(не)удачный дубль

Гостиничный холл встречал гостей весьма радушно, подарив желанную прохладу, создающую явный контраст с душной улицей. Высокие потолки с лепниной уходили ввысь, а под ногами раскинулся гигантский персидский ковёр с витиеватыми узорами, удачно приглушавший шаги. Массивная стойка ресепшена из тёмного полированного дерева блестела в свете хрустальных люстр, каждая из которых рассыпала вокруг россыпь бликов. За окнами, задрапированными тяжёлыми шторами, угадывался шум мегаполиса, но здесь, внутри, царила благоговейная тишина, изредка нарушаемая джазовыми нотами из бара. Эффи Тринкет, поправив безупречную причёску — светлые локоны лежали идеальной волной так, что ни одна прядь не выбивалась из строгой композиции, — подошла к стойке ресепшн с улыбкой, отточенной за десять лет в медийной тусовке. Её туфли на высоком каблуке едва слышно стучали по мраморному полу. — Добрый вечер. Бронирование на Тринкет и Эбернети. Два номера, люкс, предоплата подтверждена. Портье — молодой парень с неестественно прямой спиной — застучал по клавиатуре. Стук становился всё медленнее, а его лицо приобрело оттенок, который Эффи обычно называла «цветом приближающейся катастрофы». — Мисс Тринкет… — он что-то неразборчивое промямлил. — Похоже, произошла ошибка в системе. Ваше агентство подтвердило бронь, но отель… нас только что приобрела новая сеть, и все старые заявки… — Говорите по делу, — голос Хеймитча Эбернети, низкий и чуть хрипловатый, прокатился по холлу как раскат грома. Он стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы потёртой кожаной куртки, и выглядел так, будто его притащили сюда насильно. Это было почти правдой. — Свободен только один номер. «Президентский люкс» на двоих, — выдавил портье, нервно сглотнув. Тишина повисла. Эффи медленно повернулась к Хеймитчу. Её безупречная улыбка на мгновение исчезла, но тут же вернулась на место — ещё более ослепительная, чем прежде. Она посмотрела на Хеймитча. Он одарил её ответным взглядом. В глазах Хеймитча — тёплых, серых, с вечной усмешкой в уголках — мелькнуло что-то, что простой прохожий принял бы за раздражение. Только Эффи знала, что это был азарт. — Это исключено, — отрезала она. — Мы коллеги. У нас в шесть утра первый съёмочный день. Я не могу… — Мисс, по всему городу фестиваль независимого кино. Я недавно обзвонил всё, что можно. Свободных номеров нет в радиусе ста километров, — торопливо добавил портье. Хеймитч подошёл ближе и наклонился к её уху: — Эффи. Мы взрослые люди. Одна ночь. Я сплю на диване. Ты делаешь вид, что тебя тошнит от моего существования. Пресса получает очередной слух, который мы опровергнем через менеджеров. Идёт? — Меня тошнит от твоего существования, не надо делать вид, что мы лучшие друзья, когда мы просто коллеги, — прошептала она в ответ, но ключи от номера взяла. Портье выдохнул с облегчением, догадываясь, что чудом избежал скандал. Его пальцы, всё ещё сжимавшие карточку‑ключ, разжались, и он вытер испарину со лба. Хеймитч усмехнулся, засунул руки в карманы куртки и лениво двинулся к лифту. — Тогда идём, коллега, — бросил он через плечо. — Надеюсь, в этом «президентском» есть виски. И крепкий диван. Эффи поправила сумочку на плече и последовала за ним, стараясь не замечать любопытных взглядов персонала.

***

Номер оказался гротескно‑роскошным. Хрустальные подвески люстры отбрасывали на стены узоры, похожие на паутину. Огромная кровать с балдахином выглядела как декорация к фильму, в котором они начинали завтра сниматься. Это был психологический триллеруо паре, запертой в горнолыжном шале во время снежной бури. Видимо, ирония судьбы имела скверное чувство юмора. Эффи скинула туфли у порога и прошла босиком по полу, и мягкий ковёр, словно мох, пружинил под ногами. Хеймитч наблюдал за ней из дверного проёма, прислонившись плечом к косяку. В полумраке торшера его лицо казалось высеченным из камня и лишённым маски, которую он надевал на публике. — Я принимаю душ первая, — предупредила Эффи, не оборачиваясь. — Даже не думал спорить, принцесса, — усмехнулся Хеймитч. Она заперлась в ванной, прислонилась лбом к прохладному зеркалу и посмотрела на своё отражение. Розовое платье‑футляр, идеальный макияж — маска, не менее искусная, чем у Хеймитча. Под ней билось сердце, которое уже два года синхронизировалось с ритмом Эбернети. Два года тайных встреч, украденных поцелуев в гримёрках, жаркого секса, переписок в три часа ночи, когда весь мир спит, а они обсуждают, насколько абсурдна их ложь. Хеймитч и Эффи встречались. И это была настоящая связь, а не просто «интрижка» и не «дружба с привилегиями». Они встречались по‑настоящему. С долгими завтраками по воскресеньям, с его привычкой красть её заколки для волос, чтобы побесить, и с её манерой перебирать его рок‑кассеты, пока он варит кофе. Эффи провела ладонью по зеркалу, словно стирая невидимую пелену. В отражении она видела не безупречную Эффи Тринкет, звезду красных дорожек, а ту, кем была на самом деле — женщину, которая любила Хеймитча Эбернети так, как не любила никого прежде. И эта любовь была одновременно её силой и её слабостью. «Сколько ещё мы будем прятаться?» — подумала она, и в груди защемило от этой мысли. Но пресса? Гребные журналисты сожрали бы их заживо и не дали спокойно шагу ступить. «Скандальный роман! Хеймитч Эбернети — вечный холостяк и любитель виски — связался с железной леди Голливуда!» Таблоиды и без того растиражировали дюжину их совместных фото с вопросом: «А что, если?». И каждый раз их пиар‑команды выпускали опровержения в стиле «Они просто друзья, которые время от времени ненавидят друг друга. Многолетнее творческое партнёрство». А на деле все это — чушь собачья. Вода из душа зашумела, скрывая звук её прерывистого дыхания. Эффи закрыла глаза, позволяя тёплым струям смыть не только макияж, но и все дурные мысли.

***

Когда Эффи вышла в пижамной шёлковой сорочке, с мокрыми волосами, закрученными в полотенце на макушке, Хеймитч сидел на краю той самой огромной кровати. Без куртки, в одной чёрной футболке, обтягивающей широкие плечи. В его руке был зажат стакан с чем‑то янтарным. — Правила, — сказала она, поднимая указательный палец. — Ты на диване. Я ставлю границу из подушек на всякий случай. Ты не храпишь. — Я не храплю. — усмехнулся он. — Ты храпишь, Хеймитч. — возразила Эффи, — Я слышала это много раз. Он ухмыльнулся. И на губах появилась та улыбка, которую она видела только, когда они оставались наедине, подальше от любопытных глаз. — Ты следила за мной, пока я спал, Тринкет? — все не унимался Хеймитч. — Боже, дай мне сил, — Эффи закатила глаза. Он поставил стакан на тумбу и быстро преодолел расстояние, разделявшее их. Теперь Хеймитч стоял напротив. Слишком близко для «коллег», но недостаточно для тех двоих, которые целовались на прошлой неделе в лифте отеля после вручения премии «Золотой глобус». — Эффи. — позвал её Хеймитч. — Что? — она внимательно посмотрела на него, ожидая продолжения. — Твоё полотенце падает. — просто заметил он. Она вскинула руку, но поздно — тюрбан сполз на плечи, и волосы рассыпались влажными прядями по спине и груди. Хеймитч ласково усмехнулся, наблюдая за раздражением Эффи. В фильмах‑триллерах, в которых они снимались, такие моменты обычно предшествовали убийству или страстной сцене. В реальной жизни они ознаменовали крах всех баррикад. — Я скучал, — признался он. — Три недели. Съёмки в Нью‑Йорке. Твои интервью в Лос‑Анджелесе. Этот дурацкий запрет на звонки после одиннадцати, потому что кто‑то из нас боится, что менеджер увидит список вызовов. — Это была твоя идея, — её голос дрогнул. — Потому что ты этого хотела. — Хеймитч провёл ладонью по своим коротким волосам. — Но знаешь что? У нас один номер. Папарацци остались внизу, в баре. Слухи о нас всё равно уже везде. Какая разница? — Репутация. — напомнила Эффи, глядя на него. — У нас, Эффи, репутация актёров, у которых лучшая экранная химия десятилетия. А может… — он накрыл её ладонь своей — нам пора перестать играть ради других? Эффи стояла, чувствуя, как каждая клетка тела кричит «да». Они в самом деле затянули с этим. Два года ускользающих касаний под столом на пресс‑конференциях, два года объяснений «почему мы уходим с вечеринки одновременно», два года лжи, которая достала. — Хеймитч, — прошептала она. — Эффи, —он произнес её имя так, словно это означало, что у них все получится. Поцелуй вышел не голливудским — не на фоне красивого заката. Он вышел настоящим: голодным, с привкусом виски и её помады, с его руками, скользнувшими ей на талию, и с её пальцами, вцепившимися в его футболку. Кровать оказалась слишком близко, потому что они упали на неё, не разрывая поцелуя, и все подушки, та самая «граница», полетели на пол. — Нас наверняка видели, — выдохнула она ему в губы, когда он потянулся к выключателю торшера. — В смысле? — не понял Хеймитч. — Окно. — Эффи кивнула на панорамное стекло. — Вид на город. И если где‑то есть чёртов телеобъектив… Хеймитч посмотрел туда, потом на Эффи и рассмеялся. — Эффи. Дорогая моя. Мне плевать. Эти слова — особенно «дорогая» — Хеймитч никогда не говорил при людях. — Мне тоже, — призналась Эффи. И было не так страшно, как казалось раньше.

***

Хеймитч и Эффи проснулись из-за того, что телефон вибрировал как сумасшедший. Сначала ее айфон последней модели. Потом его смартфон, узнавший лучшие времена. Потом оба одновременно. Эффи, щурясь от утреннего солнца, которое безжалостно лилось в панорамное окно, потянулась к телефону, лежащему на тумбочке, и быстро пролистала все уведомления. Семьдесят три сообщения. Сорок два пропущенных. Аккурат поверх её руки легла ладонь Хеймитча, он читал через её плечо, обнажённый по пояс, со следами её ногтей на спине. Первое сообщение от агента: «Твою мать, Тринкет. Вы вчера не опустили шторы». Второе: «Вы целовались. Полчаса. У окна. Это опубликовали три мировых таблоида и TMZ». Третье: «Мы не будем это комментировать, но ваш рейтинг вырос на 200 % за ночь». Эффи медленно опустила телефон. Хеймитч забрал его, прочитал остальное сам. Выражение лица стало серьёзным — таким, каким она видела его только раз, когда он получил звонок о смерти матери. — Прости, — сказал Хеймитч. — Я вчера… мне правда было плевать. Но я не подумал о тебе. О том, что ты не хотела… — Хеймитч, — перебила его Эффи. Она села на кровати, простыня сползла, но ей было всё равно. — Я сказала «мне тоже плевать». Это был совместный выбор. И я рада, что все случилось именно так. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял её айфон, открыл камеру, прижался щекой к её скуле и сделал селфи. Заспанные, но счастливые физиономии смотрели на них. — Что ты делаешь? — поинтересовалась Эффи. — Выкладываю в свой instagram. С подписью: «Слухи оказались правдой. Всё остальное расскажем в интервью. А пока — мы счастливы. Подпишитесь на наш совместный канал». Эффи выхватила телефон, но было поздно. Пост ушёл в мир. Через тридцать секунд появились первые лайки. Через минуту — комментарии коллеги из их прошлого фильма: «Я ЗНАЛА. ПОЗДРАВЛЯЮ, ЛЮБИМЫЕ ИДИОТЫ». Через пять минут — общий счёт просмотров перевалил за миллион. — Ты чокнутый, — Эффи рассмеялась, — Этот поступок круче, чем твои слова про наши неудачные дубли в прошлом посте. — Ты меня любишь за это, — Хеймитч обнял ее, медленно целуя. Где‑то внизу, у входа в отель, уже собирались папарацци, фанаты и просто любопытные зеваки. Ассистенты метались с кофе и планами антикризисного пиара, который уже не нужен. Режиссёр их нового триллера переписывал сценарий, добавляя красок любовной линим, ибо химия между актерами, помноженная на столь откровенное признание, была слишком хороша, чтобы не использовать. А в номере 817 отеля «Метрополь» двое актёров, которые слишком долго притворялись, наконец‑то перестали играть. И мир, кажется, был не против.