крови. Офицер стиснул зубы и поднял на Финча глаза. — Опять вы? — начал он с порога, обдав офицера запахом перегара и вонью давно немытого тела. — А чёрный где? — Мистер Финч, — процедил Майк, удерживаясь от того, чтобы наморщить нос, — вы знаете, зачем я приехал. — Да знаю я, опять кто-то из этих мразей за стенкой на меня настучал. Однажды я узнаю имя этого стукача и сверну ему шею! — Горди, а никак иначе Майк его и не называл, махнул рукой и отступил, впуская полицейского в квартиру. — Проходи, чо уж. Она в ванной. Офицер смерил его взглядом и шагнул внутрь. Квартира выглядела ещё более разорённой, чем обычно. На полу сияли осколки от бутылок и разбитой посуды, валялся мусор. Пахло затхлостью, перегаром и чем-то протухшим. Майк прошёл вглубь, слыша как под ногами хрустит стекло, а за тонкой стенкой хрипло гудит старый холодильник. Горди, громко вздохнув и грязно выругавшись, сел на жалобно скрипнувший диван и включил телевизор. Его полное безразличие к учинённому им беспорядку резко контрастировало с тем смутным и горячим, что медленно закипало в груди Майка. Офицер подошёл к двери в ванную и тихо вдохнул, готовясь к разговору с Рут. Постучался, услышал робкое "входите" и открыл дверь. Рут лежала на кафельном полу в душевой, укрытая сорванной с реле шторкой. Она успела смыть с лица кровь, но из носа ещё натекало, и по полу расплывались розоватые разводы. Майк почувствовал, как сердце его сжимается. — Офицер Эрмантраут, — девушка подняла на него глаза и судорожно дёрнула на себя шторку, прикрываясь. Майк оглянулся на Горди, тот сидел на диване и пялился мутным взглядом на экран. Телевизор орал на всю квартиру голосом спортивного комментатора, в руках у мужика уже лежала бутылка пива. Офицер шагнул в ванную и прикрыл за собой дверь. Он снял с крючка полотенце и протянул его вперёд, стараясь не смотреть. Когда девушка завернулись в него, он подошёл ближе и наклонился к ней. — Рут, так больше не может продолжаться, — он заглянул в её тёмные глаза, она испуганно смотрела на него в ответ, — вы должны написать заявление. — Вы же знаете, что я не могу, — голос её сразу же задрожал, она теребила пальцами уголок полотенца, и Майк увидел назревающие на тоненьких запястьях синяки, — если Горди узнает, он... Вы же знаете какой он. Даже если удастся, его ведь могут выпустить под залог, и тогда... Я не могу. Даже если не выпустят, он ведь может сообщить в миграционную полицию. — Если вы не напишете заявление, всё может закончиться ещё хуже, — Майк осторожно взял её за плечи, — вы не останетесь одна, я помогу вам. Обещаю, вы не останетесь без защиты. Почувствовав его касание, она не выдержала и тихо заплакала, уткнувшись Майку лицом в грудь. Он положил ладонь ей на спину и замер, пытаясь унять дрожь в руках. Рут вызывала в нём сильное, почти болезненное желание защитить её и тех других, к которым он уже или ещё не приехал. Сейчас, когда Грега рядом не было, Майк позволил себе смелость давать обещания. Хотя умом и понимал, что обещания эти выполнить не сможет. Потому что Грег вернётся и скажет, что Майк взял на себя слишком многое. И потому что Рут права. За годы жизни в Америке она так и не смогла добиться гражданства, и Горди брал из этого всё. Горди и такие как он. Майк знает, что закон на их стороне. Он мягко отстраняет девушку от себя и отступает. — Я увезу его, а вы подумайте о том, что я вам говорил, — он заставил себя посмотреть ей в глаза. Её взгляд красноречиво говорит о том, что она не верит его обещаниям. Она не знает, что если Майк продолжит настаивать, то какой-нибудь ушлый адвокат сочтёт это за давление на свидетеля. Не знает, но чувствует, что помощи не будет. Девушка поджимает губы и коротко кивает. Она не осуждает Майка за его бессилие, но проще от этого не становится. Офицер отворачивается и выходит в гостиную, Горди ждёт его на диване, за время разговора он уже успел выпить две бутылки пива, и теперь его глаза не выражают ничего. — Мистер Финч, — зовёт его Майк, тот отзывается не сразу, — вы должны проехать со мной в участок. — Ага, — Горди ухмыляется, — только поссу сперва. Он поднимается и, пошатываясь, бредёт в сторону ванной. Огибает Майка, толкая его плечом, Рут тихонько прокралась мимо них в спальню, она прикрыла за собой дверь. А вот Финч дверь закрывать не стал, и офицер мог слышать, как тот шумно облегчается. Это вызывает в нём новую волну гнева, смешанного с отвращением и усталостью. Он отстранённо думает о том, что ему снова нечего будет рассказать Мэтти о том, как прошла смена. Возможно стоило познакомить сына и с этой стороной полицейской службы, но Майк понимает, что к этому разговору он не готов. Он сам не понимает эту сторону достаточно. Когда Горди наконец выходит, Майк уже привычно надевает на него наручники, зачитывает права, выводит к машине. В последний момент оборачивается на дом, в одном из окон испуганно мелькает лицо, дёргается штора. Жильцы тайком наблюдают за ним, им исход тоже уже известен. Майк знает, что они там, стоят и смотрят. Ему становится не по себе. — Ну и холодрыга, — стонет задержанный, — давай грузи меня уже! Офицер поворачивается к нему. Он хочет огрызнуться, но не может себе этого позволить. Поэтому молча подчиняется и открывает Финчу дверь. Тот, кряхтя, протискивается в салон, подвеска Форда проседает от его веса. Майк садится за руль, хочет поднять рацию и предупредить участок о том, что везёт задержанного, но Горди его отвлекает: — Может музычку подрубишь, а? — Нам нельзя слушать музыку во время патрулей. — Дружок твой где? Майк не отвечает. Он ведёт машину по ночным улицам, упрямо смотря вперёд. Сам того не желая, вновь вспоминает Хоффмана. Тот пришёл в их участок недавно, меньше года назад. И он сильно отличался от остальных. Он напоминал волка, случайно оказавшегося в своре гончих. Такой неправильный. И в то же время, было в нём что-то, что Майка притягивало. Его непоколебимость, с которой сержант принимал решения, начиная действовать тогда, когда другие сомневались. Поэтому капитан его и выбрал. Знал, что для облавы Хоффман годится лучше остальных. А может Хоффман как раз правильный? Думать об этом Майк не решается. Слишком много крамолы скрывается за этими размышлениями. Ему хватило этого ещё во Вьетнаме, тогда сомнения в правильности его действий раздирали его разум на части. Он едва не потерял себя и то человеческое, что в нём было, когда подошёл к черте. Когда позволил себе решать, где пролегает граница. Сейчас он себе этого не позволит. Не позволит. — О, Дэнни Бой, о Дэнни Бой! — вдруг раздаётся с заднего дивана. — Я так тебя люблю! Горди внезапно начинает петь, немузыкально растягивая слоги и путая слова. Глаза его закрыты, машину наполняет запах перегара и вонь немытого тела. Майк мягко опускает ступню на педаль тормоза и осторожно вдавливает её в пол. Полицейский Форд останавливается перед перекрёстком. Горди этого не замечает, он хрипло тянет ещё пару строк, после чего всхрапывает и роняет голову на грудь. Майк смотрит на него через зеркало заднего вида. Он не может оторвать от него глаз. Ему становится тяжело дышать из-за повисшей в салоне вони, и он открывает окно. Затем, немного подумав, вынимает из бардачка пачку сигарет, оставленную одним из прошлых задержанных, и выходит с ними на улицу. Он не курил уже почти двадцать лет. Завязал сразу после Вьетнама. Сейчас же он поджигает сигарету, и её свет согревает его лицо. Пытаясь отвлечься, он думает о том, кто оставил пачку в их машине. Это был парень-воришка, молодой совсем. Сигареты, скорее всего, тоже ворованные. Майк усмехается, думая об этом и о том, как сильно парнишка отличается от того, кто сидит в машине сейчас. Он был вежлив и весел. Понимал, что копы делают свою работу и зла не держал. Усевшись на задний диван, парниша стал рассказывать о том, что красть начал из-за нужды, а продолжил по привычке и из злости на тех, кто владел всем, слишком сильно возвышаясь при этом над остальными. «Если я вижу мудака, который, сидя в понтовой тачке, бросает мусор на тротуар или грубо общается с теми, кто этого не заслужил, — рассуждал он бодрым голосом, пока напарники везли его в участок, — я мимо не пройду. Вы, ребят, может и не понимаете меня, но правда за мной». Майк даже жалел о том, что тот попался. И наказание, по мнению Майка, ему дали слишком суровое. За рецедив, за мнимую легкомысленность, показательное. Шесть лет тюрьмы. Офицер сомневается в том, что из тюрьмы парень выйдет тем человеком, каким его хотело бы видеть общество. Длинными ночами, и когда настроение у него ни к чёрту, Майк думает о том, что надо было паренька отпустить. Он отбрасывает окурок, которое долгое время томил в руке. Оборачивается и смотрит на полицейский Форд. Тот стоит перед перекрёстком, мягко отблескивая сине-белым корпусом. На двери красуется эмблема Филадельфийской полиции. Майк сверлит её взглядом и вдруг чувствует, как на него наваливается мучительная, почти болезненная усталость. Он покачивается, делая к машине неуверенный шаг. Наверное это всё из-за никотина, убеждает себя Майк. Или же он просто устал. Устал от сомнений, от бессилия. От Хоффмана, возникающего перед глазами, от Горди, Рут, сына, который заглядывает в его лицо с надеждой услышать очередную историю о героической службе. Майк садится на водительское сиденье, хлопает дверью и сжимает руль руками. Впервые за почти двадцать лет работы в полиции он думает об увольнении. И эта мысль одинаково видится ему и привлекательной, и пугающей. Майк отстранённо тянет руку к груди и касается значка. Он мог бы сдать его этой же ночью. Сложить оружие, вернуться домой и наконец выспаться. Значок холодил его пальцы металлом. Офицер ухватился за него, но снять не смог. Вспомнил о Рут. И о тех других, что сидели и ждали его в тёмных квартирах. С ужасом, с надеждой, с оружием. И Майк знает, что они никуда не денутся. Он мог бы сделать вид, что это его не волнует, но это было бы ложью. А лгать себе он устал. Он опускает руку и возвращается за руль. Ключ зажигания мелодично звенит в тишине салона. Горди тихо спит на заднем диване, в машине стало свежее, от Майка ещё пахнет сигаретным дымом. Он поднимает глаза и смотрит на перекрёсток. Улица пустынна и темна. Она молча ждёт его действий. Серый, покрытый изморозью асфальт так и просится под колёса. Форд утробно рычит двигателем, оттолкнувшись подвеской, трогается с места и скользит к перекрёстку. Он поворачивает налево, отклоняясь от маршрута, выходит на шоссе, мчится вперёд. Майк гонит его на окраину, там сворачивает на просёлочную, затем уводит в поля. Форд скачет по ухабам, Горди просыпается, громко сетует на манеру езды, но не оглядывается, не понимает, что привычный маршрут изменён. Загнав машину вглубь просторного поля, Майк останавливается и, хлопнув дверью, выходит. Он открывает заднюю дверь, наводит на задержанного пистолет. Горди долго смотрит на него пустыми глазами. Смысл происходящего доходит до него только тогда, когда в тишине равнины раздаётся звонкий щелчок предохранителя. — Ты что творишь, легач? — Финч вперяет в него осоловелый взгляд, в котором медленно разгорается страх. — Чо удумал? — Выходи, — коротко командует Майк, в голосе его звенит металл. — Куда? Офицер не отвечает. Он стоит и ждёт, пока мужик не подчинится. Тот зябко передёргивает плечами, медленно, оглядываясь на машину и водителя, выползает на морозный воздух. Понуро бредёт в сторону далёких городских огней. Останавливается метрах в двадцати от машины и, сам, без команды, отпускается на колени. Майк смотрит на него бесцветным взглядом. — Я её больше не трону, — голос Горди дрожит, — да я же и сам не хочу её бить. Мне это кайфа не даёт, просто она такая... Специально меня выводит, я ей сто раз говорил, чтобы не... Она постоянно делает это. Она сама! Финч оказывается на удивление сообразительным, Майк видит, что он протрезвел, что взгляд его наполнен чистым ужасом. Офицер чувствует, как руки его начинают дрожать. Унимая дрожь, стискивает зубы до хруста в челюсти. Он призывает на помощь Майка из джунглей, который нажимал на спусковой крючок без преодоления, без чувств. — Пожалуйста, — скулит Горди, — я сделаю всё, что попросишь! Я уеду, я всё, что попросишь сделаю. Майк не отвечает, и тогда Горди начинает орать, звать на помощь. Его крики прерываются ударом приклада, последним отчаянным воплем и, наконец, жалобными рыданиями. Воздух наполняет запах крови и дерьма. Офицер смотрит на него не отрываясь. За свою жизнь он уже убивал столько, что перестал считать. Стрелял, когда стреляли в ответ, или наводил на человека снайперскую винтовку и нажимал на спусковой крючок, чувствуя в ответ лишь отдачу от выстрела. То, что он хотел сделать сейчас не похоже ни на что из этого. Это настоящее убийство, и Майк не спрашивает себя, готов ли он к нему. Тишину ночи разрывает грохот, звук мягкого удара тела о землю теряется в его эхе. Майк отпускает руку с дымящимся пистолетом вниз, поднимает лицо к чёрному беззвёздному небу и закрывает глаза. Вдыхает, слушая звон в ушах. Стоит, не двигаясь, до тех пор пока холод не касается его, вынуждая поёжиться. Это маленькое движение пробуждает его. Он резко опускает глаза на тело и чувствует, как сердцебиение ускоряет свой ритм. Майк вынимает из кармана платок и поспешно обтирает им пистолет. Затем снимает с Горди наручники, проходится по ним платком и возвращает на пояс. Педантично вытирает те места, которых Финч касался в машине. Неожиданно для себя, он прекрасно знает, что дальше делать. Тело он прячет под ворохом мёрзлого силоса, решая вернуться за ним позже. Возвращается в машину и, бросив на бесформенную кучу последний взгляд, уводит Форд прочь.